You were far, i was falling

Тело ломит. Чонвон прожил достаточно в этом мире, чтобы понять сразу к чему все идет, однако нельзя. В школе наступила пора пробных экзаменов, которые сдавать должны все до одного. Учителей не волнует хочешь ли ты в дальнейшем продолжить обучение, или тебе хватит самого обычного школьного аттестата, а мама попросила уделять урокам чуть больше внимания. Ее слово для Чонвона — закон, поэтому график был составлен не самый удобный. Конечно, устраивающий (почти) всех и обязательно очень плотный. От этого и сложный безумно. Чонвон перестал чувствовать свое тело на четвертый день после начала «новой жизни». Теперь жизненный цикл состоит из замкнутой цепочки «школа-занятия с нуной-работа», в выходные вместо всех трех разновидностей рода занятости — работа. Чонвон нагружает себя как может, а на взволнованные просьбы Джейка и мамы об отдохнуть только машет рукой. Все в порядке. Чонвон в порядке. Он давненько уже к такому привык, а жаловаться не любил никогда. Знает, что его проблемы за него решать не будет никто, а так будет не всегда. Как и во всех известных ему сказках, черная полоса обязательно завершится, и он когда-нибудь сможет, наконец, отдохнуть. Но не сейчас. Сейчас сил хватает только на то, чтобы ответить на звонок Джейк-хёна, который опять не спит, дожидаясь пока Ян дойдет от работы до дома. Просить его просто ложиться спать и не беспокоиться — бесполезно. Джеюн, кажется, по отношению ко всем своим близким относится, как курица-наседка. — Привет, я живой, — Чонвон тараторит, будто наперегонки, чтобы с той стороны мобильника его не успели завалить вопросами. В динамике слышится тяжелый вздох. — Все в порядке, хён, я буду дома через полчаса. — Мне не нравится, что ты так сильно себя загружаешь, Чонвон, — строго говорит — цитирует будто слова мамы — Джеюн. И Чонвону не то, чтобы плевать на переживания близких людей, однако с бушующими внутри эмоциями он совладать может только так. Только так может укротить навевающую тоску и невеселые мысли. Рюкзак спадает с плеч на пластиковое сиденье на автобусной остановке, Чонвон — за ним. Телефон крепко зажат между ухом и плечом, не совсем удобно, но другого выбора нет, когда руки заняты растиранием предплечий, по которым от прохладного воздуха бегают мурашки. Чонвон ежится, будто от промозглого ветра, и крепче кутается в пуховик. Скорее бы наступила весна. Чонвон уверен, что с ее приходом ему полегчает тоже. — Ненавижу эти дурацкие пуховики. — бурчит он себе под нос, ни к кому не обращаясь конкретно. Джеюн, однако, его слова видимо слышит. — Хочешь, я попрошу Хисына забрать тебя? Переночуешь у нас? У нас. С одной стороны это звучит очень мило и приятно, Чонвон счастлив за Джеюна, счастлив, что ему с Хисыном комфортно. С другой же — непривычно. Потому что еще две недели назад Чонвон увидел, как Шим вздрогнул всем телом, встретившись взглядом с тем, от кого бежал долгое время. Ничего не изменилось с тех пор, как Пак Сонхун разбил сердце Джейку, боль близкого Чонвону человека не утихла, и Ян не хочет, чтобы в порыве злости или ведомый болью Джеюн причинил боль и окружающим себя людям. Хисын этого не достоин, не после всего, что сделал для Шима. Просьба Сонхуна и дальнейшие действия Чонвона, находящегося в так называемом неведении, сделали Джейку больно. Как понял сам Ян, в тот день имело место быть разговору. Довольно серьезному и болезненному. Настолько, что по возвращению с террасы, он не застал ни Джейка, ни Сонхуна за столом. А уж когда вернулся и сам именинник, Чонвон будто и позабыл о собственных душевных скитаниях, полностью концентрируясь на бесконечной печали, отражающейся в глазах лучшего друга. Он чувствовал вину. За то, что не догадался разузнать о причине раздора двух парней. За то, что ненамеренно сделал им обоим больно. За то, что причинил вред человеку, который даже после этого продолжал оставаться рядом и заботиться. Чонвон Джейка не заслуживает. Никого из них не заслуживает. — Не стоит, хён, мой автобус скоро приедет. — Чонвон, половина второго ночи… — Хён, — с нажимом просит Чонвон. — Все в порядке, не волнуйся. — Какой же ты упрямый! Чонвон слышит раздражение и нотки зарождающейся злости в голосе старшего. Устало прикрывает глаза, задумываясь. Старается не допускать мыслей об окружающих его проблемах и недоделанном домашнем задании. О том, что завтра в шесть утра прозвенит будильник, и нужно будет собираться в школу, и никто не спросит у него не хочет ли он поспать еще немного и прогулять разочек. Потому что ему нельзя, потому что он и так пропустил слишком много всего. Но Чонвон устал, ему неинтересна учеба и все эти серьезные дела, которые все люди делают после завершения университета. У него есть цели на жизнь, и самая главная среди них — не стать обузой для мамы и сестры. Кто будет оплачивать ему обучение в университете, пока он будет просиживать штаны в аудитории, не пропуская ни одну минуту занятия. Ведь за него платят. Жизнь нынче слишком дорогая, и Чонвону на нее нужно сначала накопить. На улице холодно. Начало декабря, как никак. Дурацкие пуховики и замерзшие пальцы. Дрожь по телу и пар изо рта. Чонвон не любит зиму. Не тогда, когда все конечности немеют от холода, а насморк следует хвостиком все несколько месяцев, что длятся морозы. В Корее редко бывают сильные холода, да и синоптики обещали теплую зиму (насколько зима вообще может быть теплой?) в этом году. Но сегодня как будто бы все сговорилось против Яна. — Хён, — млеет Чонвон, стараясь звучать не слишком болезненно. Но голос срывается, а тишина ночной улицы жадно поглощает его голос. Приходится прочистить горло и сказать заново. — Пожалуйста, не волнуйся и иди спать. Вот, мой автобус как раз приехал. Чонвон в открытую вред. Пустынная дорога как была девственно чистой и нетронутой ярким светом машинных фар, такой и осталась. Ничего не изменилось за десять минут чонвонова пребывания на остановке. Деньги на такси тратить не хотелось, заставлять Джейка волноваться не хотелось, с утра никуда идти не хотелось. Домой не хотелось очень сильно. Впервые в жизни Чонвон не хотел видеться с мамой и нуной. Если честно, то прямо сейчас он не хотел видеть никого. Никого, кроме… — Я звоню Хисыну, он заберет тебя. Джейк отключается, оставляя Чонвона растерянно смотреть на потухший экран, усеянный мелкими трещинами. Он не помнит, когда и как эти трещины появились, почти у каждой из них есть своя отдельная история. Чонвон слишком часто ронял свой телефон. Обычно это случалось в процессе работы. И каждый раз создавалось впечатление, что вместе с трещиной на экране мобильника точно такая же образуется у него внутри. В груди с каждым днем все дальше и глубже расползается это неприятное чувство. Будто все идет ко дну. После операции мамы Чонвону начало казаться, будто все налаживается. Казалось, что еще чуть-чуть, и расправить плечи можно будет уже без особого труда. Однако… Почему-то с каждым днем это сделать все труднее и труднее. У Чонвона никогда не было идеальной осанки, но теперь он как будто бы даже и не в силах полностью выпрямить спину. Маме это не нравится. А Чонвону не нравится прямо сейчас то, что веки почему-то вдруг тоже раскрыть не удается.

***

Из раскрытого почти настежь окна темные улицы разглядеть легче. Тонировочная пленка не затемняет то, что и так уже затянуто чернью ночи. Это плюс. Минусом является то, что ветер бьет по глазам неприятно, в уголках накапливаются слезы. Звонок Джеюна и серьезный кивок Хисына в пустоту. Краткий рассказ о том, что по пути стоит заехать за Чонвоном, и непонятная тяжесть в самом центре грудины. Чонсон это тупое волнение ненавидит всем сердцем, но отделаться не может всю свою сознательную жизнь. Глаза судорожно ищут. Несмотря на ветер, на еле освещенные улицы, на застилающий глаза блеск, что в чужих скрывался в тот вечер, сейчас бликами отражаясь от размытой картинки города. Гудки в никуда действуют на нервы. — Попробуй ты. Просит Хисына, не отвлекаясь от разглядывания пустующих дорог, усеянных по бокам скелетами наполовину высохших деревьев. Безрезультатно. Чонвон не отвечает на звонки, словно бы номера всех его знакомых автоматически выделяются красной надписью «СПАМ». Чонсон же корит себя за то, что не додумался попросить у сестры младшего номер. Хоть домашний, хоть мамы. Любой бы сейчас пригодился. Гудки, издающиеся на весь салон из колонок, встроенных в машине, остаются все так же проигнорированными. Чонвон его избегает — это факт, который на виду у всех лежит и который был преподнесен на раскрытых ладонях прямо под нос. Чтобы наверняка, чтобы обязательно всем на обозрение. Но Пак не злится, на Чонвона — точно нет. Только если на себя, за то, что не позволил чужому кулаку встретиться со своим лицом. (кого он пытается обмануть?) В собственных предубеждениях и догадках бултыхаться намного легче, чем смотреть правде в глаза. Поэтому Джей вглядывается в темноту, освещаемую ярким светом машинных фар. Пытается углядеть чуть дальше того, что видит, и на тяжелый вздох Хисына резко просит: — Стой! Останови машину, хён! Плевать на то, что разумнее было бы подъехать на машине чуть ближе, а не бросаться с головой в кромешную темень, не оглядываясь по сторонам, как в детстве учили в школе. Дорогу проходить можно строго только после того, как посмотрел по сторонам и убедился в том, что успеешь. Чонсону главное успеть. Ветер все еще бьет по глазам, и в уголках опять собирается влага — она никуда и не уходила. Но главное — свернувшаяся в клубок фигурка на пустой остановке. Надежда. На то, что тупая тяжесть в груди рассосется. Что Джеюн спокойно ляжет спать, когда получит звонок от Хисына с успокаивающими словами о том, что все хорошо. На то, что это и правда Чонвон. Колени режет резкой болью. По-хуй. Чонсон узнает куртку Чонвона. Руки приземляются осторожно на чужие плечи в попытке не напугать. Аккуратно позвать и сказать, что в машине их ждет Хисын, который отвезет домой. А он, Чонсон, поедет отдельно, пойдет пешком, если того вдруг захочется младшему. Если вдруг тому все еще не хочется Пака видеть. Но ему не отвечают. Ни в первый, ни во второй, ни даже в третий раз. Руки берутся дрожью, но несмотря на это доходят до чонвоного лица. Поднимают к своему, чувствуют жар, исходящий от щек, служат началом паники. Тошнотворный комок образуется в районе солнечного сплетения, глаза судорожно бегают по раскрасневшемуся лицу младшего. Короткий взгляд, брошенный за плечо, служит сигналом подъехать поближе. Чужой рюкзак — довольно тяжелый — повисает на плечах, болтаясь на уровне живота, Чонвон же оказывается на чонсоновой спине. Добежать до машины с ношей на спине не оказывается трудным. Трудным оказывается не поддаться панике, не позволить ей взять контроль над телом и разумом. Умом Чонсон понимает, что Чонвону ничего не грозит больше, не после того, как они его нашли, понимает, что волноваться не о чем, и младшему в больнице легко помогут прийти в себя, что совсем скоро младший откроет глаза и снова не будет с ним разговаривать — ну и пусть, главное, чтобы он был в порядке, — но сердцем… Сердце у Пак Чонсона в этот момент бьется оглушительно громко и истерично. Словно бы скачет из угла в угол, не находя себе места в тесной грудной клетке, просясь наружу. Сердцем Чонсон боится за Чонвона до дрожи в коленях, до накатывающих на глаза слез и до подступающей к горлу паники. А что, если бы они его не нашли…? Хисын помогает открыть дверь и усадить Чонвона на заднее сиденье, Чонсон без раздумий садится рядом с младшим и зачем-то хватает его ледяную ладонь своей. Менеджер, оказавшись за рулем, сразу дает по газам, не медля больше ни секунды. И Пак чувствует благодарность. А можно ли ему? Должен ли он? — Д-джей-хен.? — доносится до его слуха тихое очень. Чонвонов еле слышный шепот прорезает напряженную тишину, заставляя сердце Пака подскочить в груди волнительно и облегченно. Но ненадолго. Потому что как только чонсонов взгляд поднимается к лицу младшего, ресницы почему-то мокнут. Расфокусированный, усталый взгляд, измученное выражение лица, темные круги под глазами, бледная кожа. Чонсону становится не по себе за… За кого? За друга? знакомого? Кем Чонвон ему приходится, почему он так о нем переживает? Буквально месяц назад этот парень казался таким раздражающим, иногда бесячим, когда специально выводил из себя подколами, заставлял злиться и чувствовать себя иногда даже неловко, чтобы самому рассмеяться и сказать, что ему «просто нравится, как ты злишься». Чонсона это выводило из себя, он иногда хотел дать Чонвону подзатыльник, наорать на него, или вообще попросить не называть его лучшего друга своим лучшим другом, а иногда хотелось рассмеяться с недовольного выражения лица или просто глупых шуточек. Иногда с Чонвоном хотелось поговорить по душам или просто проводить с ним рядом чуть больше времени. Потому что рядом с Яном Пак чувствует себя удивительно легко и правильно. Умиротворенно. Так, кто для него Чонвон? — Это я, Чонвон-а, — Джей не отпускает ладони младшего из своей и пытается поймать расфокусированный взгляд своим, чтобы парень не отключался хотя бы, говорил с ним, пока они не доедут до больницы. — Не волнуйся, мы отвезем тебя в больницу, — вторая ладонь зачесывает упавшие на глаза парня волосы назад и ложится на лоб. Чонвон горит, и, кажется, теперь еще и начинает дрожать. — Скоро полегчает. Чонвон прикрывает веки и слабо качает подбородком, давая знать, что услышал. Но говорить перестает, и это еще больше пугает Пака. — Что с ним? — спрашивает Хисын, до этого молчаливо следящий за дорогой. Джей поворачивается к нему, встречаясь взглядами в зеркале дальнего вида, и, кажется, старший читает в его глазах панику. — Успокойся, Джей, все хорошо. — Я не знаю… — Пак мотает головой отрицательно. Потому что ничего не хорошо. Совсем не хорошо. Чонвон полностью ослаб. — Не знаю, хен. Он весь горит… Голос дрожит в такт пальцам и нервно дергающемуся колену, и Пак вбирает в легкие побольше воздуха. Нельзя поддаваться панике, все ведь хорошо. Хорошо же, да? Это обычная простуда, и ничего больше. — Смочи платок какой-нибудь и приложи к его лбу. — строго говорит Хисын и протягивает бутылку воды. Он оказывается более собранным и продуманным, а Чонсон вновь ему благодарен. Безмерно. Словно бы он его, Чонсона, спас. Словно бы Джей имеет право быть благодарным за помощь Чонвону.

***

— Ало? Ян Чонвон, клянусь плакатом Ким Сокджина, я придушу тебя, как только ты придешь домой! Наверное, все же не стоило лезть в чонвонов телефон и отвечать на звонок от его старшей сестры, но Хисын сказал, что поставить близких Чонвона в известность стоит хотя бы для того, чтобы они не переживали. Чонсон согласен и знает, что сделал все правильно, отвечая на звонок, адресованный не ему, однако все еще неловко. И почему-то кажется, что для Чонхи будет тоже. Несмотря на переживания, от услышанного Пак тихо прыскает, находя слова девушки смешными. Угроза таковой совсем не кажется. Но, видимо, это отличительная черта всех в семье Ян — быть супер-милыми. Чонвон тоже… — Чонха, э-э… — Чонсон неловко кашляет в трубку, пытаясь понять, что сказать девушке. Он оглядывается на мирно спящего Чонвона, и сердце вдруг болезненно сжимается при виде осунувшегося лица и капельницы рядом с больничной койкой парня. Пак тяжело вздыхает перед тем, как продолжить. — Привет, это Чонсон… — Чонсон? — в голосе девушки слышится неприкрытое удивление. Она явно не ожидала услышать именно его, но… Разве Чонвон не часто проводил с ним время, чтобы его близкие считали бы их друзьями? Почему сестра парня так удивлена? — Здравствуй. Чонвон с тобой сейчас…? — А… да, — Ли сказал, что скрывать информацию о местонахождении парня лучше не стоит. В конце концов, Чонвон слишком упертый, чтобы обратиться к кому-либо за помощью, и слишком заботится о сестре и маме, чтобы рассказывать им о своих проблемах и заставлять волноваться. Но… кто в таком случае будет заботиться о самом Чонвоне? Он перестал приходить к Джеюну, тем самым лишая себя последнего человека, с кем можно было бы обсудить то, что тяготит душу. С Чонсоном и Хисыном он никогда особо близок не был. Почему-то эта мысль заставляет уголки губ подняться в невеселой улыбке. — Можно и так сказать… — Все… хорошо? — осторожно интересуется Чонха. Джей прикусывает губу и жмурится, собираясь с мыслями. Как объяснить ситуацию помягче? Так, чтобы не заставлять волноваться слишком сильно? — На самом деле… — Чонсон всего лишь хочет, чтобы его слова не сильно напугали девушку. Но возможно ли это? Кажется, они с Чонвоном очень близки, раз уж она не спит в такое время, ожидая возвращения брата домой. — Мы… мы сейчас в больнице. В трубке повисает тишина, и Пак от волнения начинает грызть ноготь. Хисын так невовремя куда-то смылся для оформления каких-то документов, оставляя Чонсона одного разбираться с семьей Ян. Это сложно… — Чонха…? — Говори адрес, я сейчас приеду. В голосе девушки ни капли сомнения или паники. Она говорит так, словно совсем о младшем брате не волнуется, хотя Пак уверен — все совсем не так. И именно этого он и боялся. Напускное спокойствие, от которого холодок пробегает по загривку. Та самая ситуация, когда пытаешься заблокировать любые эмоции, чтобы не поддаваться панике и сделать все правильно. И ты делаешь. Однако от этого только становится хуже в будущем, потому что все эти эмоции вываливаются на близкого человека, на того, за кого ты и волнуешься. Чонха обязательно должна отругать младшего брата и потом о нем позаботиться. Не позволять ему так сильно загружать себя работой, помочь ему и забрать хотя бы половину его обязанностей себе. Или хотя бы выслушать. Почему-то Чонсону кажется, что больше всего Чонвону нужно именно это — чтобы его выслушали. И Пак уверен, что девушка все сделает правильно в итоге, но не сейчас. Сейчас Пак хочет сделать то, что должен сделать он. Сейчас он хочет, чтобы Ян Чонха и мама Чонвона доверились ему, позволили ему позаботиться об их родном человеке. Потому что знает, что потом, когда Чонвон придет в себя, он не позволит Паку себе помочь. Не позволит к себе подойти хотя бы. — Не стоит, Чонха, — говорит Чонсон прежде, чем девушка успеет сказать что-то еще. Он знает, что не имеет никакого права просить о таком, и если девушка настоит на том, чтобы приехать, он отступит, но хочет попытаться. Эгоистично — да. Нечестно по отношению к Чонвону, который вряд ли бы разрешил Паку прийти в больницу будь он в сознании. Но Чонсон хочет хотя бы раз поступить так, как ему велит его сердце. А сердце ему говорит от Чонвона сегодня не отходить. — Мы уже сделали все, что нужно. И, врачи говорят, что утром Чонвон уже сможет поехать домой. Некоторое время в трубке слышно только тишину и редкие тяжелые вздохи Чонхы. Если бы Пак был чуточку более сильным романтиком, то сказал бы еще, что девушке на том конце звонка слышно его сердцебиение, настолько сильно он волнуется в этот момент. Но так как он не, то таких мыслей не допускает и терпеливо ждет решения старшей сестры Чонвона. Он примет любое ее решение, конечно же, у него и нет права поступать как-то иначе, но почему тогда так волнуется…? — Скажи мне хотя бы что с ним? — наконец на выдохе говорит Чонха, заметно успокаиваясь. Чонсон тоже перестает грызть ноготь большого пальца. — У него высокая температура, — Пак оборачивается к Чонвону, словно после его слов тот откроет глаза и перестанет выглядеть настолько болезненно. — Мы нашли его на остановке возле места его работы и сразу привезли в больницу. Сейчас ему подключили капельницу. — Мне точно не нужно приезжать? Может, что-нибудь надо привезти или оформить документы…? — Мой менеджер уже все сделал, не волнуйтесь, пожалуйста. Утром мы привезем Чонвона домой. — Но… — девушка заметно нервничает, и Пак, кажется, даже слышит в ее голосе неловкость. Она прочищает горло и продолжает. — Вам же надо отдохнуть. Я все-таки приеду, чтобы вы могли поехать домой и… — Чонха, — останавливает бесконечный поток слов Чонсон. Он заметно расслабляется, но не хочет, чтобы Чонха думала, что ему в тягость позаботиться о Чонвоне. Пару месяцев назад так и было бы, а сейчас… Сейчас он, наверное, просто хочет загладить вину перед младшим. — Мне не сложно, ладно? Я отдохну здесь. В палате есть диванчик, я посплю на нем, это вообще не проблема. Хотя… Чонсон осекается, не решаясь продолжить фразу, крутящуюся на языке. Вдруг его поймут не так? Он сам себя ведь понять не может даже. — Хотя…? — все же подталкивает его продолжить фразу Чонха. И Пак думает: «Будь что будет». — Хотя я вряд ли засну сейчас… — тихо говорит парень, надеясь, что его все же не услышали. Но неловкое молчание, затянувшееся в трубке, говорит об обратном. Его собеседница несколько раз пытается что-то сказать, но так и не решается. — Ложитесь спать, Чонха, Чонвон будет в порядке. — Хорошо, — вздыхает Чонха и желает Паку спокойной ночи, и парень желает ей того же. И прежде, чем он успевает отключить звонок, Чонха говорит: — Спасибо, Чонсон. Спасибо, что нашел его. В ее голосе в этот момент слишком много искренней благодарности, а прежнее волнение отсутствует. Чонсон улыбается этому факту, ведь это означает, что девушка и правда ему доверилась. Она доверила ему своего самого близкого человека, и Пак ей за это благодарен. Он прощается с Чонхой и, отключив звонок, подходит к мирно спящему Чонвону. Пак кладет смартфон парня на тумбочку рядом с койкой и лезет в карман пальто за своим, чтобы отписаться Джеюну и отправить того тоже спать, не то будет сидеть всю ночь и не находить себе места из-за волнения. Джеюн отвечает сразу же, словно все это время сидел с телефоном в руке, и интересуется самочувствием друга. Шим успокаивается только после того, как Чонсон в седьмой раз говорит ему о том, что Чонвон сейчас уже в порядке, и даже температура у него немного спала, и обещает, что сейчас же пойдет спать. Затем в палату заглядывает Хисын, который говорит, что оформил все нужные документы и заплатил за одиночную палату. — Хён, езжай домой, отдохни, — говорит Чонсон парню, благодарно сжимая его ладонь и похлопывая по плечу. — Ты и так уже многое сделал. — А… как же ты? — растерянно спрашивает менеджер, но не противится словам Пака. — Твои родители… — Все в порядке, я сказал им, что останусь у тебя, потому что с утра съемки. — Чонсон знает, что ему вряд ли поверили до конца, а его мать точно не оставит все вот так и обязательно выяснит, где был ее единственный сыночек всю ночь, но решает отложить размышления об этом на потом. Сейчас его волнует только одно. — Спасибо, Хисын. Ты очень помог мне сегодня. А он ведь не должен был. Это не входит в его обязанности, никто не доплачивает ему за то, чтобы он ехал посреди ночи по городу и искал друга знакомого своего подопечного, никто не платит ему за то, чтобы он разбирался с вопросами, которые никак не касаются работы Чонсона. Но парень не оставил Пака одного, и не важно из-за кого чего, Чонсон просто благодарен ему искренне за все, что он сделал для него и для… Чонвона тоже. Отправив своего менеджера домой, Чонсон еще долго сидит рядом с Чонвоном, разглядывая его осунувшееся, но такое спокойное сейчас лицо без нахмуренных бровей или зло сжатых губ. Чонвон сейчас может отдохнуть, и в какой-то мере Чонсон даже рад, что тот оказался в такой ситуации. Потому что иначе он бы не позволил себе передохнуть, и кто знает, что было бы в таком случае. Тогда бы Пак вряд ли уже смог бы ему помочь. Положив голову рядом с бедром младшего, Чонсон долго рассматривает его лицо, думая о многом. Но в основном о том, что случилось на дне рождения Джеюна. Чем он тогда так сильно обидел Чонвона, что тот сейчас не хочет его видеть? Что… случилось? Его правда волнует все это. Наверное, он просто успел сильно к Чонвону привязаться за все это время? Или ему всего лишь не хотелось, чтобы из-за него Джеюн лишался бы друга? Что из этого правда? Чонсон запутался. Кто для него Чонвон?