Unwanted
25 февраля 2024 г., 23:08
Jungkook — Shot glass of tears
Чонвону душно. Сидеть напротив Чонсона и его «невесты», наблюдать за их короткими переговорами и улыбаться Джеюну, спрашивающему «а все ли в порядке». Все ли в порядке? У Чонвона точно нет. Потому что грудь будто бы сжал кто-то очень крепко и вздохнуть не позволяет, потому что в горле что-то острое застряло, скребется там, в кровь все раздирает. Потому что Чонвону опять не повезло. Поэтому полупрозрачный стакан с соком, смешанным с пивом, опустошается и наполняется практически без остановок. Джейк смотрит взволновано и просит поесть тоже, а Чонвон глупо улыбается и беспрерывно другу кивает. И виноватым чувствует себя до чертиков. Потому что портить другу праздник нельзя, потому что Джеюну нелегко тоже, потому что Пак Сонхун сидит по правую руку Чонвона и украдкой смотрит на Шима. Потому что Шим одними глазами Чонвона умоляет не оставлять их наедине. Но Чонвон не может. Сердце грохочет в груди так сильно, и ему страшно от этого чувства, воздух прорываться в легкие отказывается, а живот скручивает от неприятного тянущего ощущения. Смотреть на Чонсона и Юну, сидящих, как назло, напротив прямо, совсем не приятно. А Яну стыдно: перед собой, перед Джейком, перед Чонсоном с Юной за свое такое поведение. За то, что встает очень резко из-за стола, заставляя всех гостей смотреть себе вслед недоуменно. За то, что портит Джейку праздник, все-таки, и за то, что слышит, как стул Шима отодвигается вслед за его, однако останавливается тихим хисыновым «оставь». Чонвон не знает, почему Хисын не позволил Джеюну пойти за ним, но безумно благодарен. Уверен — если кто-нибудь сейчас окажется рядом, то вся злость обязательно выльется на ни в чем не повинного человека. Чонвон уверен просто, что не сможет сдержаться ни перед кем, и так же знает, что кроме него самого виноватых в этой истории нет совершенно. Однако все равно кричит… — Чонвон-а, замерзнешь ведь… …на Чонсона, вышедшего вслед за ним и протягивающего свой пиджак. Просит отстать и не делать вид, будто ему до Чонвона есть какое-то дело вообще, потому что у него девушка, невеста, потому что Пак даже не удосужился о ней никому рассказать, потому что… С Чонвоном впервые так. Чтобы настолько сильно желало сердце вырваться из груди: и не ясно — из-за злости или чужой близости. Чонвону впервые вот так, когда слезы накапливаются в глазах, и те блестят очень похоже на чонсоновы, что дышать сложно, а руки дрожью берутся от одного пакова присутствия. Никогда такого еще не было, ни в начальной школе, где все одноклассники бегали за девочками и дергали за косы, ни в средней, когда вместо дергания за косички, друзья начали краснеть при соприкосновении с рукой одноклассниц. Чонвон никогда не дергал никого за косички и не краснел, беря девочку за руку. Ему в первом классе старшей школы впервые понравился одноклассник. Он впервые почувствовал пресловутых бабочек два года назад и очень сильно тогда испугался. Потому что Санвона хотелось очень поцеловать, когда тот выпячивал свои пухлые губы и делал вид, что обиделся. Но то длилось недолго и сердце тогда так сильно не громыхало. То не заставляло ладони сжиматься в кулаки, когда друг общался с одноклассницами, которые свою влюбленность в него совершенно не скрывали. То не скапливало на ресницах жгучих слез, норовящих сорваться и все раскрыть. С Чонвоном впервые так, и он не понимает. И надеется, что Чонсон не понимает тоже, ведь иначе это будет катастрофой. Ведь иначе Чонвон вновь окажется тем, кто все испортил, точно так же, как это было с Санвоном, который… — …Чонвон, я не понимаю… Чонсон говорит точно так же, как чонвонов (некогда) друг, улыбается так же неловко и стоит не шевелясь, даже руку с протянутым пиджаком не опускает. Как будто та не затекает, как будто Чонвон сейчас обязательно передумает и заберет одежду из рук старшего. Чонсон смотрит точно так же, и все Чонвону напоминает тот самый вечер, полтора года назад, когда он оказался чересчур «храбрым», самоуверенным и, как тогда казалось, влюбленным тоже слишком. И все бы ничего, однако сейчас все совсем по-другому, хоть и выглядит совершенно идентично. Чувсвтва Чонвона отличаются кардинально, ситуация отличается, и Чонсон… Совершенно другой. В отличие от Санвона, Чонвона другом даже не считающий. И если уж Санвон после поступка Яна в тот день решил перечеркнуть все былое и просто закинуть номер «друга» в черный список, то… конечно же Чонсон сделает то же самое. Ведь Чонвон Чонсону никто. — Я сам себя не понимаю, хён. И, наверное, это и становится причиной тому, что Ян все так же беспечно (совсем нет, на самом деле, потому что грудь по ощущениям чуть ли не взрывается от ощущаемой ошибки и вины перед всеми) и бездумно отбрасывает в сторону все мысли и просто тянется. Вырывает из рук старшего измученный пиджак и надевает его спешно, чтобы не спугнуть самого же себя, не передумать, не… (Не быть дураком и не портить все. Не терять людей, спустя долгое время заставляющих его чувствовать себя хорошо. Не рушить того, что только-только начало выявляться.) Он не понимает совершенно, как тянется очень близко к Чонсону. У того глаза влажные, наверное, от холода и пара, исходящего изо рта, блестят очень красиво и завораживают Чонвона. Заставляют его сердце громыхать в груди. Звук, наверное, на всю округу, потому что из-за него Ян вдруг перестает улавливать громкую музыку, исходящую из домика, в котором все продолжают праздновать день рождения Джейка, и даже дыхание Чонсона, совсем недавно перекрывающее любые остальные звуки одним своим существованием. Чонвон тянется и оказывается к лицу Пака слишком близко. Настолько, что удается пересчитать реснички по их теням, танцующим на порозовевших щеках старшего вперемешку с веснушками. Настолько, что видит небольшой шрамик на кончике носа и родинку, которая под левым глазом и которую не замечал до этого. Чонсон в ответ не двигается. Он смотрит прямо в глаза и не спрашивает ничего. Просто смотрит в ответ, будто тоже завороженный блеском чонвоновых глаз и так же, как и Ян считает ресницы по теням на щеках. И все кажется таким ненастоящим: и тепло чужого пиджака на плечах, и аромат чонсонова парфюма, и дыхание горячее не свое на губах. Чонвон смотрит мельком на трещинки на паковых губах, завораживается теперь ими, забывая о глазах. И тянется-тянется-тянется. В ушах шум от грохочущего сердца, перед глазами — словно туман. Чонвон ничего не видит и не слышит. Но лишь до тех пор, пока собственное имя не срывается с губ — не чонсоновых и не своих даже. Голос Хисына отрезвляет, заставляет широко распахнуть глаза и сделать большой шаг назад, попытаться убежать как можно дальше, скорее испариться и не видеть того, что обязательно в глазах Чонсона отражается прямо сейчас. Чонвон уверен, он то же самое видел в глазах бывшего друга. — Чонвон, тебя искал Джейк… Хисын смотрит нахмурив брови и явно пытаясь понять происходящее. Но ничего не спрашивает. Отлично, Чонвон уверен, он и без того все прекрасно поймет. Ли подходит ближе, пытается поймать взгляд младшего и урвать из него хоть слово. Но Чонвон упорно молчит, глаз не поднимает и просто кивает. Спешно пролетая мимо двух парней и теряясь на кухне, через которую совсем недавно оказался на веранде. На которой чуть ли не совершил еще одну глупейшую ошибку. Ведь в отличие от Санвона, который хоть и отвечал на неумелый флирт девчонок в школе, Чонсон не подросток вовсе, а молодой мужчина, держащий нежно в своей ладони ладонь девушки — своей невесты — взрослый и вдумчивый, тот, кому никакой Чонвон с кучей проблем и обязанностей нахрен не сдался даже в роли друга. Чонвон благодарен Хисыну. Иначе простить себя не смог бы еще очень долго.***
Стакан за стаканом и кирпичик за кирпичиком. Хисын пытается себя успокоить тем, что… А в принципе, ничего его успокоить не может. Потому что Пак Сонхун — а Чонвон именно так представил высокого шатена с россыпью родинок на безупречном лице и восхитительно длинными ногами — сидит совсем рядом с Джейком и смотрит на него практически не прерываясь. Отводит взгляд только тогда, когда Джейк тоже случайно останавливает свой взгляд на нем, и делает вид, что увлечен салатом в своей тарелке. К которому даже не притронулся, к слову. Хисын далеко не глупый, два плюс два сложить может. А выражение лица Джеюна, увидевшего Пака среди гостей, говорило за себя. Страх, волнение, непонимание и… радость. То, что сердце Хисына заставило сжаться до маленьких-маленьких размеров, но его обладателя — пересилить себя и все равно улыбнуться имениннику. Даже если тот рад ему совершенно не так, как тому, у которого ночное небо отразилось на лице, а в глазах слабые отголоски того же, что у Хисына скрывается на дне зрачков вот уже несколько месяцев к ряду. Хисын не специально садится рядом с Сонхуном, уступив место рядом с Джейком его лучшему другу и — конечно же — Чонвону, которому из всех присутствующих в чем-либо отказать мог только Джей (и то не всегда). Рядом с Джеем естественно села Юна, ставшая отмазкой для сегодняшнего присутствия Чонсона на дне рождения его лучшего друга, хоть они, как оказалось, не особо-то и ладили (оно и понятно почему), но девушка предпочла себе в компанию того, с кем хотя бы знакома чуть больше одного дня. Поэтому Хисыну остается только сесть рядом со вторым Паком и прожигать его затылок в моменты, когда он не отнимал своего взгляда от Джейка. Хотелось встать и очень грубо вывести этого недо-принца из комнаты, дома, жизни Джеюна и никогда его больше сюда не впускать. Потому что Хисын видит, как дрожат у младшего пальцы каждый раз, когда он замечает на себе взгляд этого парня, когда сам на него смотрит. И дрожь эта не из-за той доли радости, отразившейся в глазах младшего в самом начале вечера, а — Хисын уверен практически на все сто процентов — из-за всего остального, что он во взгляде Шима тогда успел прочитать. Он помнит день, когда вернулся домой и застал Джеюна, вернувшегося после встречи с другом, с опухшими и покрасневшими глазами, и злится. Потому что какого черта этот ублюдок решил наведаться и испортить такой день? Вывести Пака из-за стола и врезать ему со всей силы все еще хочется очень сильно. Особенно, когда тот ловит его взгляд и смотрит в упор, параллельно чему-то ухмыляясь и наполняя стаканы и себе, и Ли. Как будто его кто-то об этом вообще просил… Хисын все никак не привыкнет к этим дурацким традициям… — Знаешь, думать о том, что опоздал, совсем не хочется, хён, — это противное и мерзкое обращение. Оно, произнесенное парнем, сидящим совсем рядом, воспринимается всем хисыновым естеством, как нечто враждебное и ядовитое. Точь в точь такое же поразительно стервозное, каким прозвучал голос Пака, произнесший небольшое предложение. Рука Сонхуна зависает в воздухе над рюмкой Ли, а взгляд не отпускает глаз старшего. И все бы ничего, но Хисын в чужих глазах видит враждебность, очень похожую на ту, что клокочет у него самого в груди. И на то чувство, которое контролировать еле удается, иначе сжатые под столом кулаки уже давно бы проехались по красивому лицу дорогого Джеюну человека. Хисын терпит только из-за этого, иначе уже давно бы выпроводил незваного гостя, узнавшего адрес проведения празднования непонятно откуда — на самом деле, очень даже понятно, ведь Сонхун пришел именно с Чонвоном. Однако Джеюна, видимо, не так уж и напрягает присутствие человека, причинившего ему боль совсем недавно, поэтому остается только успокаивать себя самого и раздирать ладонь в кровь ногтями. Хисын никогда в такой ситуации не оказывался и не понимает: что это? Одно только знает точно — ему не плевать. Даже если Джейку плевать на то, что Пак Сонхун стал причиной большинства его проблем, он именно оказался тем, что боли причинил немалое количество, то ему, Хисыну, не плевать совершенно. И он молчит только потому, что портить день рождения дорогого себе человека, не хочет. А Джейк таковым точно является. Возможно, даже и большим. — А у тебя есть повод так думать, э-э… — искусно делать вид, что оппонент тебя не волнует совершенно — Хисын этому учился годами. Чтобы внешне казаться таким невозмутимым, чтобы сидящему напротив от этого даже ударить захотелось. Чтобы не выдавать собственной злости и желания ударить в ответ. Чтобы Сонхун прямо сейчас зло сжимал челюсти до проступающих желвак, а потом улыбнулся натянуто и «подсказал»: — Сонхун. — якобы Хисын и не запомнил его имени вовсе. Якобы не хотелось ему весь вечер стереть наглое выражение с красивого лица.***
На веранде жутко зябко, но дрожь в пальцах можно с легкостью скинуть на промозглый ветер и падающие с неба мелкие хлопья снега. Раскрасневшаяся кожа рук тому свидетель, слезящиеся от выпускаемого изо рта пара глаза — доказательство. Чонсону бы послушать самого же себя и не стоять на холоде, вернуться к лучшему другу и не вызывать лишних вопросов — оставлять именинника одного не совсем уж и правильно. Но сквозь усеянный серым камнем пол веранды к щиколоткам словно протянули свои цепкие лапы растения, которым в ноябре расти совсем не время. Они не дают шевельнуться с места. А внимательный взгляд блестящих в темноте глаз тем более пригвождает к месту. Что имел ввиду Чонвон своими словами? Что хотел сделать, когда позволял своему горячему дыханию осесть на обветренных губах Чонсона? Что было у него на уме, когда его ресницы трепетали так же, как сердце Джея в детстве при виде озлобленных родителей? Наверное, стоило бы вернуться к Юне и вызвать ей уже такси и отправить домой. Много всего стоило бы сделать, наверное, вот только чужое горячее дыхание все еще греет щеки, глаза — считают его, чонсоновы, ресницы. И даже не важно, как много гнили скапливается тотчас в груди, сколько черни и сомнений окутывают сердце и мысли, заставляя думать о всяком — винить себя и додумывать то, чего априори быть не могло, ведь не пра-виль-но. Чонвон наверняка был просто опьянен и расстроен чем-то. Чонвон наверняка хотел Чонсона за что-то ударить и продолжить начатое, вылить крики в точные удары кулаками, но был прерван. Чонвон многое наверняка хотел сделать, однако Хисын… — Есть покурить? Чонсон автоматически шарит по карманам, все еще пребывая в своих мыслях и не до конца улавливая смысл сказанных Ли слов, и не сразу вспоминает, что нет, нет у него покурить, потому что пиджак его забрал с собой Чонвон. — Сигареты остались у Чонвона. В идеале ему стоило не говорить этого Хисыну и быть хоть чуточку внимательным. Секрет, скрываемый на протяжении двух с половиной лет оказался раскрытым настолько легко, что рассмеяться в голос охота, но Пак сдерживается. И флешбэками сразу в голове прокручивает первую с Чонвоном встречу. Бесячий школьник и уставший от жизни «никто». Пожалуй, правильное описание паковой личности. Пак Чонсон по сути своей одно целое ничто. Одни кожа и кости, обмотанные красивой оболочкой и с повешенным на них ярлыком, гласящим об имени. Имени даже не его собственном, а том, что присвоили ему другие. Пак Чонсон — не тот, от кого фанатеют девушки и иногда даже парни, он — олицетворение неуверенности и жалости. Он — тень своих родителей, тень себя самого. Студент, модель, чье лицо украшает билборды и рекламные стенды во многих уголках страны и даже за ее пределами, хороший сын и выгодный жених, верный будущий муж, который лишен способности любить хоть кого-то. Его окружению, так много от него вечно требующему так крупно повезло и повезет в будущем, потому что личности без «личности» как пластилин. Из них вылепить можно все, что душе угодно. — Уже даже не скрываешь, — хмыкает Хисын подходя ближе и облокачиваясь о перилла за чонсоновой спиной. — А смысл? Ты же все равно знал. Думать, что его маленький секрет никто бы не раскрыл было бы глупо и слишком по-детски даже для него. Запах сигарет — не то, от чего можно легко избавиться; местоположение — не то, что можно скрыть от вездесущих родителей и такого же Хисына. Чонсону просто нравилось играть в наивного. Игра стоила свеч, более — она их задувала и остужала пожар в груди, лечила ожоги и латала раны. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. — Знал. В хисыновой руке непонятно откуда появляется пачка сигарет, и его длинные пальцы слишком ловко для новичка или курящего «только по праздникам» вытаскивают сигарету и чиркают зажигалкой. Чонсон внимательно следит за каждым движением и думает, что это красиво. Сам процесс курения довольно красивый, независимо от того, в чьих руках и меж чьими губами зажат фильтр, чьи пальцы крутят колесико и соскальзывают на кнопку. В саморазрушении всегда есть нечто прекрасное, точнее — в его процессе. Это всегда как следить за долгой жизнью какой-нибудь звезды, которая в итоге взорвется, сгорит дотла, оставляя после себя пепел. Точь в точь как тот, что Хисын стряхивает с кончика сигареты на каменный пол. Кра-си-во. — Поделись. Пак пристраивается плечом к плечу с Хисыном и тянется за сигаретой, тлеющей в пальцах старшего. Дым, оседающий на языке и проникающий в легкие — как бы парадоксально не звучало — словно глоток свежего воздуха. Дрожь в пальцах умаляется. — Я помешал? — Хисын аккуратно выхватывает фильтр из чонсоновых пальцев и поворачивается боком к младшему. Тот в ответ не смотрит, прикрыв глаза и как будто наслаждаясь остатками дыма и отголосками рассудительности. Этого богатства совсем-совсем мало, как будто и не было вовсе, и парень цепляется за тоненькие нити с отчаянием утопленника, пытается найти хоть какое-то объяснение произошедшему, а самое главное реакции. — Не знаю? — холодный ноябрьский воздух вовсе не служит успокоительным, наоборот прибавляет дрожи пальцам и некой нервозности, которые в буквальном смысле душат. Своей вездесущностью и желанием словно свести с ума. Пак чувствует как те самые остаточные крохи холодного рассудка растворяются между трещин, что образуются от мелкой тряски его внутренностей. Одной затяжки было критически мало. — Скорее нет, чем да. Не думаю, что нунам понравилось бы возиться с моими синяками. Однажды после драки в старшей школе, когда Пак Чонсон еще был личностью, и она, эта личность, изо всех сил — хоть и последних, но, — пыталась победить и не дать стервозным одноклассникам, не желающим мириться с «популярностью» своего товарища, и родителям, в то время оказывающим давление настолько сильное, чтобы суметь сломать своенравный характер, одержать верх и лишить парня «своего понимания мира», Чонсон — тогда еще не Джей — объявился на съемки с поцарапанным лицом — потому что одноклассник дрался как девчонка — и посиневшей от удара брошенного ботинка скулой. Тогда нуна-визажист долго злилась и ругала Пака, отчитывала за плохое поведение и навлеченные на ее голову проблемы. Она даже пожаловалась родителям Чонсона, за что тот знатно огреб, и что в последствии стало причиной для одной из последних оборвавшихся нитей, что долгое время удерживали Пак Чонсона на весу. Теперь от Пак Чонсона осталось только имя и посеревшая оболочка, называемая другими иным именем. — Что? — Хисын прыскает и, Пак чувствует правой скулой, выпучивает глаза, смотрит удивленно-насмешливо. Но вот Чонсону совсем не до смеха. — Мне кажется, Чонвон хотел меня ударить… Собственная реакция на действия младшего — защитная реакция тела? Когда страшно перед ударом, все тело сжимается, пульс учащается. Это… оно? — Чего? — а Ли продолжает смеяться, опустив голову к согнутым и опирающимся о перила локтям. Он качает ею из стороны в сторону, словно младший сказал что-то и в правду смешное, что-то, над чем можно от души посмеяться. Не что-то, что перевернуло его внутренний мир и заставило задуматься. За-ду-мать-ся. С каких пор он боится драться? Молчание затягивается на долгие минуты. Хисын больше не смеется и делает затяжки одна за другой в полной тишине, изредка рассекаемой шумом единичных машин, проезжающих недалеко от арендованного дома, и приглушенным звуком джеюновых любимых песен. А Чонсону комфортно вроде вот так стоять рядом со старшим и слушать его молчание в купе с постепенно расслабляющимся дыханием, однако с собой не комфортно. Со своими мыслями и нескончаемым прогоном тех эмоций, что подарил Чонвон. Волнение, страх, снова волнение, желание подойти еще ближе и узнать, что же сделает Ян.
Примечания:
Меня не покидает ощущение, будто все происходит слишком быстро, поэтому жду вашего мнения тоже...😔
