Затертый пыльный май

– ....и, мне кажется, это глупо. – Заканчивает фразу Женя, надкусывая кусок поджаренного на сковороде батона, политого поверх сгущенкой.       Прошла уже неделя мая. Девяносто пятая стала частым местом посещения Жени.       Они говорят ни о чем. Часами, захлебываясь в словах и время от времени замолкая, дабы переварить информацию.       Нина с полуулыбкой слушает рассказы Жени, молча уничтожая свой кусок батона. Ей нравится слушать, и время от времени добавлять что-то от себя, и нравится магазинная сгущенка, та, что продается в жестянке с голубо-желтой этикеткой. Ее завораживает Женя со своими рассказами, которая за семь дней обрела совершенно иной образ. Она казалась замкнутой и маленькой, а теперь взахлеб делится чем-то, сокровенным, и не очень, с ней, Ниной, человеком, которого знает всего неделю, заполняя собой все пространство маленькой квартиры и разрывая его в клочья. В тайне Нина гордится, что ей позволено видеть такую Женю.       Сегодня Женя во второй раз с их первой встречи с распущенными волосами. Они лежат на ее плечах, будто волны, покачиваясь в такт движениям тела. Она активно жестикулирует, вводя этим в транс. – У тебя красивые глаза. – Невпопад высказывается Нина, уже в который раз. Женя каждый из таких разов чуть тушуется, алеет щеками и, совсем немного, кончиками ушей. Пробормотав что-то невнятное, продолжает свой рассказ, но Нина уже не слушает. – У меня есть фотоаппарат. Пленочный, старый, раритетный. Хочу тебя на него пофоткать. – В ее груди вдруг больно колет от внезапно нахлынувшего воспоминания, но она отбрасывает мысли в сторону и лезет под кровать, туда, где спрятано много забавных и странных вещей, где можно заблудиться самому, если слишком долго что-то искать. Но Нине вещи подвластны. Фотоаппарат будто сам находится под рукой. Пленка в нем есть, батарейка работает. – Улыбочку. – Командует Нина, щелкая затвором. Она нажимает на кнопку, зажигается вспышка. Женя морщится. – Эй, пленка не бесконечная, не морщись. – Укоряет Нина, щелкая Женю по носу. Вспышка опять опаляет лицо, но в этот раз Женя изо всех сил держит глаза открытыми. – Воот, так то лучше. А теперь попозируй, или изобрази какую-то эмоцию. Женя тянется к засохшей розе в вазе на телевизоре на секретере, стараясь не свалиться с подоконника, и сует цветок себе в зубы, принимая залихватский вид. Нина смеется, фотоаппарат щелкает. – А теперь давай вдвоем! – Восклицает она, подвигает Женю и усаживается на подоконник рядом, поворачивая фотоаппарат объективом к себе. Вспышка слепит, Женя инстинктивно прижимается к Нине, приобнимая за талию. Покусанная роза лежит тоскливо рядом.       Нина поворачивает лицо к Жене, и смотрит долго, со странными искрами в глазах, не опуская фотоаппарат, пока руки не начинают уставать. Она быстро думает, стоит ли сделать то, что она собралась, а затем, моргнув, быстро и еле ощутимо чмокает Женю в губы, щелкая фотоаппаратом.       Женя немного удивлена, но Нина вдруг кусает ее за нос (бедный нос, он страдает больше всех), выводя из транса и начиная смеяться. Искры в глазах меркнут. Показалось. – Пленка закончилась. – Докладывает Нина. – Я отправлю ее в типографию, чтоб фотки проявили и напечатали, ладно? – Угу. – В ответ получает задумчивый кивок.       Фотоаппарат волшебным образом опять оказывается под кроватью, а Нина неугомонная, и снова куда-то тянет Женю. – Охрененное место, тебе понравится. Она шлепает по ступенькам подъезда вверх, в своих безформенных домашних тапочках, мягких шортах, белой майке и домашней растянутой кофте на змейке. Женя поспевает следом.       Замок, запирающий дверь на чердак, давно сломан. Сам чердак темный и слегка пугающий, но Нина заверяет, что бояться нечего.       Пыльный люк в низком потолке открывается со скрипом, освещая темное помещение предзакатным светом. Нина лезет первая, Женя, которой неуютно на чердаке, спешит последовать за ней.       Крыша широкая и чуть мокрая после недавнего дождя. Никто в здравом уме не пошел бы сюда при таких условиях. Но Нина не в здравом уме, а Женя заражена ею.       Женя завороженно подходит к краю крыши, огороженному небольшим выступом, и плюет с высоты девятиэтажки. Звука упавшего плевка не слышно, да это и не странно. Нина стоит рядом, но смотрит не вниз, а перед собой, куда-то в даль. – Я часто прихожу на крышу. – Она задумчиво чешет затылок. – Хочу как-нибудь раздобыть где-то шезлонг и вытащить его сюда, а то если просто сидеть, задница потом задубевшая. – Говоря это, она умащивается на полу крыши, предворительно постелив на него кофту, и опирается о выступ. Женя следует ее примеру.       Нина достает сигареты и зажигалку, протягивает Жене. Женя качает головой. Ей не нравится курить. Нина пожимает плечами, и вытаскивает одну сигарету. В ее тонких пальцах та кажется особенно изящной и безобидной.       Женя тянет носом сигаретный дым, и прислоняется плечом к плечу Нины. Оно теплое, надежное и пахнет детским кремом.       Нина старается не курить на Женю, хотя ветер с ее планами не согласен. Хоть май достаточно теплый, его вечера часто прохладные. Женя, будучи в одной футболке, начинает замерзать, и сильнее жмется к теплому плечу. Нине все ни по чем. Холод, жара, ей фиолетово. Она ходит в плотных косухах и джинсах с берцами при тридцатиградусной жаре и выбегает в одной лишь майке в магазин, когда температура опускается ниже нуля. Она не боится заболеть, наверное, не боится даже умирать, так думается Жене. – Холодно? – Спрашивает Нина. Женя кивает. – Пойдем в квартиру? – В этот раз получает отрицательное покачивание.       Нина вздыхает, отшелкивает окурок, который тут же подхватывает ветер, унося вдаль, в сторону, и обвивает руками Женю, руки которой покрываются мурашками.       Жене горячо от прикосновений. Нине холодно где-то в легких.       Они сидят в обнимку на крыше, в тишине. Где-то в отдалении слышится звук работающего радио, не давая уйти в прострацию.       Нина осторожно проводит ладонями по напряженной Жениной спине, задевая теплыми пальцами ребра через футболку. Женя вздрагивает каждый раз, но молчит, пытаясь не думать о руках на своей спине, мягких и приятных, пахнущих детским кремом. Щека Нины совсем рядом, от нее веет табаком, еле уловимыми цитрусовыми нотками и сгущенкой.       Она утыкается в эту щеку носом, вдыхая до одури смешавшиеся запахи. Нина тихо посмеивается. – Щекотно. Она неожиданно хватается пальцами за Женькины ребра, та взвизгивает и пытается вскочить, но Нина держит крепко, не давая отодвинуться. Она хохочет, сжимает Женю в объятиях и тыкает ей в ребра.       Смех раскатывается по крыше долго, иногда затихает, а затем снова взрывается с нарастающей силой.       Когда из легких выбито все дыхание, а ребра сводит от смешков, когда уже почти стемнело, они возвращаются в квартиру. Третий раз она будет ночевать здесь.       Женин телефон звонит. Она неохотно принимает звонок от матери. В трубке слышится растерянный голос: – Женечка, а ты чего не дома? Женю выворачивает от ласкательного сокращения своего имени. Мать никогда не называла ее так в здравом рассудке. – Мам, я же говорила, что сегодня ночую у Аськи. – Она бессовестно врет, и о том, что предупреждала, и об Аське, которая вот уже две недели не появляется в школе и от которой ни весточки. – Да? – Мать пьяно хихикает в трубку. – А я и забыла... Ну, привет Асеньке передавай, и ее родителям тоже. – Женя морщится. У Аськи никогда не было родителей, только бабушка, которая сейчас еле-еле ходит, предпочитая доживать свои дни в маленькой комнатке их с Аськой квартиры. – Пока, мам. – Вздыхает Женя и сбрасывает вызов на обрывке ответного прощания.       Нина ничего не говорит на это, молча заваривая зеленый чай с жасмином на кухонном столе.       Женя падает на кровать и шипит от боли, когда напарывается спиной на что-то, спрятавшееся в недрах скомканного одеяла. Этим чем-то оказывается массивный медальон на цепочке, потемневший и с гравировкой на закрытой крышке.       В порыве любопытства она открывает крышку медальона с тихим щелчком. Фотография маленькая и красочная. На ней изображена светловолосая, с кудрями чуть ниже скул, молодая девушка в ярко-красной майке и с такой же ярко-красной помадой на губах. Цвета глаз не разглядеть, так как незнакомка прищурилась, растянув рот в кошачьей улыбке. – Кто это? – Любопытствует Женя. Нина поворачивается к ней, опирается копчиком о столешницу и долго, задумчиво, смотрит на вещицу. Во взгляде проскальзывает что-то странное. – Нéкогда один очень важный человек для меня. – Как-то неопределенно она мотает головой, будто отгоняя навязчивые мысли. – Это я так, по привычке ношу иногда, мы уже не общаемся. – Нина улыбается, а в улыбке кардамоновая горечь. – Как ее звали? – Софья. Не София, не Соня. Софья. Она дико злилась, когда я называла её по-другому. – Забавно. А почему вы общаться перестали, если не секрет? – Да, все как у всех. Не сошлись во мнениях, разошлись в реалии. Точнее, ушла то она, ну, а я что, я держать не стала. Если человек хочет уйти, я ему не помеха. – Ну, если этот человек для тебя действительно важен... – Женя, было, решает спорить, но ее мягко прерывают . – В том то же и дело, что она была чертовски важна для меня. А если человек важен для тебя, ты будешь прислушиваться к его желаниям и действиям. Я перестала фигурировать для нее и она ушла. А насильно тащиться за ней это уже какой-то садо-мазохизм... Нина замолкает, по-видимому, уйдя в воспоминания. Женя не хочет навязываться.       Чай почти остыл, а печенье, отрытое вглубине секретера, чуть суховато, но есть можно.       Нина добавляет в чай виски и залазит на подоконник, потушив свет в квартире. Женя смотрит на ее тонкий силуэт. В груди копошится что-то странное, непонятное, неизведанное. Ей хочется залезть на подоконник рядом, прижавшись к теплому боку, но Нина кажется отстраненной, будто бы находится не здесь, в тесной квартирке на седьмом этаже, а где далеко-далеко за ее пределами.       Звезд в эту ночь почти нет. В воздухе сырой аромат дождя, небо затянуто тучами, тихий шум падающих капель убаюкивает. Женя допивает чай, проглатывая несколько горьковатый чаинок и скручивается в клубочек, забираясь под мягкий плед.       Нина смотрит на нее украдкой, молча улыбаясь и крутит чашку в руках, выискивая в чайной гуще скрытые послания. Голова идет кругом, запах мокрой улицы ударяется в нос, на подоконнике по-тихонтку образовывается лужа.       Нина закрывает окно на режим проветривания и юркает под одеяло к Жене. Чашка одиноко остается стоять на подоконнике.       Женя не спит, но не двигается, замерев, чувствуя, как ее обнимают со спины горячие руки с шершавыми ладонями, а в шею утыкается неравномерное дыхание. Уже засыпая, Женя бормочет: – Нин? – М? – Ты мне нравишься.       В ответ она ничего не слышит, может, потому что ответа так и не следует, а, может, потому что она засыпает сцепляя свою ладонь в чужой, расслабленно лежащей на талии.