Антология SKZ

      Холодная кирпичная стена, на которую облокотился Бан Чан, стала потихоньку приводить его в чувства. В следующий момент кончика его носа коснулся сигаретный дым, но парень не стал ничего предпринимать или говорить, что этого делать нельзя, и что, вообще-то, это крайне вредно для здоровья, как и выяснять, кто именно курит. Но он готов поспорить, что это кто-то из студентов.       Как ни странно, но парень наслаждался этим запахом. В то время, как в голове у него будто колоколом била одна остачертелая, уже ставшая маниакальной, мысль: "Ты должен, ты должен, ты должен". Чан невольно зажмурился с довольно болезненным видом, а после шумно втянул воздух, словно бы эта сигаретная дымка была своеобразным видом анестезии.       Фигура, что пряталась во мраке неподалёку, и оказалась здесь задолго до прихода юноши, внимательно наблюдала за своим компаньоном. - Запомни, ты никому ничего не должен, - эта фраза, что доносилась из-за стены курилки, очевидно, застала парня врасплох.       Неожиданно для самого себя он рассмеялся. - У меня уже глюки? - он с еле заметной горькой улыбкой смотрел себе под ноги, - У моего синдрома уже серьёзный прогресс, забавно получается. - Если ты говоришь о том самом синдроме "отличника", то огорчу, я не глюк. Пожалуй, отчасти даже хуже, я человек, - женский бархатистый голос в ответ также издал смешок.       У Бан Чана вмиг разыгралось любопытство и он жутко захотел узнать, кто же является хозяйкой этого удивительного голоса. Только юноша поддался вперёд, дабы встать и обогнуть стену, как голос раздался вновь. - Прошу, постой. Давай не будем раскрывать своих личностей, чтобы при встрече нам не было неловко. Чувствую, у нас назревает не самый простой разговор. Если ты захочешь его продолжать, конечно, - настала небольшая пауза, а после послышался выдох.       Видимо, собеседница сделала очередную затяжку. Вскоре в воздухе, чуть выше их голов, закружились уже еле различимые очертания дыма. Кристофер даже на мгновение оказался заворожен этим моментом. - Зато ты сможешь мне рассказать без тени сомнения всё, что у тебя наболело, - голос действительно будто гипнотизировал его.       Снова неловкая пауза. И дело было даже не в том, что он не хотел или сомневался, нет - и ситуация, и незримый компаньон всецело располагали к душевным разговорам. На самом деле, ещё даже до предложения незнакомки он почувствовал желание поговорить с ней о чем-то более важном, глубоком и личном. Она сама, с первой фразы дала понять, что разговор не останется по итогу пустым звуком и не канет в пустоту, не исчезнет бесследно и не растворится, как тот самый сигаретный дым.       Честно говоря, он просто приятно удивился. Но за этим приятным маленьким огоньком снова последовал штиль, состоящий из железобетонной плиты морального долга, ответственности, чужих возложенных надежд и последующих самокопаний, самоненависти и отторжения непривлекательных сторон самого себя.       Непроизвольно понурив голову и ощущая, как тело обмякло, Бан Чан уселся обратно и осторожно решил начать свою исповедь. - Не хочу. Ничего не хочу. Устал. Родители не слышали меня раньше и сейчас слушать не хотят. Я должен, я просто обязан быть лучше всех во всём и им глубоко плевать, получается у меня или нет. Они отчаянно хотят поддерживать статус идеальной семьи. Но их ничуть не заботит, что тем временем чувствует их ребенок, - Бан Чан даже не заметил, как лишь спустя пару мгновений он уже плакал навзрыд.       Ему было обидно. Просто по-человечески, по-детски обидно. А ведь даже той золотой поры, о которой с такой нежностью и теплотой порой вспоминали родители его знакомых, он никогда не знал. Это началось еще в начальной школе. И никто тогда не спросил, чего хочет он. Может ли он, готов ли он к этой моральной и эмоциональной мясорубке? И после стольких лет душевной каторги, пересиливания себя, ломки собственных костей из-за слов и желания, казалось бы, самых близких людей, что оказались дальше всех, все, на что у него теперь хватало сил - это горько плакать.       Девушка же, что скрывалась за стеной, не осуждала его за минутную слабость и даже не думала о том, чтобы как-либо подбодрить. Она только глубоко вздохнула. И в этом коротком, рваном вздохе, было заключено вселенской понимание чужих шрамов. Ведь точно такими же покрыта и её кожа. Во всех смыслах. - Плачь, и даже не думай стеснятся. Не держи это в себе. Завтра будет легче, а скорее уже и через пару минут это сдавливающее чувство в груди ослабнет. Но что важнее, теперь моя очередь высказаться и тем самым показать тебе, что завтрашний день может быть другим, - она снова сделала паузу и Бан Чан уже отчетливо различал, как очередные пару затяжек с запахом чего-то фруктового проникли в её лёгкие. Стараясь сохранить всё остатки хладнокровия, которые и так почти усохли, он немного успокоился и утер слезы рукавом. - Возможно, ты слышал обо мне, - она говорила не торопясь, будто шла по натянутому канату, - на одном из экзаменов я сорвалась. Нервы сдали. Чтобы в очередной раз напомнить себе ту или иную теорию или правило, я била себя по руке. Поначалу несильно. Знаешь, это как собака Павлова, рефлекс, - девушка остановилась, то ли снова сделать затяжку, то ли обиду проглотить.       После её последних слов Бан Чан осекся. Он вспомнил прошлогодний инцидент, когда одна из учениц, мол, чуть не покончила с собой во время экзамена. Сначала он ненароком подумал, что это совпадение, но продолжение этой истории убедило его в обратном. - Я та, что должна, по крови обязана быть первой в этом заведении. С малых лет мне вдалбливали мысль, что я должна быть отражением эталонного превосходства своей матери. Нет, даже лучше. Что я особенная. Но с небольшой оговоркой: что буду особенной, если смогу соответствовать необходимым критериям. Конечно, я пыталась. Ведь была маленьким ребенком, отчаянно желавшим родительской любви. Похвалы. Чтобы мной годились. Боже, какой глупой была. Ха.       Внезапно она тихо засмеялась. Бан Чан этого не видел, но девушка невольно прикрыла глаза рукой и опустилась на холодный асфальт. Невольно воспоминания о тех временах нахлынули. То, что она мечтает забыть, как страшный сон. - Но после этого инцидента, моя мама наконец поняла, что я не буду той, что осуществит её мечты быть высококвалифицированным профессором. Какая жалость. - то, как хладнокровно говорила собеседница, даже немного пугало парня. Он притянул к себе ноги и скрестил их под скамьей, снова уперев взгляд в пол.       Пару минут они просто молчали, почему- то Чан тоже не хотел ей сочувствовать, как и в случае с ним. Это не то, что хочется слышать в такие моменты. Он тоже прекрасно это понимал. Её вины здесь нет. Просто мать довела до предела дочь, которая от отчаяния, что не может в напряжении даже достать из затворок памяти зазубренную формулу, не заметила, как с размаху ударила себя циркулем. Это страшно. Вот и всё, что он думал. - Я не буду жить так, как они хотят. Я желаю другого, - эти слова прозвучали с таким отчаянным послевкусием, что сердце девушки невольно сжалось. - Так живи, так, как ты сам того хочешь. Без мысли о том, что ты кому-то что-то должен, - она больше не проронила ни слова.       Снова воцарилась тишина, которая, к слову, не была неловкой. Эти островки спокойствия были подобны антрактам их личных трагикомедий, позволявшим передохнуть от потока тяжких мыслей. Просто подумать о своем.       Да, он знал, кто она. Узнал по истории, ибо такое не столь часто случается в их скучной студенческой жизни. Девушка была дочерью местного декана. А она же была тем самым, первым студентом по успеваемости, что продержалась в списках дольше всех. Она была той самой, что он так отчаянно пытался обогнать два года. И он сумел. Но сейчас, когда он наконец достиг этой заветной цели, Бан Чан не чувствовал удовлетворения. Не после всего. Скорее это был самый край пропасти в отчаяние, где оставался буквально шаг до падения.       Ведь он наконец осознал, что это было далеко не его желание.       В тишине раздались тихие шаги, и забавно, но ты почувствовала даже легкое дуновение грусти. Давно не проступали наружу такие обычные эмоции. Все также сидя на полу, ты потушила окурок сигареты о него же. Теперь, когда он ушёл, ты наконец заметила, как трясутся твои руки.       Воспоминания о детстве всегда доставляли тебе лютый дискомфорт. А теперь, когда в один момент это переросло в нанесение себе увечий, эти воспоминания отдавались и глухой фантомной болью в шрамированной руке. 《Она сама ничего не может, это всё её мать почву мнет》 《 Она-то студент номер один? Это маманя всё сделала за неё, тоже мне, повод для гордости》 《Высокомерная стерва, раз мама директор. Времени у неё никогда нет. Просто с простолюдинами якшаться не хочет》 《Да что она может без своей матери? Лишь преподам без остановки лижет жопу. Отвратительно. Фу, аж аппетит пропал》       И смех. Чужой смех, пропитанный злостью и брезгливостью, звоном отзывался в голове. Никто никогда не позволял себе говорить такое прямо, ибо не желал последствий, но она всегда слышала эти перешёптывания и разговоры во дворе универа. Ведь она всегда ела в одиночестве в дальней части сада.       Она всегда старалась игнорировать это, делая только то, что должна. Но врать себе бесконечно просто невозможно.       Обидно. Очень. Чертовски обидно.       Девушка зарылась пальцами себе в волосы, до боли в запястьях сжав их. Рука пульсировала все сильнее, а сердце билось, словно бешенное. Снова началось. Ты с трудом выдохнула через сжатые до боли зубы и уперлась ладонями в пол.       Почему они говорили подобное? Ты ведь не выбирала этот путь. Ты ничего не выбирала. Ты не хотела ничего из того, что сейчас имеешь. Ты желала друзей. Интересную студенческую жизнь с уймой весёлых воспоминаний. Ты просто хотела быть хорошей для тех, кого любила. Ты хотела, чтобы как папа в детстве, мама погладила тебя по голове, ласково улыбнулась и сказала, что ты умница. Что она любит тебя и гордится тобой. Кем бы ты ни была и что бы не делала.       Такие простые вещи. Но такие нереальные.       Как и твой собеседник совсем недавно, ты даже не заметила, как заливалась слезами и бормотала что-то себе под нос, сидя на полу. От нахлынувшего порыва ты раз за разом, невольно билась затылком о кирпичную кладку за спиной. Организм иррационально, всеми силами пытался избавиться от одного вида боли посредством другого. Затмить. Пересилить. Перевести.       Пришла в себя ты только в тот момент, как почувствовала, как за плечи тебя трясут чужие руки. - Эй! - руки на плечах сжались и отодвинули тебя от стены, - Эй, хватит! Слышишь, я читать мысли не умею конечно, но догадываюсь из-за чего это все. Хватит, - взгляд у него был крайне обеспокоенным.       Не мудрено, ты уверена, что далеко не каждый день он становится свидетелем такой отвратительной сцены. Он еще пару раз несильно встряхнул тебя, что бы привести в чувство окончательно, ибо ты была близка к тому, чтобы вот-вот разбить себе голову. Вид, к слову, у тебя был довольно потрепанный и удивлённый. Что он вообще тут делает?       Бан Чан задержал на тебе взгляд и невольно рассмеялся. - Ты выглядишь сейчас, как маленький нахохлившийся воробей, - ты уже хотела было что-то сказать, но взгляд сам собой пал на его улыбку. Вернее, на щеки.       Ямочки. У него на щеках ямочки. Первая мысль, которая посетила тебя - выглядит это невероятно уютно. Тем временем карие глаза внимательно изучали тебя. Он протянул руку и коснулся твоего затылка, проверяя на наличие повреждений, но все было в порядке. - Успел, слава богу... - так, между делом, скорее для себя самого бросил парень, с облегчением выдыхая. А ты все также была зачарована его прорезающимися ямочками, силуэт которых вырисовывался даже при его чуть приподнятых уголках губ, - Хэй, ты чего это? - он глядел на тебя в упор, не убирая это своей треклятой очаровательной улыбки. Но ты плохо слышала его слова, фоном, расплывчато. - "Хочу коснуться," - первая, такая естественная и незамысловатая твоя мысль.       И неожиданно для себя, палец твоей руки в следующее мгновение уже оккупировал столь притягательный участок кожи. От этого действа глаза твои невольно залучились энергией и заблестели, это оказалось ещё лучше, чем ты думала. - Мило... - прошептала ты, уже игнорируя все еще мокрые от слез глаза и мягко улыбнулась.       К слову, сам парень не растерялся и улыбнулся еще лучезарнее, тем сам словно приглашая коснуться и второй щеки. В его груди в момент разлилось целое море тепла, ведь он раньше даже как-то не замечал своих ямочек. Они не казались чем-то выделяющимся или интересным. И уж тем более не думал, что они кому-то могут так понравится.       А он тем временем уже уверенно сжимал в своей руке твою ладонь, усеянную шрамами.       Но теперь это все - лишь пережитки прошлого, которые вы непременно забудете ради светлого будущего. Вместе.