Звон разрушенных оков

      За окном вечерело, близилось время сна, но Стальной никак не мог заставить себя лечь в кровать. Он отобрал несколько книг и составил в стопочку, чтобы завтра унести Энви, и сейчас нечитаемым взглядом наблюдал за закатывающимся солнцем. Слишком поздно Эдвард осознал и ощутил ту крепкую нить привязанности, что почти намертво примотала его к Зависти и вряд ли таковую с лёгкостью можно было порвать.       — Брат, — обратился к нему Альфонс, заставляя выплыть из раздумий. — Ты слишком часто ходишь к Зависти.       — Часто? — посмеялся Эдвард, пытаясь отмазаться. — Сегодня третий раз всего его навестил.       — И надолго задержался.       — Ты можешь меня осудить, — качнулся на стуле старший, нервно покусывая ноготок большого пальца.       Сказать, что он был готов к подобным разговорам всё же нельзя, Эдвард и сам не до конца пока осознавал, что на самом деле творит.       — Нет, Эд, я не осуждаю тебя. Он очень подлое и хитрое существо, я лишь желаю, чтобы ты был аккуратен с ним.       — Я понимаю это не хуже тебя, и всё же… Ладно, с тобой я могу быть честным. Меня не устраивает то, как мы с ним поступаем. Пленить его ещё ладно, но зачем ему на шею эту цепь нацепили? Понятное дело, она с кругом преобразования на случай чего, но Энви сейчас настолько ослаблен, что даже при желании дать отпор не в состоянии. Достаточно было просто его запереть.       — Возможно, ты прав, но не забывай, насколько он опасен. Стоит ему получить хоть каплю силы, и он снова обернётся против нас.       — Знаю я, — возмутился Эдвард, чувствуя себя нашкодившим ребёнком, которого отчитывали за проступок.       У Ала всегда имелась нездоровая черта покровителя и стремление отругать старшего брата за принятые им решения, или предостеречь от ошибок. В большинстве случаев это работало на благо, но сейчас Эдварду как никогда хотелось поддержки хоть от кого-то, ему и так непросто было осознать и принять то, что он поневоле привязался к своему злейшему врагу, да ещё и в груди всё больше разрасталось опасное чувство, волю которому давать ни в коем случае нельзя. Если раньше он испытывал к Зависти лишь жалость, потом к ней прибавились чувства вины и ответственности, затем появилось желание пожалеть его и защитить, как следствие возникла привязанность, и вот сейчас всё перечисленное сливалось в одно, гораздо более сильное чувство. И самое страшное даже не в этом, Эдвард справился бы как-нибудь, вопрос состоял в другом. Если он и правда сломается под давлением эфемерной влюблённости, где он возьмёт силу, чтобы убить того, по чьей вине она возникла? Как он сумеет убить Энви своими же руками, когда желание защитить его от смерти окажется сильнее?       — Брат, не пойми меня неправильно, но лучше тебе держаться подальше от него.

⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱

      Все вокруг буквально предупреждали Эдварда о том, что Энви опасен и доверять ему нельзя. Однако Стальной никак не мог выявить хоть малейшие намёки на опасность в существе напротив себя, который с поразительным интересом вчитывался в книгу. Зависть скорее был похож на любопытного ученика, чем на серьёзную угрозу, которую следовало устранить. Эдварда вдруг заинтересовали такие банальные вещи как, например, умение Энви читать, а так же то, каким образом тот научился этому. Что-то алхимика брали большие сомнения, что отец гомункулов сидел и специально обучал их подобным банальным навыкам, подобно примерному родителю. Эдвард смирился с мыслью, что совершенно неоправданно списал с Зависти большинство его грехов, до многих из которых алхимику попросту не было никакого дела. Он не застал ту войну в Ишваре, в те времена он был ещё слишком мал, а потому сие событие казалось ему чем-то далёким, пусть его отголоски до сих пор преследовали всех его участников зловещим эхом. Однако на руках Энви всё же осталась кровь одного из самых дорогих Стальному людей, и вот за это он всё ещё не мог до конца простить гомункула, это неприятным осадком лежало на душе и напоминало о том, что именно Зависть убил Маеса Хьюза. Оставил без отца маленькую девочку и лишил Грейс любимого мужа, принеся горе в их семью.       — Энви, скажи, — начал тихо Эдвард, заставляя гомункула отвлечься от книги и посмотреть на него. — Зачем ты убил Хьюза?       Зависть прищурился, глядя на алхимика, и опустил книгу на свои колени:       — Последнее, что муха должна делать в паутине — барахтаться. Отец отдал приказ убить человека, который сунул нос не в своё дело, вот и всё.       — Но если это был всего лишь приказ, зачем ты сделал это так жестоко? — не унимался Эдвард.       — Жестоко? — переспросил Зависть, кажется, искренне удивившись. — Я застрелил его, он умер быстро и без мучений. Поверь, Стальной, захотел бы я убить человека жестоко, ты и представить себе не сможешь, что бы я сделал.       — Ты перевоплотился в лейтенанта Росс, чтобы её подставить, тем самым манипулировал майором, разве это не жестоко?       — Ты хочешь, чтобы я раскаялся? — Энви тоже потихоньку начинал выходить из себя.       — Я хочу понять, чем Хьюз заслужил смерть! Ты хоть знаешь, каким человеком он был при жизни? Он любил семью, свою жену и дочь, был прекрасным товарищем и надежной опорой для друзей, а ты просто взял и забрал его жизнь!       — Эй, Стальной, меня совершенно не интересует, кем майор был при жизни, я и не узнавал этого никогда. Я не убивал людей по собственной прихоти, мне вообще всё равно, как вы живёте и что делаете. Хьюз узнал то, чего не должен был знать, а потому мне велено было его убить, чтобы сохранить всё в тайне. Ни больше, ни меньше.       — Я думал, ты ненавидишь людей, — тихо проговорил Эдвард, но всё же ощутил некое облегчение после разговора.       — Ты должен понять, что я вижу мир не твоими глазами. Для меня убить человека не сложнее, чем прихлопнуть таракана.       — Но это же человеческая жизнь! Это не какая-то игрушка, которую можно просто отнять и выбросить в помойку, как ты этого не поймёшь?       — Вы, людишки, ещё более жестокие, чем мы, гомункулы. У наших поступков есть определённая цель, вы же можете сеять зло абсолютно беспричинно.       Эдвард замолчал, когда закончились слова в споре с Энви, который за счёт своего многолетнего опыта словно опережал вопросы алхимика наперёд, заранее зная, что ответить. С таким раскладом спорить с гомункулом нереально. К тому же, в чём-то он всё-таки был прав. Стоило Стальному вспомнить Шо Такера, который ради дурацкой лицензии государственного алхимика, гори она адским пламенем, превратил свою маленькую дочь и собаку в химеру, а ещё раньше и свою жену. Следом за этим на ум пришёл Барри, который и вовсе убивал ради развлечения, притом насколько изощрённо и с особой жестокостью. Оспорить слова Зависти о том, что люди не так жестоки, как гомункулы, попросту было нечем — он прав.       Гомункул, в свою очередь, решил, что разговор на этом окончен, а потому вернулся к чтению, Эдвард же снова продолжил молча наблюдать за ним, лишь изредка отвечая на его смешные вопросы.       — А вы довольно мерзкие внутри, — покачал головой Энви, подняв книгу на уровне лица сидящего напротив алхимика. — Снаружи-то ещё ничего так.       — Ну, спасибо. Даже не знаю, унизил ты меня или похвалил.       — Я столько раз превращался в разных людей, будь то мужчина или женщина, но никогда не задумывался, как вы устроены. Хрупкие, беззащитные создания, способные умереть от одной пули. Жалкое зрелище.       — Вот поэтому человеческая жизнь имеет особую ценность, — буркнул Эдвард.       — Мне сложно понимать это так, как понимаешь ты, — спокойно ответил Зависть, возвращая книгу на место. — У меня нет таких чувств, когда ты уже это поймёшь?       — Врёшь ты всё, — покачал головой алхимик, окинув насмешливым взглядом подвисшего на одном месте гомункула. — Всё ты понимаешь, только вот из-за своей гордости не хочешь принять то, что способен ощущать человеческие эмоции. Прячешь это где-то в глубине души.       — Душа? — громко усмехнулся Зависть, а после и вовсе рассмеялся. — У меня нет души, дурной.       Стальной начал понимать, что этот разговор и правда сходит на нет. Доказать что-то Энви практически нереально, он слишком долго прожил, руководствуясь своими убеждениями и взглядами на жизнь, так просто переубедить его не выйдет. А так хотелось. Показать ему, какие люди на самом деле, какие они могут дарить эмоции, каков мир с более светлой стороны. Вытащить Энви из того болота беспросветного отчаяния и боли, позволить открыть глаза и увидеть, что жизнь может быть другой. Эдвард сомневался, что выбранный им путь вряд ли можно назвать дорожкой счастья, но считал, что это всё ещё лучше, чем прожитая жизнь Зависти, и необъяснимо тянулся к тому, чтобы тот отныне следовал по этому пути вместе с ним и братом. Стальной уже не пытался сопротивляться. Он ужасно устал от бесконечной тревоги и беспокойства, томительного ожидания приближающегося конца, и находил спокойствие только в этой камере, только рядом с ним. Спорил о разных вещах, слушал его порой обидные высказывания, объяснял какие-то до ужаса банальные вещи, а ещё думал о том, выпадет ли ему шанс ещё хотя бы раз обнять Энви. Это одно из немногих действий, которое тот не воспринимал в штыки, и которым Эдвард без лишних слов мог показать своё отношение к Зависти. Что он не отвергает его, не пытается унизить, что он защищает его, что он рядом. И чем больше Стальной думал об этом, тем тревожнее дрожало сердечко от мысли, что рано или поздно своими руками придётся отнять у гомункула жизнь. Когда Энви молчал, наблюдение за ним вызывало сплошное удовольствие. Он хмурился, когда вчитывался в какую-то особенно сложную фразу, приподнимал одну бровь, когда чего-то не понимал и, будучи поглощённым чтением, покусывал свои обескровленные губы. Интересно, они на ощупь такие же холодные, как и тело гомункула? Эдвард неожиданно дёрнулся, подумав о таком, и чуть не свалился с кровати, поймав на себе насмешливый взгляд Зависти, словно тот заранее прочёл мысли Стального. Эдвард быстро успокоил себя, вспомнив, что подобных способностей не существовало ни у кого из гомункулов, и вернулся в устойчивое положение. Интерес Энви узнать, что такое человек, вызывал у алхимика умиление, вот только он всё ещё спрашивал себя, имел ли он право на такие чувства. Если быть точнее, то заслуживал ли Зависть, чтобы человек проникся к нему подобным образом. Пожалуй, только в глазах Стального, и то не до конца. Слишком всё это противоречиво, Эдварду банально не хватало опыта в подобных вопросах, он вообще не привык столько времени уделять чувствам, эмоциям и самопознанию. Сейчас же, когда было приказано «засесть на дно», свободного времени лихо прибавилось, Стальной только и делал, что копался в себе каждый божий день, банально просто для того, чтобы оправдать свои чувства хотя бы для себя.       Энви пошевелился и слегка потянулся, выгибая спину, а потом нервно поправил цепь, чтобы меньше мешала. Как же Эдварда бесила эта чёртова цепь. Стиснув зубы от злости, Стальной хлопнул в ладоши, сопровождающиеся характерным звуком преобразования, и дотронулся до стали на чужой шее, которая лопнула и упала на кровать, а после под грузом собственной тяжести и вовсе осыпалась на пол, оглушив своим угрожающим звоном всё помещение и ещё несколько секунд отражаясь от стен звонким эхом. Энви проследил за сим действием молча, настороженно, словно и вовсе не верил в реальность происходящего, а после завис недоверчивым враждебным взглядом на лежащей на полу цепи, что ещё пару секунд назад служила его ошейником. Инстинктивно гомункул размял шею, наслаждаясь чувством долгожданной лёгкости, для убеждения даже прошёлся пальцами по коже, чуть закатив глаза от приятного ощущения свободы. Потом резко распахнул глаза и всё ещё недоверчиво посмотрел на Стального алхимика:       — Зачем? — задал он, пожалуй, самый логичный в данной ситуации вопрос. — Тебе влетит за то, что освободил меня.       — Не смеши, в самом деле. Всего лишь снял с тебя эту железяку, я же не собираюсь выпускать тебя отсюда. Никто мне ничего не сделает, — в своих последних словах Стальной не был уверен от слова совсем, скорее наоборот, осознавал, что если это заметят, мало ему не покажется.       В любом случае, лишних вопросов он не сможет избежать, а того хуже — ему и вовсе запретят приходить к гомункулу, спрашивается тогда, зачем вообще он провернул сие действие. Не зачем. Не подумал. Снова действовал раньше, чем успел как следует взвесить все плюсы и минусы. Желание освободить Энви от этой ужасно раздражающей цепи на его хрупкой шее, которая, казалось, вот-вот сломается под тяжестью железа, оказалось сильнее посылов здравого смысла. Раньше он бы посмеялся, сказав, что для Зависти вытерпеть такой вес — словно перо подержать, но гомункул находился в критически ослабленном состоянии, в котором такой тяжести сталь казалась практически неподъёмным грузом. Об этом чётко говорило и то, что после «допроса» Шрама Энви восстанавливал повреждения тела с трудом, и на это уходило гораздо больше времени, чем ранее. Эдвард только сейчас в полной мере осознал, что гомункул буквально находился на грани смерти; нанеси ему кто угодно рану посильнее — и он умрёт. Навсегда. Его больше нигде и никогда не будет. Это до дрожи в руках испугало Стального, сердце пропустило удар, а затем застучало где-то в горле от всепоглощающего чувства безысходности, потом же его с новой силой охватило желание защитить Энви, ни в коем случае не позволить ему умереть.       Хоть и по всем законам, моральным мотивам и социальным устоям, тот заслуживал только лишь смерти.       — Спасибо, — едва различимый шёпот прозвучал для Эдварда, словно гром посреди ясного неба, и он поднял взгляд на гомункула.       В глазах того и правда читалась самая искренняя, самая чистая, самая человеческая благодарность. В груди что-то предательски защемило, а кончики пальцев закололо от непреодолимой потребности вновь заключить Зависть в свои объятия. И пусть к чёрту катится весь мир. Эдвард подался вперёд, повинуясь возникшему желанию, и притянул всё ещё растерянного, словно зависшего, Энви к себе. Каким же тот был холодным. Будь он человеком, Стального напрягало бы ещё и то, что в его камере держалась заметно низкая температура, при которой человек, находящийся под её воздействием постоянно, вынужден был бы мучиться от холода. Зависть сам по себе не умел выделять тепло, а от того условия содержания не являлись для него слишком жестокими. Гомункул сначала весь напрягся от прикосновения, потом постепенно стал расслабляться и даже прижался чуть ближе. Ему и правда всегда хотелось далеко не боли. Возможно, он и сам до конца не понимал, чего желал на самом деле, но Стальной мог сказать наверняка: Энви жаждал человечности. Хоть и он говорит постоянно о недостатках людей, называя их слабаками, не теряет возможности подшутить над тем, насколько они беззащитны и хрупки, на самом же деле он всегда завидовал им и хотел хотя бы на секунду ощутить, что же это такое — быть человеком? Эту простую истину Эдвард понял уже давно и лишь пытался вывести Зависть из равновесия, заставить скинуть с себя прилипшую к нему маску и показать, что же кроется в глубине его души. Отчего-то Стальному с трудом хотелось верить в то, что у гомункула её не было. Будь оно так на самом деле, вряд ли он смог бы настолько ярко проявлять свои эмоции, скорее, казался бы непоколебимым куском льда, который не способен ни на улыбку, ни на злобную усмешку. А значит нечто похожее на душу у Энви всё же имелось, Эдварду отчаянно хотелось в это верить. Особенно сейчас, прижимая его к себе. Печально, что алхимик не мог оценить состояние гомункула по внешним признакам и определить, как тот относится к его объятиям. Зависть не способен ни на учащённое сердцебиение от волнения, ни на сбивчивое дыхание, всё, чем он мог показать своё согласие или несогласие — своими действиями. Сейчас Энви отчего-то не спешил обнимать Эдварда в ответ, как это произошло в прошлый раз. Более того, через несколько секунд Зависть и вовсе оттолкнул его, с силой подавшись назад и подобрав под себя колени. Стальной уже собирался спросить, что случилось, и извиниться за свои необдуманные порывы, как Энви заговорил сам слегка отчуждённым голосом и даже не глядя на алхимика:       — Зачем ты всё это делаешь? Мне никогда не понять человеческих чувств и того, по какой причине вы совершаете подобные поступки. Зачем… Я правда не понимаю. Я для тебя некогда злейший враг, сейчас же просто жалкий пленник, я не могу понять, зачем ты сюда приходишь? Говоришь со мной, пытаешься сделать вид, будто я не одинок, обнимаешь, сегодня вообще цепь эту снял с меня, почему? Зачем ты пытаешься заставить меня думать, будто я кому-то нужен?! — к концу своего сбивчивого монолога Зависть и вовсе сорвался на крик, активно размахивая руками и едва ли не срываясь на очередную истерику.       Эдвард стиснул зубы и придвинулся к гомункулу, хватая того за плечи и довольно грубо встряхивая:       — А что, если и правда нужен, тупица?! — алхимик заглянул в глаза того, видя плещущееся в них отчаяние. — Неужели ты думаешь, что был рождён только для того, чтобы выполнять приказы своего чокнутого папаши и творить зло? Если бы тебя создали в другом месте и при других условиях, то и жизнь твоя могла бы быть другой! К тебе относились бы как к обычному человеку и ты сам верил бы в это. Так сложилась судьба, что тебя создал именно Отец и заставил думать, что всё, на что ты способен — это строить козни и убивать людей, но чёрт возьми, это не так!       Эдвард прижался своим лбом к холодному лбу гомункула и зажмурился, чувствуя, как от крика сбилось дыхание. Как же ему хотелось доказать Зависти, что даже он имеет право на шанс исправиться и начать свою жизнь по-новому, отбросив прошлое. Если даже таким жалким существам, как люди, разрешалось подобное, почему сверхсуществам вроде гомункулов так нельзя? Кто так сказал, кто распорядился? Истина? Да пусть она вообще катится ко всем чертям, наглая обманщица. Раз она позволила гомункулам родиться и творить чертовщину в мире людей, значит пусть будет добра и отвечать за их поступки. Энви молчал, его тело пробивала лишь мелкая дрожь — он думал, переосмысливал всё сказанное, и пытался что-то для себя выяснить. Взгляд Стального упал на губы Зависти. Они не были маняще алыми, привлекательными, поблёскивающими от слюны, вовсе нет. Скорее они казались холодными и безжизненными, никогда не знавшими, что такое поцелуй. О таких вещах гомункул вряд ли когда-то вообще задумывался, наверняка считая подобное ненужными человеческими слабостями. Эдвард нередко действовал, повинуясь скорее эмоциям, чем здравому смыслу, ровно как и сейчас — он чуть приподнял рукой подбородок Энви и едва ощутимо прикоснулся к его губам своими. И правда, холодные. Но на удивление мягкие и приятные на ощупь. Почти сразу же Стальной отстранился, испугавшись, что подобными действиями запутает Зависть ещё больше и тот, чего хуже, прогонит его прочь.       — Какой же ты дурак, Эдвард Элрик, — прошептал Энви, опуская голову. — Мне скоро конец, а ты такое вытворяешь. Как прикажешь мне спокойно принимать свою смерть?       Надо же, Зависть впервые назвал его по имени.       — Приказа ещё не было, а если придёт, я буду спорить до последнего, — пообещал Эдвард, ни разу не кривя душой, он и правда собирался настаивать на освобождении гомункула.       И пусть все вокруг говорят, что он опасен, Стальной сейчас чётко и ясно понимал: это не так. Даже учитывая то, насколько мастерски Энви умел притворяться, такое превратить в игру не под силу даже ему. Его слова, его эмоции, его реакции — всё это было искренним, Стальной бы сказал — идущим от сердца, если бы у гомункула оно имелось. Он смирился с осознанием собственной влюблённости в существо перед собой и отпускать его просто так уже не собирался. Более того, в его голове поселилась навязчивая идея, над которой он планировал подумать, когда останется наедине с самим собой.       — Разве тебе не пора? — спросил гомункул с явным намёком на то, чтобы Эдвард выметался из его камеры. Зависти хотелось подумать над всем в одиночестве, и присутствие того, по чьей вине зарождались все эти эмоции и мысли, мало чем помогало ситуации.       — Хорошо, понял, — улыбнулся Стальной и отодвинулся, наконец, от Энви. — Я приду завтра.       Тот в ответ лишь кивнул, провожая уходящего алхимика нечитаемым взглядом. У него и правда был шанс всё исправить?

⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱

      Эдвард сидел на своей кровати, обняв руками подушку и пытался понять, почему же он вовремя себя не остановил и какое имел право чувствовать что-либо к своему врагу. Даже в своих собственных глазах он всё ещё не мог смириться с мыслью, что Энви и правда заслуживал столь светлого и сильного чувства, как любовь. Звучало это абсурдно даже в мыслях, не говоря уже о том, чтобы и вовсе сказать такое вслух. Тем не менее, такова реальность и спрятаться от неё уже не представлялось возможным. Вместе с этим, тревога, что отступала только в моменты непосредственного взаимодействия с Завистью, по-прежнему съедала Эдварда изнутри. Умом он понимал, что если поступит приказ об уничтожении гомункула, вряд ли его протесты кто-то станет слушать, к тому же у него совершенно отсутствовали аргументы и доказательства того, что Энви больше не опасен и не вернётся на вражескую сторону. Если уж быть совсем честным, то Стальной и сам не был в этом до конца уверен. Однако сердце алхимика нещадно болело от того, что придётся убить Зависть своими же руками, отнять его у себя же самого, несмотря на внутреннюю забастовку и желание защитить его. И всё же, словно бы всё вокруг было каким-то неправильным. Эдвард не понимал, зачем вообще тогда Энви сохранили жизнь в прошлый раз и взяли в плен, неужто не проще было его добить? Он ясно дал понять, что о плане Отца говорить не станет, и Стальной понимал, что на то у него были свои причины, значит, допрашивать его бесполезно. На их сторону он перейдёт только, пожалуй, по своей воле и далеко не сразу, силой его точно не заставить сражаться против Отца и оставшихся гомункулов. Возможно, убей они Зависть сразу, ничего бы не случилось. Эдвард не стал бы его жалеть, не привязался к нему, тоска не сбивала бы его с толку, и сердце стучало бы спокойнее.       — Эд, на тебе лица нет, — подал голос Альфонс, сидящий около стола. — В последнее время ты очень рассеянный.       — Много лишних мыслей, — отозвался старший, убрав подушку на место и поднимаясь с кровати.       — Что тебя беспокоит? Расскажи мне.       Старшему хотелось бы разобраться: а что рассказывать, если он сам ни в чём не уверен? Являлось ли то чувство, которое он испытывал по отношению к Энви, той самой любовью, о которой поют песни и пишут книги в её честь? Любовь это нечто светлое, окрылённое, дарящее ощущение счастья, однако то, что чувствовал Эдвард — угнетённое, насквозь пропитанное отчаянием и страхом чувство, создающее лишь тревогу.       Старший сдался — не умел он врать брату в лицо, да и доверял ему больше, чем кому-либо во всём этом мире, а потому сбивчиво, с трудом, передал ему всю бурю чувств и эмоций, бушующих у него внутри.       — Меня всегда восхищала эта твоя черта, брат, — решил заговорить, наконец, Альфонс, после того, как внимательно выслушал переживания старшего. — Уметь сострадать даже тем, кто не достоин этого.       — Ты правда так считаешь?       — Суметь проникнуться чувствами к существу вроде Энви почти невозможно, учитывая всё то, что он наворотил в прошлом. Но тебе удалось даже это. А такое под силу не каждому. У тебя действительно светлая и добрая душа, Эд.       В этот самый миг Эдвард, наконец-то, увидел реальность с другой стороны. Он окончательно убедил себя в том, что Зависть заслуживал этого шанса, более того — он заслуживал и этого чувства, что волновало сердце алхимика. Кому, как не человеку, которым гомункул завидовал всю жизнь, показывать и доказывать ему то, что мир состоит не только из коварных планов, убийств и боли? К тому же мост, выстроенный Эдвардом между ним и Энви стал гораздо крепче, а сам гомункул более покладистым, открытым и всё больше доверял. Стальной понимал, что тому переосмыслить свою жизнь и принять реальность должно быть куда сложнее. За тот относительно короткий срок, что Зависть провёл в заключении, изменится на корню в лучшую сторону он попросту не мог, однако начало всё же было положено — Эдварду лишь следовало продолжать.       — Спасибо тебе, Ал, — только и смог ответить старший, чувствуя, как на душе заметно потеплело.       — Эд. Ты готов взять на себя ответственность за его судьбу?       — О чём ты?       — О том, что если его помилуют и дадут шанс на исправление, а он снова вернётся на сторону зла. Готов ли ты понести наказание за это? Дрогнет ли твоя рука, когда наступит час убить его?       — Если я настолько оплошаю, то я мало того, что его прикончу, так со злости и всю их шайку распинаю, — неоднозначно хмыкнул Эдвард. — Но всё же я искренне надеюсь, что Энви так не поступит. Я не буду требовать от него помощи нам, он должен сам принять решение и выбрать свой путь, я хочу сделать так, чтобы он почувствовал себя свободным и ощутил, какого это — иметь возможность самому решать свою судьбу. Поэтому я не буду заставлять его силой вставать на сторону людей, но и вернуться к их Отцу не позволю. Приму любое его решение, кроме этого. Пусть даже он решит навсегда уйти от меня, я готов даже к такому, не смогу я держать его рядом насильно.       — Даже на такое готов. Брат, ты любишь его?       — Слишком громко, — замахал руками старший, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я хочу спасти его, этого достаточно.       — А что ты будешь делать, если всё же прикажут его казнить?       — Есть у меня одна идея. Ал, выслушай меня, пожалуйста.

⊰✫⊱─⊰✫⊱─⊰✫⊱

      Очередной патруль затянулся дольше, чем Эдвард предполагал. Он обошёл прилегающие к поместью окрестности леса на предмет опасности, вражеской засады или следов слежки. Ничего подозрительного он не обнаружил, задержался лишь потому, что слишком часто уплывал в раздумья, замирая на одном месте, словно изваяние, и глядя в ясное небо над головой. Он уже почти всё подготовил. Осталось только навестить Зависть и поговорить. Эдвард подметил интересную вещь: он скучал. По хрипловатому голосу, колким замечаниям и острому взгляду лиловых глаз. Не терпелось оказаться рядом с ним, чтобы разогнать порядком надоевшую тревогу, что преследовала Стального повсюду за пределами камеры гомункула. Возвращался он в поместье не спеша, думая о том, что сейчас плотно поужинает, примет горячий душ и с полной решимостью явится с визитом к Энви. В укрытии, на удивление, стояла тишина. Обычно в такое время здесь царило если не яростное оживление, то хотя бы разговоры, разносящиеся эхом по коридорам и залам. В груди что-то неприятно кольнуло, а чувство беспокойства в разы выросло. Его не было в поместье с раннего утра, потому он понятия не имел, что могло произойти здесь за весь прошедший день.       Повинуясь собственному страху, Стальной и не сразу понял, как ноги уже несли его на нижний этаж к заключённому гомункулу. С каждой ступенькой, что преодолевал алхимик, тревога разрасталась в его теле подобно паразиту, и он всё больше ускорял свой шаг, в конце концов, срываясь на бег. Чувства его не подвели — только спустившись, он увидел, что дверь камеры Энви настежь открыта и оттуда доносятся несколько голосов, среди которых он уловил суровый говор полковника. Эдвард, не помня себя от страха и мысли, что он может не успеть, ворвался в камеру и застыл на месте, словно намертво примёрз к полу. Возле стены, загнанный в тупик, жался перепуганный гомункул, готовый вот-вот взорваться от страха и ужаса, что читался в его глазах. Напротив него стоял Мустанг, держащий наготове пальцы для щелчка и только чудом всё ещё этого не сделавший. Позади него располагались Шрам, Альфонс, лейтенант Хоукай и ещё пара военных, что тоже отсиживались с ними в поместье.       — Эдвард? Ты вовремя. Я как раз пришёл сюда для исполнения приказа, — заговорил полковник, обратив внимание на влетевшего Стального алхимика.       — Что всё это значит, полковник? — забыв о самоконтроле, почти кричал Эдвард.       — Поступило распоряжение об уничтожении угрозы, поскольку ты долго отсутствовал, я решил сделать всё сам. И потрудись-ка объяснить, почему это ничтожество сидело не на цепи?       …Убить? Нет… Не сейчас. Не здесь. Не так.       — Полковник, я же просил вас о том, что приговор приведу в исполнение я сам, — почти зарычал Стальной, не помня себя от смешавшихся в опасную смесь страха и ярости. — Почему вы здесь?       — Мне не терпелось избавить нас от этого существа. Или ты снова помешаешь мне, как в прошлый раз? Когда уже до твоей тупой головы дойдёт, что подобные ему не заслуживают даже капли жалости?       Мустанг решительно перевёл взгляд на гомункула, что по-прежнему жался возле стены, не видя ни единого шанса на спасение. Эдвард лишь на секунду заглянул в его глаза, в которых отчётливо отражалась немая просьба: «Помоги. Стальной, спаси меня. Не отдавай снова ему. Только не ему». Тело двигалось само по себе, и через секунду Эдвард уже стоял перед Мустангом, загораживая собой Зависть и взглядом давая понять, что отойти его заставят разве что силой.       — Как это понимать, Стальной? — нахмурился Мустанг, расслабив пальцы, чтобы случайно не высечь искру. — Решил пойти против приказа?       — Ни в коем случае, полковник. Однако я чётко озвучил вам свою просьбу, на которую вы дали согласие. Поэтому попрошу снова: позвольте мне это сделать.       — Довольно, Эдвард Элрик, ты не ведаешь, кого защищаешь! — вмешался в разговор Шрам, равняясь с Огненным алхимиком. — Эта тварь виновна в войне, на которой полегло множество людей моего народа, он не имеет права на защиту и сострадание!       — Всё вы верно говорите, — выплюнул Эдвард, однако ни сдвинувшийся ни на шаг. — Вот только я своё слово сказал, решение за вами.       — Поздно, Стальной. Отойди, — произнёс полковник холодным тоном, вновь поднимая руку на уровне лица и готовясь к преобразованию.       — Не отойду, — ответил Эдвард, сжав руки в кулаки.       — Я последний раз повторяю — отойди от него! — уже начинал закипать Мустанг, в глазах его снова разгорался огонь той ярости, которой они блестели в прошлый раз.       — Хотите жечь — дерзайте, поджигайте меня вместе с ним! — закричал Стальной, чувствуя, что ещё немного и он просто сойдёт с ума.       Эдвард видел только один вариант развития событий: бежать. Хватать Зависть и бежать как можно дальше отсюда, пока все не остынут и не представится шанс поговорить без лишних эмоций, сейчас же разговаривать попросту было бесполезно. Внезапно между ним и остальными выросла огромная стена и сквозь звук осыпающихся на пол мелких камушков, Стальной расслышал голос младшего брата:       — Давай, Эд.       Стальной, ни секунды не медля, хлопнул в ладоши и разнёс стену за спиной у Зависти, хватая того за руку и выпрыгивая наружу. Хватило ещё одного преобразования, чтобы полностью выбраться на поверхность земли, а потом Эдвард со всех ног бросился вглубь леса, мысленно благодаря младшего брата и надеясь, что тот задержит остальных на какое-то время. Разгребать потом, правда, всю эту заваренную кашу будет ой как непросто, но пока Стальной держал Энви за руку, страхи перед ним расступались. Он не знал, сколько они так бежали, пока не оказались в чаще леса, в местности, которую обычно не обходили даже во время караула — далеко забрались. Эдвард остановился, загнанно дыша и пытаясь унять бешено колотящееся сердце, непонятно от чего больше — от длительной пробежки или от пережитых разом всех оттенков чувства страха и ярости.       — Я благодарен тебе, что спас меня от огня полковника, — тихо заговорил Зависть, находящийся в некоей прострации — тоже отходил от произошедшего. Огня Роя Мустанга он боялся почти в той же мере, что и кары Отца. — Но что с тобой-то будет?       — За меня не переживай. Разберусь как-нибудь, — ответил Эдвард, не смея поднять на гомункула глаза.       — Ты… Пришёл сюда убить меня? — спросил Зависть, впрочем, в его голосе едва ли можно было разглядеть нотки тревоги или сожаления.       Стальной лишь заставил себя обернуться и посмотреть на гомункула, окидывая того нечитаемым взглядом.       — Подожди немного… — сказал он и поднял с земли небольшую крепкую веточку.       — Странно сидеть и ждать своей смерти, — Энви позволил себе смешок и опустился на землю.       Гомункул понимал, что не чувствует даже подобия отчаяния или тоски по причине своей скорой кончины. В конце своей никчёмной жизни он всё же сумел, пусть и ненадолго, почувствовать себя хоть немного кому-то нужным. Этого достаточно для того, чтобы умереть без сожалений, пусть ему и не представился шанс попытаться искупить свои грехи. Энви надеялся, что сможет сделать это хотя бы своей смертью, что успокоятся, наконец, все те, кто так отчаянно её желал. К тому же мысль принять смерть из рук Стального алхимика вовсе не пугала — отчего-то Зависть был уверен, что тот постарается причинить ему как можно меньше боли.       — Что ты делаешь? — поинтересовался гомункул, наблюдая за тем, как алхимик усердно вычерчивал алхимический круг.       — Круг преобразования, — отозвался Эдвард, проводя очередную жирную линию. — Хоть и непросто говорить это, но я хочу не только убить тебя, но и освободить души, что заключены внутри твоего философского камня. Если ты умрёшь просто так, они останутся неприкаянными, не способными найти покой. А я верну их туда, откуда они и пришли — обратно во врата.       — Как это на тебя похоже, — покачал головой Зависть. — Жалеешь всех и вся. Даже такую тварь, как я, пожалел.       В ответ Эдвард лишь смерил его тяжёлым взглядом, дочертив последнюю черту. Что ж, либо всё, либо ничего.       — Иди сюда, — позвал алхимик и опустился на колени в центре круга.       Зависть повиновался просьбе, подошёл к Стальному и, следуя его примеру, так же приземлился напротив него.       — Энви, я должен кое-что сказать тебе…       — Стой, — остановил его гомункул, уперевшись руками в грудь. — Не говори ничего. Ты заставишь меня пожалеть.       — Но… — не унимался Эдвард. Ему важно было сказать это вслух.       — Просто сделай это, — мольба в глазах Энви убедила алхимика, и он таки решил замолчать.       Эдвард сложил руки на уровне груди, но разнять их не решался — внутри него шла кровопролитная борьба за правильность принятого решения. С другой стороны, никакого другого выхода из ситуации попросту не существовало, вернись Стальной сейчас обратно с гомункулом под руку, и того не пощадят, а самого Эдварда вовсе могут отправить на суд. А значит, только здесь. Руки алхимика задрожали, а на глазах, едва поблёскивая при лунном свете, появились кристаллики слёз. Эдвард и забыл, что такое слёзы. В душе разрослась самая настоящая буря, сердце словно готово было вот-вот пробить грудную клетку, как алхимик почувствовал руки Зависти, обвивающие его вокруг шеи. Тот прижался чуть ближе, пытаясь успокоить Эдварда, которому на секунду показалось, что он правда сходит с ума.       — Перестань так дрожать. Мне не страшно.       Стальной понемногу успокаивался, дрожь сходила на нет, мысли прояснялись. Он по-прежнему держал руки сомкнутыми и жалел только о том, что не мог сейчас обнять Энви в ответ, иначе запустил бы алхимическую реакцию, обернувшуюся бог знает чем.       — Надеюсь, это будет не больно, — прошептал Эдвард, медленно опуская руки к земле для активации круга.       — Спасибо тебе, Эдвард Элрик, — только и ответил Зависть, как алхимик прижал ладони к почве, заставляя начерченный круг залиться голубым сиянием.       Энви с головой окутала не поддающаяся описанию лёгкость, он постепенно чувствовал, словно растворялся и был непомерно счастлив, в последний миг ощутив руки Стального на своей спине. Этот человек подарил ему столько новых чувств, эмоций, ощущений, и пусть лишь в конце своего пути Зависти выпал подобный шанс, он был рад тому, что смог добиться всего, чего так отчаянно желал.       — Есть у меня одна идея. Ал, выслушай меня, пожалуйста.       — Ты что-то придумал, брат?       — Это сейчас прозвучит, как бред, но я хочу попытаться превратить его в человека, — выпалил Эдвард, уже готовясь получить по голове за подобные мысли.       — Ты с ума сошёл, Эд?! Ты ведь прекрасно знаешь, что человеческая трансмутация невозможна! — возмутился Альфонс, услышав предложение старшего брата. — Как такое тебе вообще в голову пришло?       — Да погоди ты осуждать, — активно размахивая руками, попытался оправдаться Эдвард. — Я не пытаюсь снова провести человеческое преобразование, я задумал совсем другое! Зависть, если так подумать, является ходячим философским камнем, содержащим внутри себя тысячи поглощённых душ. Это позволяет обходить стороной закон равноценного обмена, но даже это ещё не всё.       — Думаешь, истина просто так примет философский камень и позволит тебе трансмутировать целого человека?       — Все души, что заперты внутри философского камня вышли из врат, а потому я лишь верну их обратно. Другими словами я отдам истине тысячи жизней в обмен всего лишь на одну.       Младший задумался. А ведь такое в теории и правда могло сработать.       — А что, если не выйдет? Вдруг ты потеряешь ещё какую-то часть тела или, более того, вообще застрянешь во вратах? Что я буду делать без тебя?       — Со мной вряд ли что-то случится, плата за открытие врат огромна, истина не посмеет отнять что-то у меня. Однако в случае неудачи Энви всё-таки… умрёт, — последние слова дались Эдварду не без труда, он хотел верить в лучший исход, но как никто другой знал, как обманчиво порой бывает чувство приближающегося успеха.       — В таком случае, могу лишь пожелать тебе удачи, брат. Надеюсь, ты не ошибся, доверившись ему.       — Верь в меня. А со временем поверишь и ему.       Белый свет, заполнивший словно каждую клеточку всего тела, понемногу отступал, и Энви начал чувствовать, как проясняется сознание. Сладкое забвение показалось ему длиною в вечность, но воспоминания потихоньку наполняли опустошённый разум. Он с удивлением отметил, что по-прежнему находился в цепком кольце рук, когда в его голове всплыло воспоминание о том, что он, кажется, должен был умереть. Он чуть закопошился в объятиях и слегка отпрянул, совершенно не понимая того, почему Стальной отменил преобразование. По коже пробежался непривычный до мурашек холодок и Энви поёжился от неприятного ощущения.       — Ты почему остановился? — спросил он громче, чем предполагал, упираясь взглядом в алхимика, который не разделял возмущения Энви от слова совсем. Тот скорее выглядел так, будто сейчас разойдётся в истерике. — Если ты меня не убьёшь, то это сделает Мустанг, а я не хочу снова испытать этот ужас!       А потом Энви застыл на месте, словно примёрз к земле и широко распахнул глаза, испуганно глядя на Эдварда, когда его буквально оглушил стук собственного сердца. Он медленно опустил взгляд на свою грудь, всё ещё ни капли не веря происходящему и думая, что всё это — лишь его сладостный предсмертный бред. Дрожащими руками он прикоснулся к своей груди и затих настолько, насколько смог, прислушиваясь. Он чувствовал его, слышал. Своё собственное сердцебиение. Голова внезапно закружилась и он качнулся на месте, раскрыв рот и отчаянно хватанув порцию кислорода, что обожгла лёгкие изнутри. Он не пытался дышать все эти несколько секунд, потому что не привык, и организм неминуемо отреагировал на недостаток кислорода. Энви почувствовал, как по всему телу прошлась дрожь, а глаза защипало, когда он позволил себе осознать мысль и всё, что только произошло — Эдвард не пытался его убить. Стальной даже не думал об этом, он провёл трансмутацию, чтобы сделать из Энви человека. Тот всё ещё признавал это лишь на периферии сознания, но радость, такая чистая, почти детская, долгожданная и такая желанная охватила его целиком, он даже не пытался противиться. Он снова жадно вдохнул кислород, наслаждаясь ощущением двигающейся грудной клетки и звуком своего сердца, чей стук эхом звенел в ушах.       — Я... Я! — пытался сказать Энви хоть что-то, но из-за переполняющего чувства щемящего восторга, едва ли бы способен выдавить из себя хоть что-либо понятное. — Я человек, Эдвард! Человек… Как… Зачем? Почему?..       — Потому что я люблю тебя, тупица, — улыбнулся Эдвард в ответ, не сводя глаз с такого восторженного и счастливого Энви, от вида которого и у него в душе расцветало нечто похожее на счастье.       — Я человек… — как умалишённый повторял Энви, то и дело ощупывая себя, словно пытаясь удостовериться, что его тело действительно раз и навсегда изменилось.       Эдвард отметил деталь, которая просто не могла не радовать глаз: после преобразования Энви словно слегка преобразился, черты лица стали чуть мягче и милее, исчезла характерная ранее для него угловатость, кожа приобрела здоровый оттенок, волосы смягчились и выпрямились, вместо торчащих во все стороны прядей, теперь струились по оголённым плечам, слегка поблёскивая в полумраке. Разве что не изменились ни капли глаза — так и остались пронзительно лиловыми, а взгляд по-прежнему острым, но не пугающим. Пожалуй, это больше радовало алхимика, чем расстраивало, он считал глаза Энви самой прекрасной его частью.       — Теперь, когда ты стал человеком, и пока мы далеко от поместья, я даю тебе право выбора. Оставаться со мной и продолжать путь, полный опасностей, или же уйти прямо сейчас и начать новую жизнь вдали от Аместриса и всех его кошмаров. Решишь выбрать второй вариант, и я скажу по возвращению, что ты мёртв. Никто и никогда больше не будет тебя искать, не посмеет потревожить. Я пообещал себе, что больше ни одна живая или даже полуживая тварь не заставить тебя делать что-либо против твоей воли.       — Теперь, когда я стал человеком, — начал Энви, повторяя фразу, сказанную алхимиком, со схожей интонацией. — Я в полной мере могу ощутить все ваши эмоции и почувствовать их так, как это делаете вы. Я, наконец-то, смогу увидеть мир твоими глазами, Эдвард. У меня появился шанс искупить свои грехи и попытаться исправиться, вымолить прощения у тех, кому я принёс горе и боль. К тому же, я благодарен тебе настолько, что я не могу выразить это словами, а потому буду благодарить тебя поступками. Я останусь с тобой, Эдвард, и пойду за тобой, куда угодно.       Стальной поднялся на ноги, чувствуя, словно сердце вот-вот разорвётся от радости и ликования. На губах его играла удовлетворённая улыбка — слов Энви более, чем хватило, чтобы унять все его страхи. В поместье Эдвард объявит о том, что он провернул, и тогда смысла убивать Энви уже не будет — он более не представляет угрозы ни для их команды, ни для человечества в целом. Стальной так же готов понести наказание за то, что вытворил ранее и пошёл против приказа, но всё это меркло на фоне счастливого Энви и его почти детской радости. Тот снова вздрогнул от холода, ну да, он скорее был без одежды, чем в ней — все эти редкие тряпки, едва как закрывающие тело, вряд ли можно было счесть за нормальную одежду. Эдвард снял с себя плащ и накинул его на плечи дрожащему от ночной прохлады Энви, на что он благодарно и смущённо кивнул.       — Ну что, идём? — спросил Стальной, приобнимая того за плечи. — Учти, будет нелегко.       — А до этого я прям в роскоши жил, — посмеялся Энви, продевая руки в рукава плаща и посильнее в него закутываясь. — Пусть способности я и утратил, со счетов меня не списывай. Я по-прежнему отменный боец.       — Действительно, чего это я, — Эдвард ухватил Энви за руку и повёл за собой обратно в поместье, где всенепременно будут очень громкие разборки, возможно, даже драки, но это всё потом.       Энви шагал следом за Стальным, не теряя с губ лёгкую улыбку. Вся прошлая жизнь сейчас казалась ему каким-то до ужаса длинным кошмарным сном, и ему не терпелось избавиться от её эха окончательно. Ему дали шанс всё исправить и он непременно воспользуется им, чтобы завоевать хоть каплю доверия людей. Самое главное то, что Эдвард поверил в него — для начала этого достаточно, и со временем он научится быть настоящим человеком.

⊰✫⊱Конец⊰✫⊱