Carnival Oasis

      Что касается небольших карнавалов у чёрта на куличках, то этот ещё более запущенный, чем ожидал Дин. Он расположен на том месте, где когда-то, вероятно, было поле, которое теперь представляет собой просто сухую и пыльную землю, утрамбованную в ровную почву.              В данный момент он не совсем уверен, где находится, потому что на дорожном знаке просто значится «Карнавал», что не совсем понятно. Он почти уверен, что находится в Колорадо, где-то к северу от города Лома, который находится к северу от Гранд-Джанкшен, что в добрых одиннадцати часах езды к востоку от Валенсии, где Дин хотел бы быть, но ему нужно было уехать. Он может погрузиться в яблочно-пироговую жизнь Сэма лишь на несколько дней, прежде чем его кожа начнёт зудеть, даже от того комфорта, в котором он находится рядом с Сэмом, Джесс и их двумя с половиной детьми, что недостаточно, чтобы его удержать.              Они уже привыкли к этому, хотя маленькие Мэри и Эбби понятия не имеют, куда именно ходит дядя Дин, когда его нет рядом, чтобы поиграть с Мэри в догонялки или помочь Эбби победить её страх темноты. Они говорят детям, что Дин — странствующий дезинсектор, что Дин считал разумным несколько лет назад, но в конце концов девочки станут достаточно взрослыми, чтобы понять, что это не настоящая работа. Они спорили об этом. Сэму не нравится врать своим детям, в то время как Дин считает, что говорить детям, что монстры реальны, — это чертовски паршивый поступок, и Сэм должен это понимать. К счастью, Джесс была согласна с Дином, иначе Эбби боялась бы не только чёртовой темноты.              Дин уехал из Валенсии четыре дня назад, Импала выехала с подъездной дорожки в предрассветные часы, выпалив AC/DC из динамиков, вероятно, разбудив всех модных соседей Сэма. Охота в Ломе почти ничегошеньки не заняла, за что обычно Дин был бы благодарен, но поскольку он находится в бегах от нормальной жизни, он надеялся, что на выяснение уйдёт немного больше времени. Но дух Джаспера К. Уинстона похоронен, кости посолены и сожжены, злой призрак — не более чем воспоминание для Дина и нескольких травмированных подростков.              Дин провёл день, сидя в своём номере мотеля в Ломе, пытаясь найти «дело» на старом ноутбуке Сэма, прежде чем сдаться и свалить. Однако вместо того, чтобы отправиться обратно, он часами бесцельно ехал, чувствуя под кожей беспокойное напряжение, как будто ему нужно было где-то быть, кого-то встретить. Сэм усмехнулся в трубку, когда Дин сказал ему это, предполагая, что, возможно, Дин уже скучал по нему. На что Дин ответил Сэму, что он уродец, и повесил трубку, потому что даже в тридцать шесть, Дин полное дерьмо в том, что называется возвращением.              Нет, Дин почти уверен, что это беспокойное чувство — не тоска по дому, особенно когда не прошло и недели, с тех пор как он уехал. Десятилетия работы охотником наделили Дина шестым и седьмым чувством, иногда он просто знает, когда происходит что-то неладное. Так он нашёл дикого оборотня в центре Талсы и ту грёбаную русалку, выброшенную на берег озера Верхнее (пресноводные русалки, кто знал?). С этим районом определённо что-то не так, но Дин не знает, относится ли это к разновидности «безобидных перуанских жирососов, управляющих дневным спа-салоном», или к разновидности «гнезда вампиров, убивающих бродяг и выбрасывающих их тела в лес».              Он не уверен, что ищет, но он думает, что жуткий карнавал — хорошее место для поисков.              Похоже, всё это стоит здесь очень давно, пыль слой за слоем лежит на сколоченных шатрах и стендах. Имеется два аттракциона: колесо обозрения и смехотворно маленькие американские горки, которые кружат по территории, оба сломаны и выглядят так, как будто они стоят здесь в течение долгого времени. Однако карнавал не пустует. Там также есть множество действующих стендов и кабинок. Дин видит детей, играющих в ски-болл, людей, поедающих свежеприготовленный торт «Муравейник» и сахарную вату, а кто-то, одетый в костюм клоуна, рисует карикатурный портрет двух ухмыляющихся женщин. Дин насчитал около пятидесяти человек, слоняющихся вокруг, и это в середине дня в четверг.              Он покупает мягкий крендель и ест его большими кусками, бродя по территории, пока его не тянет к шатру в пустынном уголке «парка». На шатре та же бордовая ткань, что и у других шатров, и всё же он отличается от остальной части карнавала. Дину требуется больше минуты, чтобы постоять там, пережевывая свой крендель, чтобы понять почему земля под шатром и вокруг него покрыта травой. Зелёной, мягкой травой, которая начинается примерно в трёх футах от шатра. Очень странно, учитывая, что остальная часть этого района сухая и пыльная. На столбе у двери шатра висит табличка, раскрашенная вручную и потрёпанная погодой. На ней ярким, красочным шрифтом написано «ИСПОВЕДАЛЬНЯ».              Что ж, интерес Дина пробудился. Он доедает последний крендель и вытирает руки о джинсы, прежде чем отодвинуть занавес, чтобы войти внутрь.              Интерьер шатра... не такой, как предполагал Дин. К некоторым опорным балкам прикреплены фонари, отбрасывающие тёплый свет изнутри. Пол отсутствует, земля покрыта большим количеством травы, которая такая же живая, как и всё остальное снаружи. В противоположном конце расположился большой развёрнутый футон, покрытый мятой бархатной тканью, декоративными подушками, с мужчиной, который одет во что-то похожее на рясу, только светло-голубоватого цвета, а не чёрного или белого, к которым привык Дин. Босой мужчина, лежит, скрестив ноги в лодыжках, и читает бульварный журнал, который, должно быть, очень старый, потому что на обложке изображен Патрик Суэйзи. Его тёмно-каштановые волосы в полном беспорядке, как будто он не так давно проснулся, и Дину кажется, что он попал прямо в чей-то дом, а не в карнавальную будку. Он оглядывается по сторонам, раздумывая, должен ли он что-то сказать или медленно отступить.              Но опять же, эта трава. Пышная и живая, там, где её не должно быть.              — Ты здесь, чтобы покаяться? — говорит мужчина, и в его голосе звучит восхитительно глубокий рокот, который, по ощущениям Дина, прокатывается по его костям, как гром в горах. Даже не взглянул на Дина, он по-прежнему читает журнал.              Дину неловко, он чувствует себя так, словно суёт нос не в своё дело.       — Я полагаю?              Мужчина смотрит на Дина, и его глаза расширяются.       — Ох, — говорит он, откладывая журнал и поднимаясь на ноги. Он… очень привлекателен. Сильная щетинистая челюсть, привлекательные скулы, глаза манящего грифельно-голубого оттенка. Он выглядит достаточно заурядно, но Дин уверен, что именно этот человек завлёк его сюда.              — Присаживайся, — говорит мужчина, указывая на стол и стулья, которых, Дин уверен, минуту назад не было в шатре. В мебели нет ничего особенного, только два простых деревянных стула, а маленький круглый стол накрыт красной атласной скатертью. Это напоминает Дину о тех сеансах, которыми пользуются гадалки-авантюристки, которых он видит по всей стране.              Однако он садится, потому что почему бы и нет.       — Ну, и как это работает?              Взгляд мужчины напряжённый, приводящий в замешательство.       — Ты говоришь мне свой грех, а я даю тебе кое-что взамен…              — Кое-что, типа… что?              Мужчина пожимает плечами.       — Безделушку, карнавальный купон на попкорн, некоторые люди любят, когда им гадают.              — Ты можешь видеть будущее?              Мужчина улыбается.       — Нет.              — Ну, тогда ты притворщик.              — Я никогда не утверждал, что я прорицатель, просто говорил людям, что могу предсказать им судьбу.              Дин свирепо смотрит на него.              — Какая, чёрт возьми, разница?              — По сути, это семантика.              Дин примерно в двух секундах от того, чтобы вытащить свой пистолет.       — Ну, поскольку ты не предсказываешь судьбу, я не хочу одно от тебя.              — Я никогда не говорил, что ты должен выбрать одно предсказание, я сказал, что некоторым людям нравится, когда им гадают.              — Значит, я выбираю то, что захочу, рассказываю тебе грех, и ты даёшь мне это?              — Да.              — У тебя есть меню?              — Я не ресторан.              — Ну, откуда мне знать, что ты можешь предложить?              Мужчина снова улыбается, постукивая себя по носу, как будто это должно что-то значить для Дина.       — Я могу выбрать за тебя.              Дин закатывает глаза.       — Хорошо.              — Ладно, — говорит мужчина, протягивая руки через стол. — Возьми меня за руки.              — Мне действительно нужно это делать, или это просто часть представления?              — Возьми меня за руки, — повторяет мужчина.              Дин вздыхает, вкладывая свои руки в ожидающие ладони... кем бы, чёрт возьми, ни был этот мужик. Глаза мужчины закрыты, и Дин оглядывается, не совсем уверенный, что он ждёт увидеть.              — Поведай мне о своих грехах, — говорит мужчина с лёгким нетерпением.              — Какого рода грехах? — Дин – тридцатишестилетний охотник на монстров, который провёл большую часть своей жизни, зарабатывая на жизнь не совсем честными путями, несмотря на то, что его ближайшим родственником является состоятельный адвокат. У него много грехов, которыми он может поделиться, от мелких до непростительных.              — Чем больше грех, тем больше награда, — говорит мужчина.              — Для тебя или для меня?              Мужчина ухмыляется, но не открывает глаз.       — Для меня.              В таком случае, Дин собирается сказать что-нибудь незначительное.       — Тогда давай начнём со лжи. Когда мне было тринадцать, я сказал своему младшему брату, что у него вши и, что нам нужно побрить его налысо. У него не было вшей, я был зол на него за то, что он пролил газировку на мой геймбой.              Мужчина фыркает, но продолжает держать Дина за руки, губы раздвигаются в улыбке, когда он вздыхает с чем-то похожим на облегчение.       — Ещё. Возможно, ещё одну ложь.              — Я сказал своей первой девушке, что не могу поцеловать её, потому что у меня грипп, но на самом деле у неё изо рта пахло чесноком.              — Ммм, — бормочет мужчина. — Знаешь, они все очень мелкие. Может быть, ещё одну.              — Когда мне было девять, я убедил своего брата, что у него аллергия на шоколад, чтобы я смог съесть остатки его конфет на Хэллоуин.              На лице мужчины появляется почти-почти сексуальное выражение, как будто он ест действительно хороший кусок пирога или удовлетворяет особенно настойчивый зуд. Он открывает глаза, чтобы посмотреть на Дина, и в этот момент Дин видит завитки бело-голубого света, всего на долю секунды, там, где должны быть его зрачки. Он начинает отдёргивать руки от удивления, но мужчина... или кто бы он ни был… имеет крепкий захват.              — Расслабься, — шепчет он, когда лучики света исчезают из его глаз, и его блаженное выражение возвращается к чему-то нормальному. Он мягко отпускает руки Дина.              — Кто ты такой? — шипит Дин, раздумывая, стоит ли тянуться за пистолетом. Он знает, что это несправедливая реакция. Он всегда делает это, когда встречает что-то сверхъестественное, предполагая, что у них на уме гнусные намерения, когда он снова и снова узнаёт, что не все существа являются воплощением зла. Эти жирососы просто кормились жиром. Эта русалка просто хотела вернуться домой. Однажды его даже спас вампир, который питался только домашним скотом.              Однако мужчина не отвечает, и Дин не может сказать, что действительно ожидал от него подобного.              — Ну, и что я получу? — Дин пытается.              — Чего ты хочешь? Бесплатный попкорн? Плюшевого медведя? Ты, кажется, не заинтересован судьбой...              — Как насчёт имени?              — Имени?              — Твоего имени.              — Ахх, моё имя в качестве твоего приза? Я очень польщён.              — Ты собираешься сказать мне или нет? — нетерпеливо говорит Дин.              — За три самых обычных греха? Даже суровому священнику это было бы неинтересно.              — Ты хочешь очередной грех? Это алчно.              — Ты очень скуп на свои грехи, не похоже, что они тебе для чего-то нужны.              Дин не может поверить, что они реально спорят об этом. Он тянется к правой руке мужчины, крепко сжимая его запястье и глядя в его испуганные глаза.       — На мне ботинки, которые я украл у одного мужчины два года назад. Я ввязался с ним в драку по пьяни в баре неподалёку от Флагстаффа, и вырубил его, забрав у него ботинки и семьдесят долларов из его бумажника.              Голова мужчины откидывается назад, и он вздыхает, сжимая руку Дина в ответ.       — Из-за чего вы подрались?              — Он увидел, как я целуюсь с парнем в туалете, и обозвал меня словом, которое мне не очень понравилось.              — Ох, это интересно.              — Я сломал ему нос.              Мужчина ёрзает на своём стуле.       — А, я вижу.              Дин свирепо смотрит на него.       — Ты всегда получаешь удовольствие от этого процесса?              — Нет, — упрекает мужчина, — но у тебя такой чудесный вкус. Такой яркий и золотистый, как мёд или рис с шафраном.              Боже, этот парень слишком странный, даже для грёбаных жирососов. А Дин однажды видел, как они кормились, прежде чем отправиться в путь; это было чертовски странно. Он чувствует, как внутри него что-то меняется. Как будто что-то смягчилось, расслабилось. То, что, как он подозревал, было холодным, на мгновение теплеет.              Глаза мужчины снова открываются, и Дин ловит в них те же проблески света, прежде чем они возвращаются в нормальное состояние.       — Это было чудесно, спасибо, — говорит он, как будто Дин только что угостил его вкусной пищей.              Дину приходит в голову, что, вероятно, именно это сейчас и произошло.              — Четыре греха, это более чем, учитывая все грехи в этой истории. Ты должен мне имя. И плюшевого медведя.              — Конечно. Ты был очень щедр. — Мужчина кладёт ладонь плашмя на стол, медленно поднимая её, чтобы показать маленького коричневого плюшевого мишку, который никак не мог прятаться у него в руке. Он выглядит обычным, материалы, конечно, не кажутся сверхъестественными, хотя на нём нет этикетки производителя. Он размером с банку из-под газировки, с маленьким зелёным галстуком-бабочкой и крошечными чёрными пуговицами вместо глаз. Это мило, но пугающе, так как кажется, будто он был создан из ничего. — Кастиэль, кстати.              Дин переводит взгляд с медведя на мужчину.       — Что?              — Моё имя. Кастиэль.              Дин прокручивает в уме маленькую картотеку и ничего не находит. Кастиэль, кроме того, что звучит по-ангельски, это больше ни о чём ему не говорит.       — Что ты такое, Кастиэль?              — Я сыт, — радостно говорит Кастиэль, — и хочу спать.              — Меня выгоняют?              — Я очень надеюсь, что ты вернёшься. Если у тебя нет более неотложных дел, чем это, — говорит Кастиэль, поднимаясь со стула и направляясь к футону. Он заползает на него зарываясь в гнездо из одеял.              — Э-э, может быть, — бормочет Дин, направляясь к двери, сжимая в руках медведя.              — Замечательно. Возвращайся скорее, Дин, — зовёт Кастиэль с кровати.              Дин оборачивается, чтобы спросить, откуда Кастиэль узнал его имя, но шатёр пуст, если не считать фонарей и мягкой зелёной травы.              

*

                    Дин возвращается в мотель в Ломе, заселяется, и, будучи в замешательстве, принимает долгий душ, прежде чем забраться в постель и позвонить Сэму.              — Хэй! — Сэм, похоже, запыхался.              — Ты там не трахаешься, нет ведь?              — Если бы это было так, ты думаешь, я бы остановился ради тебя?              — Ага, вроде того.              — Ну, я бы не остановился. Только что вернулся с пробежки с Косточкой. Что у тебя?              — Пожиратели грехов — это что-то по нашей части?              — Что?              — Пожиратели грехов, это эм… наше дело?              — Ну, — медленно произносит Сэм, размышляя, — они по нашей части, но это не наше дело.              — Что это значит?              — Я имею в виду, что пожирание грехов — это ритуал, который совершает человек. Отпущение грехов кому-то… Обычно я думаю о ком-то умершем, о его грехах... принимаю их на себя, чтобы душе не приходилось нести их тяжесть. Это включает в себя символическую трапезу, хлеб, если мне не изменяет память.              — Таким образом... в природе не бывает чего-то вроде… чудовища, пожирающее грехи?              — Насколько я знаю, нет? — осторожно спрашивает Сэм. — Но это не значит, что такой твари не существует, верно? Ты спрашивал у отца?              Дин закатывает глаза.       — Нет, спасибо.              — Ага, я так и думал. Итак, что произошло? Ты что-то видел? Чудовище?              — Я видел... нечто... — неуверенно говорит Дин. — Я не знаю, кем он был.              — Кем-то злым?              — Я так не думаю.              — Тогда оставь его в покое.              — Я не планировал отрезать ему голову, Сэмми, я просто хотел узнать, что, чёрт возьми, он из себя представляет, а он мне не сказал.              — Где ты видел это существо?              — На карнавале в Колорадо.              Сэм фыркает.       — Может быть, он просто человек, который издевается над тобой.              — Э-э, нет. Его глаза сияли. И мы были в этом сухом и пустынном поле, ладно? Но территория вокруг его шатра была вся зелёная и поросшая травой.              — О, вау. И он… съел твои грехи?              — Я рассказал ему кое-что из паршивого дерьма, которое я делал, и он, казалось… Я не знаю, был заряжен энергией? Но потом он устал, и ему пришлось вздремнуть... а потом, он, блядь, просто исчез.              — Это очень интересно, я никогда не слышал о чём-либо, что делало бы подобное. Ты уверен, что не хочешь позвонить отцу?              — Ни за что, — говорит Дин, теребя плюшевого мишку. — Ты же знаешь отца. Он выследит его и убьёт, кем бы тот ни был.              Дин практически слышит, как Сэм хмурится по телефону.       — Тебе следует поговорить с ним об этом. Об охоте. Ему шестьдесят два, разве он не должен повесить трубку?              — Отец не будет счастлив, пока не помрёт в лучах славы охотника, его не переубедить, Сэм.              Сэм стонет. Они оба знают, что Дин прав. Джон будет охотиться до тех пор, пока физически будет не в состоянии, и нет смысла предполагать обратное.       — Тогда что насчёт тебя? — говорит Сэм.              — Что? А что насчёт меня?              — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы завязать?              — О, да ладно, Сэм. Только не сейчас.              — Ты мог бы, знаешь. Брат Брейди управляет строительной компанией, я мог бы устроить тебя –              — Неа. Я не говорю, что буду как отец, охотиться пока мне, блядь, не стукнет шестьдесят, но… пока что нет. Хорошо?              Сэм вздыхает.       — Я беспокоюсь о тебе, Дин.              — Я знаю. Это… Я пытался, Сэм. Как долго я продержался с Лизой? Год? К тому времени, как я сложил руки, я уже лез на стену от желания поохотиться.              — Может быть, это потому, что ты резко ушёл в завязку.              — Говоришь так, будто я наркоман.              — Ну...              — Я вешаю трубку.              — Нет, да брось. Я просто хочу сказать... возможно, если ты сведёшь охоту к минимуму. Не будешь бросаться в каждое найденное тобой дело. Может, будешь делать это по одному разу в месяц.              — Тьфу.              — Подумай об этом, хорошо? — умоляет Сэм. Дин практически видит огромные печальные глаза Сэма, смотрящие на него сверху вниз, и вздыхает.              — Никаких обещаний, хорошо? Но я подумаю об этом, чтобы попробовать что-то подобное. Возможно.              — Возможно – это хорошо. Мне нравится.                     

*

                    Дин просыпается с ощущением, что его тянет в трёх разных направлениях: обратно в Валенсию, на охоту, которой ещё даже не существует, и на карнавал, где находится Кастиэль. Он действительно хочет снова увидеть Кастиэля. Он не знает, любопытство это, или влечение, или, может быть, жажда испытать это странное чувство покаяния, но он знает, что хочет увидеть его снова.              Но Дин — принципиально упрямый человек. Поэтому, когда он чувствует, что его тянут в разные стороны, он решает бросить им всем вызов, оставаясь в постели, страдая хернёй со старым ноутбуком Сэма. Который покрыт наклейками с клубничным пирожным, потому что когда-то, когда это был ноутбук Сэма, Дин наклеил наклейки, чтобы выглядеть полным ублюдком, отклеить которые оказалось не так-то просто. В этом нет ничего особенного, пока Дину не приходится выставлять ноутбук перед каким-нибудь седым старым охотником, из-за чего тот лишь ухмыляется ему, как кот, поймавший канарейку.              Он часами читает статьи в Википедии обо всём на свете — от венгерской мифологии до истории противозачаточных. Наконец около четырёх часов дня он убирает ноутбук, принимает душ, одевается, выселяется из номера и едет обратно на чёртов карнавал.              

*

      Когда он приезжает на карнавал, Дин понимает, что не ел почти грёбаный день, поэтому он покупает мягкий крендель у входа, быстро съедает его, а затем прямиком направляется к шатру в дальнем конце. Увидев шатёр, у него немного отлегло, маленькая часть его ожидала, что он исчезнет, и, может быть, какой-то старый хлипкий смотритель пройдёт мимо и сообщит ему, что там никогда не было никакого шатра, или предложит сумасшедшую байку о привидениях.              Дин хмурится, подходя к шатру ближе. В траве цветут красные и белые тюльпаны. Вчера цветов не было, Дин в этом уверен. Он подходит к дверной шторе, стараясь не растоптать ни один из, вероятно, волшебных тюльпанов.              На этот раз Кастиэль, одетый в золотую рясу, сидит в медитативной позе на футоне, горы одеял сдвинуты в сторону. Его глаза закрыты, но он делает глубокий вдох через нос, когда входит Дин, медленно улыбаясь.              — Здравствуй, Дин, — говорит он блаженным голосом.              — Я никогда не говорил тебе своего имени, — обвиняюще говорит Дин.              Кастиэль приоткрывает один глаз.       — Разве нет?              — Нет.              — Хм. Ты здесь, чтобы покаяться в ещё одном грехе?              — Ты сказал мне вернуться.              — Я пригласил тебя, чтобы ты вернулся. Я вряд ли ожидал, что ты так поступишь. Конечно, не без надлежащего оружия.              — Что?              — Револьвера в твоей куртке и курдского ножа, пристёгнутого к твоей лодыжке, недостаточно, чтобы одолеть меня, Охотник, — говорит Кастиэль, и в его голосе звучит веселье.              — Ну, тебе не нужно беспокоиться, я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль.              Кастиэль издает тихий смешок.       — Я не боюсь тебя, Дин. Я просто ожидал, что ты вернёшься с большим количеством оружия, учитывая твой страх перед неизвестным.              — Я не… У меня нет страха перед неизвестным. Я здесь, не так ли?              — Я сказал, что ты испытывал страх, а не то, что ты преклонился перед этим страхом. Ты очень храбрый, Дин.              — Откуда ты знаешь моё имя? Или какое оружие у меня имеется? Что ты такое?              — Так много вопросов, — говорит Кастиэль. — И всё же ты не ответил на мой. Ты здесь, чтобы покаяться в ещё одном грехе?              — А что, тебе нужно ещё немного поесть?              — О нет, я вполне сыт. На самом деле мне не нужно много сил, чтобы поддерживать себя.              — Ну, я здесь не для того, чтобы в чём-то покаяться. Я очистился от грехов.              — Теперь я знаю, что это неправда, — говорит Кастиэль, поднимаясь на ноги. — Ты охотник, ты кишишь грехом.              — Зависит от твоего определения греха, не так ли?              — Полагаю, всё, за что ты испытываешь хоть какое-то раскаяние. То, что я потребляю, не предусмотрено правилами вашей Библии, определение греха остаётся за человеком. Если бы ты всю жизнь чувствовал себя виноватым, например, за то, что подрезал милую старушку в пробке, этот грех имел бы для меня большую ценность, потому что он был значим для тебя.              — Я не корю себя за то, что подрезаю людей в пробке.              — Я знаю. Ты чувствуешь себя виноватым за другие вещи, например, за шалости, которые ты устраивал своему брату, или за то, что не поцеловал девушку с чесночным дыханием или за кражу у человека, находящегося без сознания.              — Как мило, — усмехается Дин, — ты запомнил. А что, если бы ты встретил социопата, который убил десятки людей, но не чувствовал за это вину?              — Тогда он не смог бы меня накормить.              — Значит, ты питаешься угрызениями совести.              — Возможно. Это комплексная сделка. — Теперь Кастиэль ближе, и Дин не может удержаться, чтобы не бросить на него быстрый взгляд, задаваясь вопросом, если ли у него что-то под рясой, а затем паникует и задаётся вопросом, может ли Кастиэль читать его мысли.              — Почему ты здесь?              — Где я должен быть?              — В церкви? Выслушивая исповеди?              — Ах, как священнослужитель. Не интересует. Гораздо меньше свободы. — Кастиэль сейчас так, так близко. Достаточно близко, даже для поцелуя, не то чтобы Дин рассматривал возможность поцеловать... существо, которое он только что встретил.              — Ты зловещее? — спрашивает Дин, переводя взгляд на губы Кастиэля.              — Нет, — мягко говорит Кастиэль, наклоняясь так близко, как только может, не прикасаясь к Дину, — хотя, полагаю, если бы это было так, я бы в этом не признался.              — Что ты такое?              — Тепло, — практически мурлычет Кастиэль. — У тебя такой тёплый, приятный свет.              Дин наклоняется, берёт Кастиэля за руку, переплетая их пальцы. Кастиэль пахнет кокосом и дождём на выжженной солнцем земле, чем-то неземным, космическим.       — Два месяца назад я позаимствовал ручку у пожилой женщины в закусочной, — говорит Дин. — Я забыл вернуть её перед уходом. На ней было выгравировано её имя, это была действительно хорошая ручка.              Кастиэль задыхается из-за сбившегося дыхания.              — У меня был плохой день на прошлой неделе, и обслуживающая меня официантка дважды принесла мне неправильный заказ, поэтому я не оставил чаевых.              — Ох. — Кастиэль накрывает бесконечно малую щель, прижимаясь губами к губам Дина. Это искра. Толчок. Что-то, что пробегает по нервам Дина, заставляя его дёргаться и дрожать. Поцелуй грубый, влажный. Голодный. Никто так не целовал Дина уже много лет. Какой-то уровень отчаяния поднимается из ниоткуда, заставляя Дина цепляться за Кастиэля.              Пошатываясь, они направляются к футону Кастиэля, и Дин почти уверен, что в какой-то момент он наступает на босые ноги Кастиэля, прежде чем Кастиэль толкает его на спину на футон. Он садится верхом на бёдра Дина, хватает его за ворот рубашки и тянет в сидячее положение, чтобы он мог покусывать и посасывать шею Дина. Дин стонет, откидывая голову назад, чтобы дать ему лучший доступ.              — Я угнал машину, когда мне было шестнадцать, — бормочет Дин, запуская руки под рясу Кастиэля, и вздрагивая, понимая что под ней нет ничего, кроме кожи. — Я был пьян, глуп и зол на своего отца. Я гнал на ней два часа, прежде чем врезался в заброшенную фабрику по производству глушителей. Меня так и не поймали.              Кожа Кастиэля, кажется, слегка нагревается под руками Дина, и он стонет, громко и бесстыдно, прежде чем сильно прикусить шею Дина.       — Я никогда не… что ты такое? — говорит Кастиэль голосом, полным удивления.              — Я думал, это был мой вопрос, — стонет Дин, поглаживая твёрдый, влажный член Кастиэля. Что бы это ни было, он чувствует себя опьянённым, уже зависимым от удивлённых всхлипов, которые он вырывает из Кастиэля с каждым движением руки на его члене под рясой.              Через мгновение Кастиэль отстраняется, быстро снимая ботинки и носки Дина, швыряя их на траву. В ответ Дин снимает куртку и рубашку, но обнаруживает, что его пальцы неуклюжи, когда он пытается расстегнуть пуговицу и молнию на джинсах. Кастиэль издает разочарованный звук, отталкивает руки Дина и сам расстёгивает джинсы. Дин слышит, как рвётся ткань, прежде чем Кастиэль стаскивает с Дина, возможно, испорченные джинсы вместе с боксерами, и вот Дин обнажен, а Кастиэль снова оседлал его, постанывая, от соприкосновения его члена с членом Дина.              Чего бы Дин сейчас не отдал за коробку презервативов и горсть смазки.              Кастиэль стаскивает рясу, и Дин ахает от внезапной демонстрации великолепной, покрытой татуировками, загорелой кожи. На руках Кастиэля извилистые, естественные линии и завитки, заканчивающиеся на плечах. На мгновение кажется, что они почти мерцают этим бело-голубым светом, и Дин с интересом рассматривает их, прежде чем вульгарно и бесхитростно плюнуть в ладонь. Он сводит вместе скользкие от предэякулята и слюны члены, поглаживая их в крепком захвате. Кастиэль стонет, упираясь рукой в левое плечо Дина, толкаясь навстречу его члену. Дин, без сопротивления подталкиваемый к краю, думает, что он уже близок к тому, чтобы кончить, несмотря на то, насколько он голоден по отношению к существу, качающемуся у него на бёдрах. Свободной рукой Дин крепко сжимает бедро Кастиэля, желая убедиться, что они соприкасаются.              — Однажды я был вампиром, — выдыхает он, впечатлённый собственной способностью составлять связные предложения. Он уверен, что на этот раз татуировки мерцают. — Существует лекарство от вампиризма, не многие охотники знают об этом. Лекарство есть до тех пор, пока ты не пьёшь человеческую кровь. Будучи обращённым, я проник в гнездо и убил всех, включая моего создателя.              Кастиэль издает резкий, красивый вопль, откидывая голову назад и кончая в объятиях Дина, когда фонари разлетаются вдребезги, погружая их полутемноту. Кастиэль сияет, и Дин чувствует тепло и беспомощность, чтобы сделать что-нибудь, кроме как тоже кончить, ругаясь и дёргая бёдрами.              Становится темно и тихо, когда татуировки Кастиэля перестают светиться, ни свет, ни звук снаружи, кажется, не достигают шатра. Всё, что Дин может слышать, это прерывистое дыхание Кастиэля, его собственные отчаянные глотки воздуха.              Что-то тёплое и мягкое касается ног Дина; на ощупь это похоже на перья.       — Что… что ты такое? — говорит Дин, кажется, в сотый раз.              Кастиэль тихо посмеивается, наклоняясь вперёд, чтобы покрыть поцелуями подбородок Дина, когда они прижимаются друг к другу в темноте.       — Твой, по всей видимости.