Затертый пыльный май

      Последние полгода Женя проживает будто в дурном сне, замыленном, словно старая пленка из папиного фотоаппарата, валяющаяся в дальнем углу шкафа с альбомами, напичканными ею же самою, ее фотографиями и детскими улыбками до ушей.       Школьная подруга Аська появляется на уроках крайне редко, пропадая невесть где и окончательно забив на учебу, учителя зажимают тисками за отстойную успеваемость, а дома всегда ждет чуть подвыпившая, а, временами, и вовсе пьяная в тапок мать с опустошенной бутылкой вина рядом с собой на кухонном столе и таким же опустошенным взглядом.       Но в начале мая что-то меняется. Что-то, а, вернее, кто-то, с крашеными в иссиня-черный волосами и неровно обрезанным каре, в помятой майке и с пятью еле заметными родинками, рассыпавшимися по лицу тут и там, врывается в ее жизнь с розгону, на доживающем последний век велосипеде в прямом смысле этого слова.       Когда наступает первое мая, Женя плетется со школы под мягкими солнечными лучами, еще не кусающимися, чуть теплыми, в которых можно застыть как в смоле или в банке варенья. Рюкзак оттягивает плечо, книги глухо стукаются друг о друга, в полусдохших наушниках хрипло орет Кори Тейлор. – По-о-осторонись! – Сзади слышится резкий крик, похожий, скорее, на задохнувшись хрип и, успев повернуться лишь наполовину, Женя чувствует, как что-то придавливает ее сверху, громко матерясь. Веет потом и резким запахом дезодоранта. Открыв зажмуренные на автомате глаза, Женя садится на асфальте.       Рядом валяется видавший виды велосипед со свернутым рулем, а от Жени отползает ругающееся себе под нос нечто. – Блять.... – С досадой тянет девушка, оглядывая велосипед. – Велику конец. – Ставит она диагноз, а затем разворачивается к Жене. – Кому кричалось, посторониться?! – Я в наушниках шла, и, вообще-то, это тротуар. – Женя ощупывает съезженные локти, которые начинают неприятно саднить, будто каждый из них ужалило по осе.       В подведенных глазах читается насмешка. Девушка выглядит чуть старше ее, тонкогубая и с веснушками. Она смешно крякает и протягивает руку в перчатке без пальцев. – А это, вообще-то, велосипедная дорожка. – Кивает головой на значок велосипеда, нарисованный на асфальте. – Ладно, проехали, никто, кроме моей крошки, не пострадал, уже хорошо. – Напоследок, глубоко и тяжко вздыхает. – Мне жаль. – Без сожаления бормочет Женя, хватаясь за протянутую руку, ощущая крепкие пальцы. – Может, я могу чем-то помочь? – Вообще, помогать она ничем не собирается, а спрашивает чисто формально, из вежливости. – Если ты умеешь чинить велосипеды, то милости прошу, мадемуазель. – Незнакомка заправляет прядь черных волос за чуть оттопыренное ухо, но та тут же падает обратно на лицо. – Ну, я дотащить могу помочь. – Без особого энтузиазма мямлит Женя. – Я вижу, ты так и горишь мне помочь. – Смеется пенопластово девушка, а затем во второй раз тянет руку. – Раз уж на то пошло, я Нина, а это была моя детка, Офелия, но теперь это хрень со сдохшим рулем, и виновна в её неисправности ты, Девочка-с-косичками-и-доисторическим-плеером.       Женя хмыкает, скручивая выткнутые из старенького плеера наушники и пряча их в карман кофты. – А нечего ворон ловить, можно было объехать меня. Я Женя. – Все таки жмет руку она. – Ой да ладно, дай мне на тебя вину положить, чтоб не ломать сегодня вечером себе голову над тем, какой хреновый я человек. Сбиваю, понимаешь, разных симпатичных девченок, так ещё и перекидываю ответственность на них же. – Нина (если ее и правда так зовут, ибо Жене кажется чем-то неземным тот факт, что чьи-то родители додумались назвать ребенка Ниной. Ладно там, еще какая-то Таня, или Варвара.... Но Нина... Это ж какими извергами нужно быть?!) морщит нос с родинкой на правом крыле, и, подняв свою "детку" с раскуроченным рулем с асфальта, направляется по тротуару за успевшей потихоньку отойти Женей. – А ты, значит, Женька. – Чуть запыхавшись, продолжает она светскую беседу. – А я тебя тут не первый раз вижу. Иногда, как с работы пораньше возвращаюсь, тебя замечаю. Шуруешь целеустремленно, с видом великого волхва. Куда так спешишь? – Домой, куда ещё? – Отвечает Женя сосредоточено. – Ты уже работаешь? Сколько тебе? Выглядишь, вроде, не очень старой. – Чего это, если я работаю, то сразу старая? – Нина не обижается, но делает возмущенный вид. В ответ получает пожимание плечами и непродолжительный взгляд в глаза. – Двадцать один мне, работаю в кафешке баристой и официантом одновременно. Женя присвистывает. – Нифига себе, а выглядишь от силы лет на восемнадцать. А ты вон какая, старушка. – Девочка-с-косичками, я уже начинаю жалеть, что моя крошка решила так невовремя потерять управление и вписаться в тебя. – Нина кидается колкостями, будто стреляет из пневмата, метко так и с тихим щелчком. – Я и не просила в себя врезаться. – Женя опять кидает короткий взгляд на собеседницу, и спешит продолжить расспросы. – Ты сама живешь? – Да, к слову, об этом. – Встряхивается, будто воробей, Нина, останавливаясь. – Это мой дом, я здесь квартиру снимаю. – Она тыкает пальцем куда-то в девятиэтажку с облупившимися стенами и заплеванной лавочкой у подъездной двери, заклеенной объявлениями. – Приходи как-нибудь, если хочешь, я так понимаю, все равно дел у тебя нет, раз неспеша так маршируешь. Я на седьмом, первая дверь слева, красная такая. Квартира девяносто пятая, но можешь открыть просто комбинацией четыре-восемь-один-пять. Адьос, аривидерчи, пока, увидимся, если захочешь, Девочка-с-косичками-по-имени-Женя. – И, не успевает Женя попрощаться, Нина уже ускакивает к подъезду и, похлопав себя по карманам джинсовки в поисках ключа от домофона, скрывается за массивной железной дверью, таща за собой велосипед.       Женя вдруг понимает, что эта странная девушка ничего не спросила про нее саму. И еще она, вдруг, понимает, что, почему-то, заранее знает, что ещё вернется к этому дому, осыпающемуся и старому, как ее бабушка, и наберёт на домофоне девять и пять, специально, чтобы оповестить о своём приходе. * * *       Многоквартирный муравейник панельной девятиэтажки перстрит разношерстными глазами окон, темными и отзеркаливающими небо.       Женя стоит напротив и смотрит на девятиэтажку. А девятиэтажка, в свою очередь, уставилась на нее, вопросительно, но без упрека. Домофон долго пиликает, показывая красным глазом маленького циферблата цифры "девять" и "пять". Затем раздается треск, кашель, и приглушенное "алло". – Это Девочка-с-косичками. – Она специально называет себя так, чтобы Нина поняла, о ком идет речь. – А, это ты. – В голосе слышится смешок. – Не думала, что придешь, ну, залетай тогда. – Раздаются гудки и дверь отмагничивается, поддаваясь. В подъезде пахнет известкой и чем-то жареным. Лифт не работает.       Женя не спеша поднимается на седьмой этаж, считая ступеньки и быстро уставая. Красная железная дверь квартиры чуть приотворена, а в проеме маячит девушка с копной черных волос, при искусственном освещении подъездной лампочки отливающей синевой. – Ты самозванка. – Скрещивает она руки на груди и театрально морщит лоб. Женя не до конца понимает, почему, пока ей не разъясняют: – Я ждала Девочку-с-косичками, а у тебя волосы распущены, иди куда шла. – И вправду, сегодня она не заплетала волосы. Женю забавляют и завораживают эти детские повадки. – А я хамелеон, маскируюсь так. – Говорит она первое, что приходит в голову. – Да? Ну, коль не боишься, заходи, хамелеон. – Нина подвигается, освобождая проход.       Женя немного опасливо ныряет во внутренности квартиры, протискиваясь между Ниной и вешалкой, валящейся от одежды.       От Нины пахнет перегаром, а ее тощие лодыжки теряются в бесформенных пушистых тапках, похожих на двух пуделей.       Жене неловко, она, вдруг, удивляется, что делает в этой квартире, и почему.       Маленькая однушка, с большим окном и широким подоконником, отслаивающимися обоями и микроскопическими ванной и кухней. Большая кровать, занимающая почти все пространство. Здесь уютно, но одиноко. – Чай, кофе, потанцуем, может, что-то покрепче? – Перечисляет Нина, загибая пальцы. – Чай. – Есть черный, мятный и зеленый с жасмином, тебе какой? – Зеленый с жасмином. – Мой любимый.       Пока закипает чайник, Женя садится на кровать. Нина плюхается рядом, и, задевая рукой пульт, включает маленький пузатый телевизор на секретере у стены. – Твои родители знают, что ты пропадаешь невесть у кого, невесть где, на ночь глядя? – Нина протягивает ноги, скидывая тапочки. – Неа, маме все равно. – В голосе Жени нет грусти, но он какой-то неживой, так кажется Нине, но она ничего не говорит. Лезть к чужим скелетам, распиханым по шкафам не в ее приоритете. Своих хватает с головой. – Ну что ж, тогда, добро пожаловать в мой дом. Хочешь, пока вода закипает, накрашу тебе ногти?       Она достает откуда-то из под кровати сумку с нарисованной на ней куклой "Братц", и, дергая молнию, вываливает на яркое одеяло кучу всевозможных тюбиков.       Жене все это кажется каким-то детским. В памяти всплывает первый класс, квартира подружки и такая же куча лаков. Они, еще совсем крошечные, размазывают по ногтям разноцветные, резко пахнущие густые субстанции. Но сейчас ей семнадцать. А ощущения старые, пыльные и до одури приятные. – Какой цвет? – Черный. – Скучно. – Ладно. Тогда темно-зеленый.       Нина аккуратно проводит кисточкой по ногтю мизинца Жени, чуть-чуть задевая заусенец. Лак ложится неровно, но Жене нравится.       Когда ногти одной руки накрашены, чайник закипает, оповещая о своем присутствии тихим свистом, и Нина заваривает чай в двух огромных кружках с мультяшными героями. – Давай вторую руку в голубой? – Она ставит кружки на пол, рядом с тапками.       Женя привычно жмет плечами, не возражая. Чай обжигает горло, а на чашке остается пара зеленых пятнышек отпечатавшихся ногтей. – Ты куришь? – Нет. – Не пробовала? – Когда-то давно, не фонтан как понравилось. – Тогда ты обязана со мной покурить. На улице смерклось, зажигаются фонари. Нина залазит на подоконник с ногами, открывая окно полностью и не боясь выпасть. Женя нерешительно мнется, но девушка подвигается, уступая место у стенки.       Они сидят бок о бок. Женя чувствует теплое бедро в мягких домашних шортах, крутя в руках зажженную сигарету. Нина задумчиво курит в окно. На языке остается горьковатый привкус после затяжки. – Почему ты пришла? – Вдруг спрашивает Нина. – А должна быть причина? – Уходит от ответа Женя. – Причина есть всегда. – Глубокомысленно подмечает собеседница, поворачиваясь к ней лицом, и выдыхая дым ноздрями.       Их лица в каких-то десяти сантиметрах друг от друга. У Нины зеленые глаза, которыми она вглядывается в Женины. – Не хочу возвращаться домой. – Сознается Женя, не отводя взгляда. – Мать в запое, отца нет. Знаешь, грустно возвращаться туда, где тебя не ждут. Нина молчит какое-то время, а затем говорит коротко: – Знаю. – Почему-то, вдруг, растягивает рот в улыбке. – У тебя глаза серые, но один чуть темнее второго. Забавно. – Зачем-то тыкает пальцем в Женину переносицу промеж глаз. – Я про тебя, кстати, почти ничего не знаю. Расскажи о себе. – Просит, но не настаивает. – Меня Женя зовут, ну, ты знаешь. – Женя тушуется. – Рассказывать особо нечего, я неинтересный человек. – Да ладно, не пришла бы сюда, если бы была неинтересной. Сколько тебе лет? – Семнадцать. – В школу ходишь или универ? – Школу заканчиваю. Можешь, пожалуйста, не смотреть так, я не могу сосредоточиться?       Нина ухмыляеися и отводит взгляд, отворачиваясь опять к окну. Щеки Жени чуть алые, а глаза она опускает к полу, на старинный и, вероятно, очень пыльный ковер со странным орнаментом. – Ну ладно, раз не знаешь, что рассказать о себе, можешь расспрашивать меня. – Нина неожиданно соскакивает с подоконника и идет рыться в шкафчике под столешницей. Достает оттуда бутылку. Вино. – Мне нужно выпить. – Бормочет она, и наливает вино в кружку из-под чая, высыпав перед этим размокшие листья заварки в раковину. – Тебе налить? – Я не пью. – Дело твое, в любом случае, бутылка стоит. Нина забирается обратно на подоконник и отпивает вино, недовольно бормоча о том, что оно слишком кислое. – Ты учишься? – Женя спрашивает первое, что приходит в голову. – Неа, бросила универ на втором курсе. Вот, работаю, выживаю, как могу. Не хочется учиться. – Чьи это картины? – Женя тыкает в висящие на стене разукрашенные холсты, яркие и с закрученным сюжетом. – Мои. Я рисую, немного, когда грустно. Что ты делаешь, когда грустишь? – Иду гулять по городу, чаще на барахолку, покупаю безделушки разные, поднимающие настроения. Нина задерживается взглядом на цепочке, закрученной два раза вокруг Жениной шеи. Она потемневшая и на ней висит маленький ключ с красивой резьбой. – Я обычно там покупаю дешевый винил. – Делится она, кивая в сторону полки над кроватью, которая забита картинкам с пластинками. – У тебя есть проигрыватель? – Да, но я редко на нем слушаю. Хочешь, настрою? – Давай.       Проигрыватель находится под кроватью, он старый и замызганный, от него пахнет пылью.       Когда игла с тихим шорохом скользит по черному винилу, раздается треск, а затем слышится музыка. Time takes a cigarette Puts it oi your mouth... – Боуи? – Боуи.       Жене хочется танцевать. Нина читает ее мысли. Или ей просто тоже хочется. Она протягивает руку Жене, и когда та стискивает ее, устремляется на кровать. The wall to wall is calling, it lingers, then you forget... Oh, oh, oh, oh.... You're a rock n roll suicide...       Одна рука Нины чуть приобнимает за талию, вторая держит Женину ладонь. Их ноги утопают в мягком матрасе, иногда нащупывая неубранные тюбики с лаком. За окном темнеет, в квартире тоже. – Oh no, love, you're not alone! – Надрывисто кричит Дэвид Боуи, и Женя тихо вторит ему. Эту песню постоянно слушал папа, до того, как ушел. – You're watching yourself, but you too unfair... Фонари на улицах зажигаются, окна в доме напротив тут и там также поблескивают желтыми лампочккми. С улицы слышен шум машин и обрывки чьих-то разговоров.       Рука Нины теплая, и дыхание с привкусом вина, утыкающееся куда-то выше уха, тоже. Жене хорошо, и она не хочет возвращаться домой. – Уже поздно, идешь домой, или остаешься? – Нина снова читает мысли.       Она знает ответ, и, потому, не получив его, озвученного вслух, не удивляется и продолжает аккуратно вальсировать, сомневаясь, что их неумелые переминания по кругу вообще похожи на танец. Вероятно, они выглядят смешно. Но им хорошо. Они не знаю друг друга, но им так чертовски хорошо здесь и сейчас.       Ночь старается наступить как можно более тише, не заглушая музыку. Женя старается не наступать на ноги этой странной девушки с иссиня-черным каре и пятью родинками, которые она успела сосчитать, пока они сидели на подоконнике.       Мысли Нины заняты ночью, вином и человеком напротив нее. Только телевизору, тихо работающему на секретере, и всему миру за пределами маленькой однушки все равно на них, таких маленьких и незначительных, но таких неубиваемо живых.