Звон разрушенных оков

      Как печалила мысль, что сила философского камня сама по себе не восстанавливалась. Ядро по-прежнему теплилось крохами энергии, но Энви отчётливо понимал — ещё одно смертельное ранение и сила камня иссякнет навечно, а тело его пеплом развеется в воздухе. Так и закончит свою жизнь некогда неукротимый, уверенный в своих силах, самовлюблённый гомункул по имени Зависть. Размышляя об этом, ему на ум приходила мысль, что будь он человеком, давно смог бы восстановить силы с помощью еды или сна, дав себе шанс сбежать из заключения. Как же, наверное, жалко он выглядел со стороны, сидя на полу, поджав под себя колени и положив на них голову, чтобы хоть немного избавиться от тяжести стальной цепи, обвивающей шею. На ней виднелся выцарапанный алхимический круг, чтобы в случае чего сдержать Энви, или в крайней ситуации просто взорвать его и убить окончательно. Зависть не понимал, на кой чёрт ему сохранили жизнь, бросили в эту клетку и посадили на цепь, как бешеную бездомную собаку. Вспомнив, в каких условиях Энви и сам раньше содержал доктора Марко, он даже позволил себе горькую усмешку: это что, расплата? Даже если люди задумали сполна воздать ему по заслугам и начали со столь унизительного пленения, то почему просто не убили там в подвалах лаборатории? Он сидел тут в кромешном одиночестве уже порядком пяти дней, трудно было сосчитать прошедшее время, когда в его тюрьме не имелось окна, а помещение освещалось лишь с помощью тусклой лампы, болтающейся едва как под потолком. Зависть понятия не имел, чего ожидать от людей, когда они в следующий раз откроют тяжёлую железную дверь, наверняка тоже имеющую заранее начерченный круг преобразования. Совсем уж ужасными условия своего пребывания Энви назвать не мог — ему притащили сюда целую кровать, более того — мягкую, гомункул проверял. Хоть ему и не требовался сон, всё же сидеть или лежать на ней было гораздо приятнее, чем на жёстком грязном полу. Несколько раз Энви пытался перевоплотиться в кого поменьше, чтобы снять со своей шеи невыносимо тяжёлую цепь, но сил хватало только на то, чтобы едва ли трансформировать свою руку в клинок. Это лишь немного радовало — в случае опасности, он мог бы ранить кого-то из людей или отбиться, совсем уж отдаваться чужим издевательствам он не намеревался. Достаточно того, что он позволил себя пленить из-за собственной слабости и теперь вынужден был сидеть взаперти, как ненужное домашнее животное.       Энви на секунду даже показалось, будто он заснул — настолько ощущение реальности растворилось в некоем забытье, когда послышался скрежет железа, знаменующий лишь одно: некто решил проведать его. Зависть злобно зыркнул на вошедшего, ни капли не удивившись тому, что именно он притащился в его камеру.       — Как ты? — спросил Эдвард, подходя к сидящему на кровати гомункулу и глядя на него сверху вниз.       — Какое твоё дело, Стальной? — ожидаемо ощетинился Энви, но алхимик был к этому готов.       Он помнил истерику Зависти, раскатившуюся по пустынным заброшенным коридорам, помнил его обречённые слёзы и полные отчаяния глаза, а потому больше не верил ни одному слову гомункула, воспринимая всё как чистой воды лицемерие. Энви прятал за своим высокомерием и сквернословием совершенно другого себя, которого боялся кому-то открыть и показать — чтобы не ранили, не разбили, не повредили. Зависть не доверял людям так же, как и не доверял своим собратьям, беспрекословно выполнял приказы Отца, не имея силы ему перечить, и со временем потерялся в тысячах масок, что надевал на себя за всю свою жизнь, забыв то ранимое истинное нечто, что так бережно хранил где-то внутри себя.       — Просто спросил, — пожал плечами Эдвард, осторожно усаживаясь на край кровати и замечая краем глаза, как Энви отполз подальше.       — Чего припёрся? — пробурчал тот, глядя на алхимика испепеляющим взглядом. — Поиздеваться решил?       Эдвард посмотрел на него снисходительным взглядом: даже в такой ситуации огрызается на любое сказанное ему слово. Он бы соврал себе, если сказал, что чувствует по отношению к гомункулу лишь ненависть, нет, всё было совсем не так. Эдвард жалел его, хоть и понимал, что это в корне неправильно и такой, как он, жалости заслуживал в последнюю очередь. Нет, даже не так. Сотворивший столько бед, забравший множество невинных жизней, развязавший войну в Ишваре, имеющий в своём арсенале ещё много других злодеяний, он совершенно не был достоин какого-либо сострадания. Даже его собственными устами некогда было говорено, что подобные чувства лишь мусор, мешающий сосредоточиться на своей цели. Но даже так. Даже так, Эдвард не мог спокойно смотреть на запертого в тюрьме гомункула, скованного цепями, будто это было самым правильным решением. И уж тем более он не чувствовал облегчения или, что хуже, наслаждения от наблюдения за страданиями Энви в неволе. В таком случае, лучше бы просто его убили тогда, чем вот так. Алхимик понимал, что тот заслуживал более сурового наказания за содеянное, но что-то не позволяло ему просто так вершить чужую судьбу.       — Ну, что молчишь? И что за мерзкий взгляд? — не унимался Зависть, тем не менее, по-прежнему сидящий вдали.       Мустанг научил его тому, что люди, в частности, алхимики — сильны, и могут причинять неописуемую боль. Энви казалось, словно он до сих пор чувствовал запах своего собственного горящего тела, это бросало в дрожь при одном лишь воспоминании.       — А ты на редкость болтливый, Зависть, — посмеялся Эдвард, желая хоть как-то разрядить напряжённую остановку вокруг. — Думал, что клешнями из тебя слова тащить придётся.       — Так ты меня допрашивать собрался? — усмехнулся Энви, уже больше походя на себя. — Ничерта я тебе не скажу.       На этих словах Энви отвернулся от алхимика, показывая, что он и правда не намерен ни о чём больше говорить. Эдвард вздохнул: он и не ждал, что сумеет так быстро найти с гомункулом общий язык. Более того, он сильно сомневался в том, что ему вообще удастся это сделать, однако никто не запрещал ему пытаться. Пленив Зависть, все, кто находился в поместье, будто и вовсе забыли о его существовании, словно его и правда сожгли дотла в том подземелье. Одному только Эдварду отчего-то на месте не сиделось, навязчивые мысли о том, что поступая подобным образом с Энви, они едва ли отличались от тех же гомункулов, не давали ему покоя. С другой стороны вариант «понять, простить и отпустить» тоже не рассматривался ни под каким углом. Алхимику стыдно было признать даже то, что он жалел Энви.       — Твоё наказание смягчат, если ты нам поможешь и расскажешь о планах вашего отца, — потихоньку попытался установить контакт Эдвард.       — Наказание? Да плевать мне, что вы, людишки, ещё выкинете. И так достаточно от вас натерпелся, уже ничего не страшно.       — Слушай, ты вообще ничего не боишься? — Эдвард хоть и был довольно мягкосердечным, вместе с этим обладал весьма неуравновешенной психикой, и очень быстро выходил из себя.       Зависть не ответил, лишь глядя по-прежнему полным досады, неприязни и недоверия взглядом на человека перед собой. Ему казалось, что после того, как он побывал в адском пламени полковника, ничего страшнее для него более не существовало. Только это вызывало у него дикий приступ паники и желание бежать как можно дальше и чем быстрее, тем лучше. В Стальном алхимике угрозы он не видел, но это не означало, что ему можно доверять.       — От того, что я расскажу, ничего не изменится, — уже более спокойным тоном ответил Энви. — Отцу никто не помешает исполнить свой план. Вам с ним не справиться.       — Не тебе решать, с кем мы можем справиться, а с кем нет, — недовольно произнёс Эдвард, отворачиваясь от Зависти. — Я лишь попросил рассказать о его плане, но ты же не упустишь возможности унизить нас, не так ли?       — Ошибаешься. Я не пытался оскорбить тебя сейчас, как бы ни хотелось. Я говорю, как есть: вы не способны одержать победу.       — И почему же? — алхимик цеплялся за малейшие зацепки, надеясь хотя бы обманом вытащить из Зависти ответы.       — Даже не пытайся мной манипулировать, я на такое не куплюсь, — предупредил Энви, моментально раскусивший план Эдварда.       Тот усмехнулся: и на что вообще рассчитывал? Перед ним сидело существо, имеющее легендарное умение манипулировать людьми, вертеть ими так, как ему захочется, до его таланта Эдварду явно было далеко.       Энви не был честным «сыном» своего отца и никогда не чувствовал какой-то преданности, лишь молча исполняя приказы, однако он всё ещё надеялся выбраться из плена и обрести свободу. Выдай он сейчас людям все секреты — по возвращению «домой» по головке его бы не погладили, скорее, его ожидала бы учесть ещё более жестокая, чем могли бы придумать люди. И только лишь поэтому он держал рот на замке.       — Неужели ты правда не осознаёшь, что творил зло? — искренне спросил алхимик, вновь переведя взгляд на гомункула.       Зависть снова промолчал и снова уничтожал взглядом Эдварда. Тот осознал, что их беседа зашла в тупик и решил, что на этом пора заканчивать — ничего ему не удастся вытянуть из Энви. Он вздохнул и поднялся с кровати, спокойным шагом направляясь к выходу из камеры.       — Не смотри так на меня, — послышалась из-за спины угроза, тем не менее насквозь пропитанная отчаянием. — Не смей меня жалеть, Стальной!       Эдвард захлопнул за собой железную дверь и запер на засов, замерев на одном месте. Одного он никак понять не мог: почему же в душе поселилось столь неспокойное чувство? И почему оно настолько сильно тревожило? После этого короткого разговора, не принёсшего никаких положительных результатов, оно лишь усилилось. Эдвард прижался лбом к холодной поверхности двери и закрыл глаза. Почему он так отчаянно желал, чтобы сидящее по ту сторону существо хотя бы попыталось измениться? Он жаждал это всей душой, чтобы тот сумел отбросить влияние Отца, выбрал свой собственный путь, искупил бы свои грехи и, быть может, даже перешёл на их сторону. Эдвард не смотря ни на что считал, что даже Зависть заслуживал подобного шанса.       — Зачем ты ходил к этому ничтожеству? — поинтересовался Мустанг, покачиваясь в своём кресле, когда Эдвард вошёл в его кабинет.       — Пытался расспросить его об Отце, — честно ответил Стальной, останавливаясь напротив полковника.       — И ты думал, что он тебе расскажет? — усмехнулся Рой, глядя насмешливым взглядом на младшего. — Какой же ты всё-таки наивный дурак.       — Ничего я не наивный! — воскликнул в ответ Эдвард. — Он наш пленник и выбора у него нет. Рано или поздно расколется.       — Такой трус не способен на содействие. Он думает, что поступает правильно, скрывая правду о предстоящих событиях, на деле же лишь прячет за этим свою трусливую жалкую натуру.       Эдвард нахмурился на слова полковника, считая, что тот прав лишь отчасти, но вслух ничего говорить не стал.       — У меня есть просьба, — вместо продолжения спора, произнёс Стальной.       — Я весь во внимании.       — Если в конечном итоге после обсуждения судьбы Зависти будет принято решение его казнить, позвольте мне это сделать. Я сам лично убью его. Вот этими руками, — в подтверждение своих слов Эдвард поднял свои руки ладонями вверх.       — Так и быть, — на удивление быстро согласился Мустанг. — Я больше не желаю пачкать об него свои руки.       — Спасибо, — Эдвард кивнул и развернулся, намереваясь покинуть кабинет полковника.       — Что, проникся жалостью к этому ничтожеству? — врезалась ему в спину насмешливая догадка, однако Стальному отчего-то совсем не хотелось смеяться.       — Никак нет, сэр, — с этими словами он вышел из кабинета Мустанга, обернувшись лишь тогда, когда дверь окончательно захлопнулась.       Даже если Энви попытается, его раскаяние не примет никто. Так тому и быть. Даже если Эдвард единственный, кто верил в то, что тот действительно мог измениться — пусть так оно и будет. Зависти будет достаточно одного человека, который бы ему верил. Для начала этого хватило бы сполна.       Энви смотрел пустым взглядом в одну точку на стене, сидя недалеко от двери и изредка прислушиваясь к тому, что происходило за ней. Казалось, будто там и вовсе никого не было — настолько пугающая стояла тишина. Он не знал, чем себя занять, а от того передвигался по всей своей комнате из одного угла в другой настолько, насколько позволяла цепь, а её радиус был ограничен — Зависть даже до двери дотянуться не мог, сидел лишь около стены неподалёку. Наскучило абсолютно всё. Напоминало дни, как он в своей критической форме путешествовал с девчонкой из Ксинга, сидя в банке. Пленение сейчас не казалось столь унизительным, однако с Мей можно было хоть иногда поговорить, здесь же его окружало беспросветное одиночество.       Насколько же важны для людей эти их хвалёные узы, что ради них они готовы жертвовать всем, что у них имелось, и даже собственной жизнью? Энви как ни пытался — не мог этого понять. Возможно потому, что не дано ему такое было. Он всего лишь являлся человекоподобным существом, не имеющим ни души, ни сердца. Почему же тогда мысли о прожитой жизни отзывались тревогой где-то в районе груди? Вместо горячего сердца, разгоняющего кровь по телу, у Энви в груди находился холодный бесчувственный камень, не способный воспринимать и создавать подобные эмоции. Тогда почему же некоторые, ранее неизвестные чувства, всё же появлялись? Чем больше он сидел в заключении, одинокий и словно забытый всем миром, тем больше странных мыслей появлялось в его голове, которые он предпочитал гнать как можно дальше от себя. Он не мог позволить себе признать, что сожалел о содеянном. Это означало бы откровенное предательство себя, а Зависть всё ещё держался.       С каждым днём надежда выбраться из плена потихоньку угасала, создавалось впечатление, что никто из оставшихся «собратьев» даже не пытался его искать. Энви горько усмехнулся: будто до него и правда было кому-то дело. Для Отца он лишь выполнял роль верной собачки, которая побежит исполнять любую просьбу и выполнит даже самую грязную работу, для которой не подойдут такие величавые гомункулы вроде Гнева или Гордыни. Тогда куда же Энви собирался вернуться, если ему всё же удастся сбежать из плена? Зависть запутался: он уже ни в чём не был уверен. Неприкаянный, отвергнутый всем миром, брошенный даже людьми, у него не было другого выбора, кроме как гнить в этой тюрьме до тех пор, пока последние не решат, наконец, что с ним делать. Он никогда не чувствовал, что был кому-то нужен. И, надо же, до заключения его нисколько не волновал этот вопрос, более того, его устраивала та обманчивая независимость. Единственный, кого он волей-неволей слушал — Отец; остальных гомункулов он на дух не переносил, за исключением, пожалуй, Страсти. Но и той уже давно не было в живых, а потому с ней исчезли те ничтожные крохи привязанности, если их можно было так назвать.       По щеке Зависти скатилась одинокая горькая слеза, которую он яростно вытер со своего лица. Он даже себе не мог позволить такую роскошь, как пожалеть самого себя. Его напугал звук железной щеколды и последовавший за ним скрежет открывающейся двери. Энви, привыкший к тусклому свету лампы, зажмурился от яркого света, ворвавшегося в комнату из коридора, и не сразу понял, кто к нему зашёл. Он имел удивительное обоняние, а потому по запаху еловых иголок, перемешанного с химической смазкой для автоброни, Зависть определил, что его снова почтил своим присутствием Стальной алхимик. Сейчас он бы соврал, если сказал, что совершенно не рад его визиту.       — И не холодно тебе на полу сидеть? — нахмурился Эдвард, снова заговорив без приветствия.       — Я не чувствую холода, дурной.       — Что, прям совсем что ли? — искренне удивился алхимик, опускаясь на корточки напротив сидящего около стены Зависти.       — А что за внезапные вопросы о возможностях моего тела? — огрызнулся тот в своей привычной манере.       — Тебе так сложно просто взять и ответить?       Энви по-прежнему недоверчиво смотрел на Стального, но ему так надоело одиночество и хотелось поговорить хоть с кем-то, поэтому он сдался, решив, что если будет более покладистым, то Эдвард задержится чуть подольше:       — Такая температура слишком слаба, чтобы я её чувствовал, ясно?       — Твоё тело вообще ничего не чувствует, так?       — К сожалению, кроме боли, — скривился Энви и слегка поёжился.       С прошлого визита к Зависти прошло около трёх дней, Эдвард смог продержаться только такое время. Его необъяснимой силой тянуло сюда, где на цепи сидел пленённый гомункул и коротал в одиночестве свои дни. Алхимик не гордился этим фактом, но судьба его сложилась так, что ему волей-неволей приходилось сталкиваться с Энви чаще, чем с другими гомункулами, анализировать его действия и поступки, а от того он почти с уверенностью читал его, словно открытую книгу. Что пугало — Эдвард ощущал подобие привязанности к нему, родившееся из чувства вины, ведь именно из-за него Зависть сумели схватить и взять в плен. Отсюда же появилось ещё одно чувство — ответственность за его судьбу, именно поэтому Эдвард решил взвалить его казнь на свои плечи, чтобы никто другой не отнял у него жизнь. И если раньше алхимика успокаивала мысль, что рано или поздно он всадит клинок Энви в грудь, то сейчас она разливалась в душе тревогой и страхом. Словно он не хотел убивать Зависть, даже если придёт приказ свыше.       — А может… Ты просто никогда не чувствовал ничего, кроме боли? — предположил Эдвард, не поднимая взгляд на гомункула. — Ты ведь ощущаешь сожаление, так? Тебя наверняка мучают множество мыслей по этому поводу, терзают сомнения. Ты приносил людям боль — получал в ответ её же, но тебе всегда хотелось совсем другого. Или я не прав?       Вскочивший на ноги Зависть и так ответил на всё без слов, стало ясно, что тот пришёл в бешенство от настолько беспардонно брошенной в его лицо правды, которую он яростно скрывал.       — Да что ты знаешь обо мне, жалкий человек?! Кто дал тебе право судить меня по своим никчёмным меркам? Мне до ваших людских слабостей дела нет, ясно тебе, недомерок? Тебя не касается, что и как я могу чувствовать, это вообще не твоё чёртово дело!       — Тогда почему ты так бесишься? — Эдвард поднялся на ноги, следуя примеру Энви и двинулся в его сторону, однако тот ожидаемо отшатнулся.       — Не приближайся ко мне, не смей! Не смей говорить эти слова, не смей думать, будто видишь меня насквозь! Мне и так хватило позора благодаря тебе, больше я не позволю над собой издеваться! — кричал Энви и наверняка бы задохнулся от собственной ярости, если бы умел дышать. — Не подходи, не трогай, уйди, отстань от меня!       С этими словами он бросился прочь от Стального, лишь бы не видеть его лицо, не видеть этот противный полный жалости взгляд. Зависть забыл о цепи на шее и о том, что его передвижения из-за неё ограничены, от скорости бега он не сразу сообразил, что она слишком натянулась, в следующую секунду он дёрнулся и упал на спину, безвольно расстилаясь на полу и лишь глухо вскрикнув от боли после удара. Казалось бы, не столь страшное событие, но именно оно послужило спусковым механизмом и Энви перестал держать себя в руках, чувствуя, как по щекам потекли слёзы. Он не без труда поднялся с пола, принимая сидячее положение и не смея поднять голову, чтобы в очередной раз не показывать Стальному свою слабость. Почему он умел плакать, если у него не было души? Он пытался остановить струящиеся по лицу слёзы, но не мог, искренне надеясь, что Эдвард ничего не видит. Зависть даже не сразу и понял, что происходит, когда за его спиной скрестились чьи-то руки, а щекой он внезапно оказался прижат к чужой груди.       — А это? Это ты чувствуешь? — почти шёпотом спросил Стальной, аккуратно прижимая к себе Энви, который на удивление ещё не попытался вырваться.       Ответа, разумеется, не последовало. На секунду Эдварду даже показалось, что Зависть в его руках так и помер, но тот слегка шевельнулся, опровергая эту теорию.       Объятия. Кажется, люди делают что-то подобное, когда ходят кого-то успокоить или проявить свои чувства, Энви наверняка сказать не мог. Раньше ему не доводилось испытывать на себе, что же это такое. Всё, что он действительно мог когда-либо ощущать — лишь боль, и ничего, кроме неё. Эдвард же пытался показать нечто иное, но Зависти слишком сложно было это понять, хоть он и не отрицал, что объятия — это не больно, скорее, наоборот. Слишком противоречивые чувства вызывало ощущение скрещенных за спиной рук, а бьющееся в груди Стального сердце так и вовсе оглушало Энви своим размеренным стучанием. Так близко ему ещё не доводилось слышать звук человеческого сердцебиения. «Сколько же таких я заставил замолчать навечно?» — пронеслась в голове Зависти болезненная мысль, кольнувшая так сильно, что он очнулся от минутного забвения и с силой оттолкнул от себя Эдварда, от чего уже тот опрокинулся на спину.       — Ты чего творишь? — спросил Энви, надеясь что вопрос прозвучит, как угроза, но на деле его голос дрогнул, в нём пробежали нотки испуга.       — Обнял тебя. Не задавай идиотских вопросов, — фыркнул алхимик, вновь принимая сидячее положение.       — Да кто тут ещё идиот, а? Что это всё значит? — не унимался Зависть, намеренный выяснить всё здесь и сейчас, иначе если он будет думать наедине обо всех чувствах, нахлынувших на него, пока Эдвард прижимал его к своей груди, он точно свихнётся.       — Просто человеческая слабость, — передразнил его Эдвард и полностью поднялся с пола.       — Не-ет, стой, ты мне всё объяснишь, — подорвался вслед за ним Энви, испугавшийся, что алхимик снова уйдёт, и одному только чёрту известно, когда появится снова.       — Я уже тороплюсь, так что давай тут сам, — Эдвард изо всех сил сдерживал рвущееся наружу ликование.       — Тогда в следующий раз объяснишь, понял? — пригрозил Зависть, сложивший руки на груди. Всё его естество просто кричало о том, насколько его взволновало произошедшее, он даже не пытался этого скрыть.       — То есть, ты хочешь, чтобы я пришёл к тебе снова, я тебя правильно понял? — усмехнулся Эдвард, не сдерживая наглой довольной улыбки из-за того, что всё же смог переиграть Энви, на лице которого отражалось смущение и негодование одновременно.       — Ах ты… — угрожающе произнёс тот, двинувшись на алхимика, но тот ловко скользнул за дверь, закрывая её за собой.       — Стальной алхимик, тебе это с рук не сойдёт! — начал кричать из-за двери Зависть, на что Эдвард даже удивился: как только умудрился настолько его распалить. — Только попробуй сюда вернуться, я тебе за всё отплачу, придурочный человек.       Эдвард лишь посмеялся, но отвечать более ничего не стал. Лёд тронулся — а это уже какая-никакая победа. Чем дальше он отходил от двери, тем больше остывал, и возвращалось вездесущее чувство тревоги. Он и сам не понял, в какой момент дёрнулся к плачущему гомункулу для того, чтобы его обнять. Стальной ненавидел чужие слёзы, а от того родилось совершенно логичное желание — пожалеть Энви, приласкать. Тот за всю свою жизнь никогда не испытывал ничего подобного и вряд ли вообще знал, что такое ласка. И Эдварду отчего-то захотелось ему это показать, результат оказался неплохим — Зависть взволновало произошедшее, просто так он уже не отпустит ни эти ощущения, ни возникшие чувства. Стальному, пожалуй, следовало разобраться в себе и дать, наконец, имя тому чувству, что поселилось в его груди с момента пленения гомункула.       Если Эдвард решил подобным образом поиздеваться, то Энви пообещал себе, что при следующей их встрече просто его убьёт. На секунду, на ничтожное мгновение он ощутил такой покой и умиротворение, которое так долго искал и которого так не хватало всё это время. Обидно и стыдно было признавать, что Стальной во всём оказался прав, а потом ещё и полез с объятиями, напрочь выбив у Энви из-под ног привычную твёрдую почву. Он привык жить в мире боли, лжи, отчаяния и жестокости, и совершенно не считал себя достойным, чтобы кто-то дарил ему подобные ощущения. Спустя несколько дней, проведённых в одиночестве, в бесконечных раздумьях наедине с собой, он пришёл к выводу, что он и правда настоящая мразь. Он и раньше себя так называл, но в те времена его это веселило и даже вызывало некую гордость за себя, сейчас же всё это отзывалось болью в груди, и Энви до сих пор не понимал, чем он мог это всё чувствовать. Философский камень — далеко не сердце, всего лишь дающее жизненную энергию ядро, так откуда тогда рождались все эти эмоции. Зависть действительно раньше считал их мусором, лишь засоряющим идеальное восприятие мира гомункулами, сейчас же это всё казалось ему чем-то… Важным. Люди ценили такое, а Энви не перестал завидовать им. На секунду ему стало интересно, будь он человеком, насколько сильнее стали бы все эти чувства? Он перевернулся на бок, поудобнее подложив под голову подушку, чтобы цепь не так больно врезалась в кожу на шее. А ведь правда, как бы он смотрел на мир, если бы был человеком? Какого это — чувствовать, как в груди бьётся сердце? Что такое — дышать? А как ощущается кровь, несущаяся по венам? Эти и множество других мыслей волновали Зависть слишком сильно, он не мог избавиться от них. И всему виной дурацкий Эдвард, решивший проявить милосердие и пожалеть того, кто этой жалости априори не заслуживал.       — Чёртов стальной коротышка, как ты меня бесишь! — вскрикнул Энви, подскакивая в кровати и со всей силы швыряя в стену подушку, та лишь чудом не рассыпалась перьями по полу.       Если бы не он, Зависть по-прежнему сидел бы и тихо-мирно ждал шанса, чтобы сбежать, не пытался переосмыслить своё существование и не пришёл бы к выводу, что вся его жизнь — ничтожный жалкий эпизод в огромном круговороте мира. Сейчас же он осознавал, что не горит желанием возвращаться к Отцу. Сие, пожалуй, звучало странно, но пленение людьми освободило его от постоянных приказов и работы, что погрязнее, добродушно подкидываемой Гордыней и Гневом по очереди. Он больше никому и ничем не был обязан, это даже обескураживало, Зависть хоть и был довольно свободолюбивым, за столько лет привык, что у него всегда было место, куда он мог вернуться. Чувствовал некое подобие привязанности к «дому». Это чувство исчезло, и теперь Энви вообще не знал, что делать дальше. Точнее, его судьбу люди всё ещё почему-то не решили, а потому он пытался предположить, что же они придумают. Убьют его? Пустят на эксперименты? Используют в преобразовании из-за философского камня? Энви поймал себя на нерадостной мысли, что ждал прихода Стального алхимика, чтобы задать ему много вопросов. Он успокоился немного и сел в кровати, пытаясь вспомнить ощущение чужих рук на своей спине. Одна рука дарила тепло, другая была холодной, эти температуры были так же слабы, что и пол, на котором Энви сидел, но почему-то именно их он сумел ощутить и так ярко запомнить. А ещё то тепло, что исходило от тела Эдварда, даже почти жар. Сам гомункул был холодным, как ледышка, изнутри его ничего не грело, возможно, именно поэтому он так отчётливо сумел прочувствовать тепло чужого тела.       Энви поднялся с кровати, чтобы поднять брошенную со психу подушку и снова полежать, но только он приблизился к стене, у которой она одиноко лежала, как цепь натянулась, и он не смог сделать более ни шагу. «Вот чёрт», — с досадой подумал он, пытаясь растянуться настолько, насколько мог и хотя бы ногой зацепить подушку, но всё без толку — она никак не хотела поддаваться. Тогда он попытался удлинить свою ногу, но сил не осталось уже и на это, и он разочарованно опустил голову — из-за своих психических припадков остался теперь без удобной штучки, чтобы подкладывать под голову. Зависть взял в руки цепь, висящую на его шее и с ненавистью посмотрел на неё, а потом напрягся всем телом и попытался вырвать её из стены. Ожидаемо, безуспешно, Энви даже не удивился бы тому, что её алхимией приварили, чтобы он уж точно её не выдернул никогда. В этот момент он услышал, что снова кто-то открывает дверь и уже хотел с кулаками броситься на Стального алхимика, как в его камеру вошёл совсем не он.       Эдвард неторопливо спускался по лестнице, ведущей на нижний этаж, где располагалась камера Энви. В груди отчего-то поселилось волнение от мысли, что они снова встретятся. По дороге ему внезапно попались доктор Марко и Шрам, что поднимались вверх по лестнице. Сомнений не было — они шли от Зависти.       — Вы откуда? — всё же решил поинтересоваться Эдвард, сунув руки в карманы.       — Допрашивали пленного, — ответил Шрам, поравнявшись со Стальным. — Бесполезно.       «Ещё бы он вам что-то рассказал», — негодовал мысленно Эдвард, сам даже не понимая, почему.       — Ясно, — буркнул он в ответ. — Я тоже пытался, и тоже без толку.       — Ты сейчас к нему? — подал голос Марко. — Кажется, нам вслед он крикнул, что всех нас ненавидит и видеть никого не хочет.       Отчего-то Эдварда взбесило то, что Энви посещал кто-то ещё. Точнее, кто-то, кроме него. Он чувствовал себя так, будто покопались в его тайнике, который он надёжно от всех прятал, и раскрыли какой-то страшный секрет. Неприятное собственническое чувство поселилось в груди, лишь больше усугубляя ситуацию — к Зависти больше никто не должен приходить.       — Да плевать мне, чего он там хочет, — как удобно получилось прикрыть своё раздражение на этих двоих под видом негодования на Энви. — Я из него вытрясу информацию.       Подойдя к двери, он, не медля, отомкнул её и аккуратно заглянул внутрь, прищуриваясь и пытаясь определить, в каком углу найдёт Зависть на этот раз. Но тот как ни странно обнаружился на кровати, лежащий спиной к двери. Он подогнул колени к груди, под голову положил руку и словно сжался в комок, никак не отреагировав на появление в камере кого-либо ещё. Недобрая догадка пробежала в голове Эдварда и, словно в подтверждение его слов, рука Энви в плече пару раз сверкнула красным, так, как это обычно происходило при регенерации гомункулов. Стальной даже и сам не понял, в какой момент в его крови всколыхнулась ярость такой силы, что он готов был хоть сейчас разнести половину всего поместья. Эти двое буквально выбивали из Зависти ответы. Они его калечили, снова приносили боль, ранили его. Эдвард сжал руки в кулаки с такой силой, что детальки в механической руке угрожающе скрипнули. Да как они посмели к нему притронуться.       — Энви? — аккуратно позвал Стальной, проходя вглубь комнаты, но тот не шевельнулся, по-прежнему лежа на кровати и свернувшись в комочек.       Зависть и так пленили, посадили, как собаку, на цепь, бросили гнить в полумраке темницы в одиночестве после того, как его дух надломился после смертельной схватки в подземелье. Ему и так хватало. Какой смысл его пытать и мучить? Зачем приносить ему ещё больше боли? Зависть и так беззащитен, бессилен, не в состоянии дать отпор, так зачем над ним издеваться?       — Зависть, — позвал ещё раз Эдвард, присаживаясь на край кровати.       — Изощрённый вы способ выбрали отомстить мне, — отозвался тот тихим хриплым голосом, и его плечо вместе с этим последний раз сверкнуло красным, заживая, наконец. — Сначала ты приходишь и травишь праведные речи, потом и вовсе приласкать пытаешься. Потом эти приходят и избивают меня, всячески унижая. Ладно Марко, я заслужил, хоть никогда и не поднимал на него руку, ладно Шрам, он зол на меня из-за убитого ребёнка и войны в Ишваре, но ты… — Энви повернулся и посмотрел на Стального отрешённым взглядом. — Лучше бы ты просто избил меня, чем так…       — Зависть, я вовсе не… — попытался оправдаться Эдвард и даже протянул к гомункулу дрожащую руку.       — Напрасно я пытался поверить, — произнёс тот надломленным голосом. — Я не заслуживаю этого.       Стальной смотрел на свои трясущиеся руки и хотел прикоснуться сейчас к Энви, чтобы хоть как-то унять свою дрожь. Всепоглощающее чувство жалости охватило его с головой, даже голова закружилась от того, каким несправедливым казалось ему происходящее. Он проклинал Шрама и Марко, которые вмешались в жизнь Энви и ещё больше её отравили. Эдвард потихоньку начинал сближаться с гомункулом, выявлял его слабости, медленными шагами двигаясь к взаимопониманию, а они пришли и разрушили тот маленький и без того хрупкий мостик, который Стальной успел построить между ним и Завистью.       — Это не так, ты всё неправильно понял, — начал яро протестовать Эдвард. — Я не пытался издеваться над тобой и насмехаться, вовсе нет! Я говорил то, что думал и обнял тебя, потому что сам так захотел, ясно тебе! Эти двое никак со мной не связаны, я даже не знал, что они к тебе собирались…       Энви поднялся и принял сидячее положение, в глазах его плескалось отчаяние и недоверие, вместе с тем обжигающее желание поверить в услышанное. Эдвард же ощущал, что ещё немного и это чувство его сожрёт, ему словно самому захотелось разрыдаться, как ребёнок. Он взглянул на гомункула, что сидел всего лишь в нескольких сантиметрах от него. И правда, такой беззащитный, ни капли не опасный, глядящий своими пугающе красивыми глазами взглядом, в самой глубине которого теплился крохотный огонёк надежды. Стальной плюнул на всё и притянул Зависть к себе, прижимая его так сильно, насколько мог себе позволить. Одной рукой он придерживал того за спину, второй за голову, чуть вплетая пальцы в его волосы, однако Энви, ровно как и в прошлый раз, никак не отреагировал на это, повиснув в чужих руках безвольной куклой. Эдварду казалось, что сегодня его окончательно сломали и прежним Зависть уже никогда не станет. К большому удивлению алхимика, гомункул таки шевельнулся в его руках, утыкаясь холодным носом ему в плечо и пролепетал:       — Тепло… Я чувствую это.       Эдвард не стал ничего отвечать, лишь крепче прижал его к себе, отмечая, каким на самом деле хрупким оказался Энви. Стальной хоть и ненавидел это признавать, но всё же для своих лет был довольно мелким, Зависть же в его руках казался ещё меньше. Отсюда родилось новое чувство — желание защитить его, оправдания которому и вовсе не существовало, это просто была прихоть алхимика. Окончательно его добило то, как Энви осторожно, словно боясь спугнуть, обвил его руками в ответ и посильнее зарылся носом в ткань его плаща, перестав дрожать.       — Прости, — только и смог сказать Стальной, послав на все четыре стороны мысль о том, что он извинялся перед тем, кто этого не заслужил.       Возможно, Энви многого не заслуживал, это справедливо. Точно как и не заслуживал издевательств над собой и унижений.       Эдвард забылся во времени, сколько он так просидел, прижимая Зависть к себе, а тот даже и не шелохнулся в попытке выбраться из объятий. Стальной чуть отстранился, Энви тут же отпустил его, отдёрнув руки, словно ошпаренный, и испуганно глянул на алхимика. Эдвард понятия не имел, что ещё сказать, надеялся лишь, что ему удалось успокоить гомункула и вернуть хоть каплю того зарождающегося доверия.       — Можешь… Пожалуйста… Подушку подать, — запинаясь на каждом слове, словно они давались ему с большим трудом, произнёс Энви.       Эдвард сначала не понял, о чём шла речь и причём здесь какая-то подушка, Зависть же поднял руку и указал куда-то за спину алхимику:       — Я… Достать её не могу.       Стальной обернулся и действительно увидел валяющуюся около стены подушку. Вся ситуация его одновременно забавляла и угнетала, с одной стороны то, что гомункул попросил о помощи, ещё и в такой форме, вызывало нечто похожее на умиление, с другой, раздражала причина — эта ужасная тяжёлая цепь на его шее, — по вине которой Зависть не мог дотянуться до потерянного предмета. Как он там вообще оказался? Эдвард поднялся с нагретого места и выполнил просьбу, отдав в руки Энви подушку, которую тот уложил на нужное место и слегка расправил.       — Скажи, Стальной, что вы будете со мной делать? — собравшись с мыслями, спросил Зависть, став уже более серьёзным.       Эдвард внезапно осознал, что открыть правду сидящему перед собой существу не готов совсем. Как после всего случившегося он мог взять и рассказать, что его, скорее всего, приговорят к казни, и что приговор должен привести в исполнение он сам? С другой стороны, и скрывать от него правду было бы несправедливо, а потому, глубоко вдохнув, алхимик всё же решил открыться:       — Скорее всего, поступит приказ тебя убить. Ты опасен, никто не может тебе доверять и быть уверенными, что выпусти тебя на свободу — и ты не пойдёшь дальше сеять хаос. Я кое о чём попросил полковника… В общем, он дал разрешение на то, чтобы, если отдадут такой приказ, тебя убил именно я. Это всё, что я могу тебе сказать.       — Не думал, что скажу это, но лучше ты, чем хоть кто-либо из твоей ненормальной компашки, — невесело покачал головой Энви. — А если всё же решат оставить меня в живых, тогда что?       — Этого я не знаю. Возможно, в таком случае твоя дальнейшая судьба будет зависеть от тебя.       — Как это понимать?       — Если тебя отпустят, что будешь делать? Вернёшься к отцу и снова станешь нашим врагом?       Зависть замолчал. Он и сам не знал ответа на этот вопрос, так как он мог дать его Стальному.       — Я не знаю, — решил он честно признаться.       — Вот даже как, — Эдвард легонько улыбнулся и ощутил, как огонёк надежды в его сердце стал теплиться чуть сильнее.       Он по-прежнему не доверял Энви на все сто процентов, ожидая, что всё происходящее могло быть его легендарной игрой, лишь бы подвернулся шанс освободиться. Зависть бы потом рассмеялся ему в лицо, в очередной раз обозвал людей законченными дураками и хвалился тем, как мастерски он в очередной раз наставил всем рогов. А ведь такое и правда могло быть. Энви умело притворялся и действительно мог сейчас разыгрывать из себя невинную жертву, давить на человеческие слабости, чтобы в итоге снова выйти из игры победителем, переиграв всех вокруг.       — Ты же не шутишь, да?       — Ты о чём? — нахмурился гомункул, искренне не понимая сути вопроса.       — Не разыгрываешь тут спектакль?       — А ты действительно непроходимый идиот, — в голосе Зависти отчётливо прозвучали нотки обиды, от чего Эдварду внезапно стало даже стыдно.       Докатились, алхимик стыдится своих слов, адресованных гомункулу, — эмоциональная битва была проиграна не в пользу Эдварда, а потому он устало опустил голову.       — Ладно, прости, ты должен понимать, что я тебе не доверяю, — попытался оправдаться Стальной, однако вышло только хуже.       — Я не прошу доверять мне. Не пытаюсь никого заставить мне поверить. Этим сейчас занят кое-кто другой, — Энви сложил руки на груди и вперился взглядом в алхимика. — Причём так глупо, что мне даже стыдно.       — Эй, нечего унижать меня за искренность, — пришла уже очередь Эдварда возмущаться. — И вообще, чего это тебя зацепило?       Энви снова промолчал. Алхимик срисовал эту привычку у гомункула, когда тот либо не знал, что ответить, либо не хотел отвечать.       — Скажи, Стальной, — обратился к нему Энви, говоря тихо, почти шёпотом. — Как это… Когда сердце бьётся?       Подобный вопрос загнал Эдварда в тупик. Вопрошая о таком, Зависть выглядел настолько наивным, словно ребёнок, пытающийся добиться от матери ответов на, до глупости, простые вопросы. Больше интересовало то, почему тот вообще спрашивал нечто подобное? О чём он тут думал в одиночестве, что пришёл к такому?       — Боюсь, такое сложно объяснить, — честно признался алхимик, приложив руку к своему сердцу. — Обычно сердцебиение почти не слышно или люди привыкли не обращать на него внимание. Когда мы устаём во время тренировок, после бега или в бою — оно стучит быстрее и громче. Да и в состоянии покоя можно легко его услышать, если затихнуть и прислушаться. Что-то вроде того…       — Тренировки, бег, бой, — Энви зачем-то загибал пальцы, повторяя слова Стального. — В прошлый раз твоё сердце стучало гораздо тише, чем сегодня, но ты просто говорил со мной.       Эдвард почувствовал, как от смущения загорели кончики ушей, и проклял Зависть за его лихую наблюдательность.       — Я волновался, — нашёлся кое-как алхимик, почесав затылок.       — То есть, сердцебиение может учащаться не только от нагрузок?       — Ну, как бы тебе сказать… Чувства тоже способны вызывать такую реакцию.       Энви недоверчиво склонил голову набок, глядя нечитаемым взглядом на Эдварда, что уж больно подозрительно себя вёл и отвечал уклончиво.       — Так я не пойму, — покачал головой Зависть.       — С чего тебе вообще вдруг стало интересно? — уже откровенно нервничал алхимик.       — А дышишь ты как? Неужели твоя грудная клетка постоянно двигается?       — Чёрт, Зависть, это настолько обычные процессы, которые происходят сами по себе! Мне проще тебе книгу по анатомии принести, чем объяснить всё это.       — Странные вы существа, — сделал вывод Энви, подпирая подбородок рукой. — Неудобные.       — Кто бы говорил, — возмутился Эдвард в ответ.       Образ опасного врага в лице Зависти стремительно стирался, вместо него появлялся какой-то новый, ранее не знакомый алхимику. Эдвард не мог понять только одного: Энви всегда был таким и просто прятался за маской или он всё же пытался измениться? В прочем, вопросов об анатомии человека, произнесёнными устами гомункула, слишком мало, чтобы сделать вывод о том, что тот вступил на путь исправления. Тем не менее, Зависть выглядел так очаровательно, задавая эти глупые вопросы, словно и вовсе их таковыми не считал. Стальному казалось, что это недалеко от правды — для него подобные вопросы, может, звучали и глупо, для Энви же это являлось чем-то действительно интересным. Иного и быть не могло — в противном случае Зависть не стал бы даже тратить на это время.       — Принесёшь книгу? — Энви чуть склонился в его сторону в попытке заглянуть в глаза.       — По анатомии? Как пожелаешь. Могу ещё некоторые прихватить, тогда будет тебе здесь, чем заняться, — улыбнулся Эдвард, получивший лишний повод вернуться к гомункулу. — Мне уже пора. Скоро смена караула.       На это Энви ничего не ответил, по-прежнему сидя с наклоном в сторону алхимика, вот только взгляд его теперь отведён куда-то в сторону. Стальной подозревал, что может об этом пожалеть, но желания опережали здравый смысл, он чуть качнулся вперёд и, смахнув со лба Зависти мешающиеся пряди, оставил на нём легкий, почти невесомый поцелуй со словами:       — Не скучай тут.       Если бы он быстро не подскочил на ноги, то почти со стопроцентной вероятностью получил бы пинком под зад от возмущённого Энви, а так Эдвард уже стоял около двери и, ещё раз окинув чуть тоскливым взглядом гомункула, покинул его камеру.       Энви завис взглядом на закрывшейся двери, глядя на неё почти враждебно, ведь за ней скрылся Стальной алхимик. Он коснулся своего лба, где несколько секунд назад Эдвард оставил практически неуловимое прикосновение, ощущение которого Зависть так отчаянно пытался сохранить. Ему и правда очень хотелось поверить Стальному, даже если после всего этого, тот явится к нему с намерением убить.

      — Какого чёрта, полковник? — Эдвард столкнулся с Мустангом в коридоре и радовался, что для разборок не пришлось идти к тому в кабинет.       — Прошу прощения? — опешил тот от внезапной наглости подчинённого.       — Это вы отправили Шрама к Зависти?       — С какой это стати тебя вообще волнует судьба этого отродья? Это раз. И два — никого я не отправлял, я похож на идиота? В отличие от тебя, мне совершенно наплевать на это жалкое существо.       — Полковник, пусть к нему никто не приходит. Раз уж я его убийца, позвольте мне и только мне заниматься его допросом.       — Как скажешь, Стальной, только я искренне не понимаю, на кой чёрт тебе это всё надо? Не устал жалеть всех подряд?       — Видимо, нет, — горько усмехнулся Эдвард, покачав головой.