не шути так

— помурчишь мне, ванюш? — а что ещё тебе сделать? — и оффает сразу, зная прекрасно, сколько вариантов в ответку ему прилетит, стоит хоть на секунду задержаться. представляет, как пешков перед своим монитором хихикает мерзко, с ваниной реакции забавляясь в очередной раз. нравится ему выводить его из себя. вот только пешкову нисколько не забавно. пешков на пустую комнату в дискорде залипает потерянно и сам себя ненавидит за то, что снова ляпнул, не подумав. снова не сдержался. но как вообще можно сдержаться, когда ваня постоянно фыркает и морщится забавно так, стоит что-нибудь хоть отдалённо пошлое ему выдать. вот только раньше он лишь отмахивался, продолжая сидеть с серёжей, перескакивая с темы на тему и обсуждая всё на свете. а сейчас, стоит пешкову снова завести свою шарманку, как выходит тут же и сообщения в личке игнорирует подолгу, пока серёжа всё больше и больше накручивает себя — неужели конечная? серёже правда хочется перестать нести хуйню, перестать ваню на эмоции выводить, вот только не получается у него. не может он без этого. крыша совсем едет, когда ваня чёлку свою длинную поправляет красивыми пальцами или ворот толстовки оттягивает, бледные ключицы оголяя. крыша совсем едет, и у пешкова изо рта гадости, как их сам ваня называет, вылетают раньше, чем он подумать о последствиях успевает. а ване надоел уже весь этот бред — все эти шутки пошлые да двусмысленные намёки. — с подружками своими так шутить будешь, — выговаривает ему как-то, пытаясь пресечь все эти приколы, давно уже не смешные ни разу. однако с подружками пешков так не шутит — неинтересны ему девчонки, которые смеются только в ответ на флирт да глазки строят. ему куда интереснее ваня, который на любую игривую фразу брови хмурит да губы поджимает. — ванюш, ты такой красивый, можно с тобой встречаться? — спрашивает как-то, замечая, как у вани в зернистом окошке дискорда сначала глаза расширяются в удивлении, когда осознать пытается, а следом он снова хмурится, привычно злиться начиная. — достал ты уже со своими шутками, серёг, — и как ему скажешь, что не шутки это вовсе. что пешков всю свою ерунду хоть и выпаливает в каком-то шуточном порыве, но только правду говорит ведь. а ваня не верит, привыкнув уже к образу клоуна на серёже, которому лишь бы хуйню всякую нести без остановки — всем же весело так, вот только не ване. — я тебя достал, да? — вспоминает те слова ванины, заходя как-то в руму без вебки, а ваня тоже тёмным окошком с одной лишь аватаркой сидит — невозможно эмоции чужие прочитать. молчит пару секунд пытливо, а потом отзывается совсем тихо: — нет, серёж, я же знаю, что это рофлы, — и слова эти кажутся почти что грустными — с ноткой неопознанной печали в голосе. потому что ваня знает, что это всё рофлы. знает и от этого злится только сильнее. злится больше даже не на серёжу, а на себя самого. потому что не хочется ему, чтоб это были лишь рофлы. и каждый раз, когда пешков извиняется перед ним — мол, борщанул, не подумал, — ване в разы горше становится от осознания, что это и правда всего лишь шутки — актёр из пешкова хороший выходит. но ещё отвратнее он себя чувствует, когда серёжа совсем перестаёт вбрасывать свои шутейки. они спокойно болтают, играют в майн и сидят допоздна в дискорде, пока глаза слипаться не начинают. и ваня кайфует нереально с такого времяпровождения — впрочем, как и всегда. кайфует, но всё равно ощущает что-то странное — не хватает чего-то. — ты в тильте? — спрашивает, когда невмоготу уже становится — не понимает он, почему серёжа перестал вести себя как раньше. не похоже это на него совсем. — с чего ты взял? — и заверяет, что нормально всё, а сам взгляд опускает и на ваню не смотрит совсем. и стоит на него чуть надавить, как выпаливает тут же: — ванюш, ты мне нравишься, — а у вани ёкает где-то в груди болезненно — опять он за своё. — ну зачем ты так? не шути об этом, — потому что ожидал что-то более нелепое услышать, что-то более похожее на рофл, но далеко не эти слова — единственные, которые лучше бы правдой оказались. — я не шучу, ванюш, — и улыбается так мягко, взгляд наконец на ваню поднимая и наушники поправляя неловко, а бессмертных сначала отмахнуться хочет привычно, но стопорится вдруг — а может?.. — ты мне тоже нравишься, — слова на одном дыхании вылетают, и ваня чувствует, как щёки позорно вспыхивают горячим румянцем. хочется ладони к ним приложить, такие холодные вечно, но тогда точно спалится. а пешков зависает на долгую минуту, на протяжении которой, кажется, у обоих дыхание замирает. пешков осмыслить пытается — рофл или… не может быть никаких «или», когда ваня всё время в штыки воспринимал подобное. а сейчас что? — ванёк, ты так не шути, — и смешок нервный вырывается невольно, а ваня тушуется сразу, вздрагивая, — страшно ошибиться, страшно всё испортить, но что если?.. — а я не шучу, — и ловит серёжин взгляд, прежде чем вырубить дискорд нахуй, отключаясь. и когда в телеге сообщения чередой бесконечной летят, у вани пульс подскакивает и ладошки потеют совсем уж по-дурацки — слишком по-влюблённому. и от одного единственного сообщения, бросившегося в глаза среди всех остальных, в груди теплеет так приятно. «а я никогда не шутил, вань».