Empire & the Sun

      Зеленые стены, плесень в углах комнат и кислый запах лекарственных трав — вот, что встречает больных на пороге госпиталя. Сестры милосердия в черных балахонах кажутся ангелами смерти, которые проводят людей в последний путь. Каменные полы и редкие факелы в коридорах явно дают знать, что пока вы здесь находитесь, температура вашего тела будет трупно-холодной, особенно по ночам.       Сарменти нечасто оказывался в госпитале, в основном из-за болезней душевных, но каждый раз для него был словно первый. И сегодня не исключение. Если бы он был один, то скорее всего давно свернул бы в таверну и забылся в алкоголе, или как там называется местное пойло, но присутствие Балдуина успокаивало, давало надежду.       «Ну хотя бы не одному страдать», — думает Шут, немного стыдясь своих мыслей. Не то чтобы ему хотелось, чтобы Балдуин тоже корчился от боли на больничной койке, просто… в компании же веселей, да? Будет кому сыграть на лютне или потравить анекдоты, рассказать последние сплетни небольшого городка, ну, или просто пожаловаться на жизнь.       Сарменти надеялся, что король все-таки окажется приятным типом. Он редко разговаривал с Прокаженным, но часто видел того в поэтических потугах. У Балдуина на поясе даже висит флейта ручной работы из молочной слоновой кости! В чем они точно смогут сойтись, так это в музыке! Сарменти хотел бы услышать игру короля. Может они даже смогут сыграть дуэтом…       В таких размышлениях Шут провел всю дорогу до карантинной части. Сестры, словно каменные глыбы, спокойно, даже безразлично ожидают героев на порожках здания. Шут некомфортно столбенеет. Он уже готов наплевать на всю свою браваду и все-таки отправится в таверну, как спина его вдруг соприкасается с холодной кирасой Балдуина. Нежно, но строго тяжелая рука опускается на его плечо.       Шут застывает как вкопанный, словно олень перед лесным пожаром. Железо приятно холодит его спину, заставляя напомнить о разгорающейся лихорадке, а рука в кожаных перчатках согревает кожу через тонкий слой одежды. Голос Балдуина нежен — боится спугнуть:       -Пойдем, Сарменти. Я чувствую, как ты горишь. Потом тебе обязательно станет легче, — как ребенка уговаривает его король. Тогда Шут понял — деваться ему некуда.       Все плывет перед глазами Сарменти словно во сне. В один момент они у порога, и безликие фигуры берут его под руки, а в другой — он уже в белых одеждах на больничной койке.       Совсем один. В совершенно пустой, холодной и сырой палате. В приступе слабости и помутнения, Шут замечает, что не видел Балдуина с того момента, как они пересекли порог карантина. Что там сестрички делают с Прокаженным?       Время вокруг Сарменти замирает, и он засыпает от скуки и холода. Ощущение, словно он впадает в спячку, поджидая подходящий момент, чтобы проснуться полным сил. Может он проснется весной, а не этой мерзкой мокрой осенью, с ее кроваво-красными листьями, пронизывающими ветрами и ледяными дождями…       Дурной, утомляющий сон прерывает лязг металла. Звук глухой и тихий, но Сарменти всегда спит в пол-уха, пряча клинок под подушкой. Даже в бараках. Может не самая лучшая привычка, чтобы заводить друзей, но она спасла ему жизнь раз или два. Жаль конечно, что все их оружие изъяли милые сестрички.       Помутненным взглядом Шут замечает фигуру на койке рядом с ним — Балдуин снимает свои доспехи. «Без них он не такой устрашающий», — думает Сарменти.       Балдуин остается лишь в бинтах и белой вуали. В комнате темно. Даже луна прячется за густыми темными тучами, поэтому король кажется ярким пятном в томно-синей ночи.       Сарменти уже полностью очнулся и с любопытством смотрит на соседа, ожидая… чего? Он даже почти перестает дышать. Может ему просто нравится узнавать чужие секреты, видеть людей без защиты крепкой брони и вороха одеяний. Смотреть, как они ведут себя наедине с собой, когда уверены, что их никто не видит.       Осторожно, Балдуин начинает снимать с себя бинты. Это происходит мучительно медленно. Где-то кожа грубая, а где-то совсем мягкая и нежная, поэтому процесс иногда довольно болезненный. Все его тело покрыто бинтами, и довольно много времени уходит на их полную смену. Сначала, нужно снять все старые, пропитанные грязью, кровью и потом бинты, потом покрыть все раны специальной мазью, изготовленной Парацельсом. Мазь уже открыта, и по всей комнате разносится приятный запах масел, смешанных с местными лечебными травами. У Сарменти немного кружиться голова, но он не уверен, что это из-за запаха.       Балдуин обнажает свои руки, и Шут пристально смотрит на его движения. В темноте сложно что-то разглядеть, но руки короля покрыты не только язвами, но и явными длинными шрамами, которые проходят по рукам под разными углами, иногда пересекая друг друга.       Балдуин упоминал, что был воином, но даже такие шрамы есть не у каждого вояки. Сарменти пытался отвести взгляд, но у него это выходило плохо. Балдуин никогда не показывал свою обнаженную кожу. «Почем зря», — думал Шут, глядя на мускулистые руки. Девицам же нравятся мужчины со шрамами? Ну и что, что их чуть больше чем обычно, вы просто посмотрите на эти ручищи. Балдуин наверняка смог бы поднять Сарменти одной рукой и даже веса не почувствовать!       Мурашки прошлись по спине короля, и он обернулся, к своему огорчению замечая на себе взгляд Шута. Не находя смысла прятать свою истерзанную плоть, Балдуин очень вежливо поинтересовался:       -Почему ты не спишь, Шут?       Лицо Прокаженного сложно прочесть из-за маски, но тон его совершенно серьезный. Сарменти почувствовал себя школьником, которого учитель поймал на очередной шалости.       Что вы прикажете делать в такой ситуации? Ну да, Шут втихую рассматривал Прокаженного за столь… интимным занятием. Но это же не запрещено? И с чего это Шут должен чувствовать вину?       - Ох, дорогой мой Балдуин, как же мне заснуть, когда ты так громко ходишь? А мне ведь снился такой прекрасный сон! — безбожно врет Сарменти.       - Если бы я нарушил твои чудесные сновидения, Шут, ты бы уже давно нелицеприятно припомнил всю мою родословную, начиная с моей покойной матери.       Черт, не повелся.       Балдуин робко присаживается на ржавую койку спиной к Сарменти и принимается дальше распутывать белые ряды бинтов. Он выглядит немного комично на маленькой больничной кровати — словно великан в кукольном домике.       - Тебе не стоит это видеть Сарменти. Многих пугает мой истинный облик, — устало вздохнул Балдуин.       Каждый раз, смотря на израненную плоть, в мыслях всплывают лица его приближенных; испуг, отвращение и, хуже всего, жалость отчетливо видна в их мокрых глазах. Ощущение, будто они оплакивают умершего, который все еще стоит перед ними. Может так оно и есть. Гниющий труп, что все еще ходит по бренной земле и машет своим могучим мечом, в надежде истребить все зло на тернистом пути, в надежде не стать таким же монстром, бездумно, бесцельно прячущимся в темноте.       - Ты меня обижаешь, Балдуин. Я что, похож на пугливого мальчишку? На свете есть много ужасных вещей, но еще не разу в жизни мне не было отвратно лицо товарища, — Сарменти мысленно хлопает себя по спине. Молодец, Сарменти, какие умные слова ты придумал! Правда? Спасибо большое за такую похвалу. Да вы же просто гений!..       - Не время для шуток, Сарменти. Уж прости своего товарища, но я не в настроении… Сколько раз мне такое говорили, сколько раз клялись в нежных чувствах и верности... И все равно оставляли одного. Я каюсь, мое любимое занятие — это изливать все несказанные слова на бумагу, но в жизни я не верю ни единому людскому слову.       - Если всю жизнь быть таким недоверчивым и черствым, то можно…       - Прекрати, Шут! — настала гробовая тишина. Всего двумя словами можно открыть портал в совершенно иное пространство. Воздух там спертый - невозможно дышать, — но при этом он чистый и звонкий. Только в этом пространстве ты можешь отчетливо слышать тишину.       - Прекрати… Ради святого Пламени, не нужно и из меня делать дурака. Я сказал тебе свою позицию. Если в тебе есть хоть капелька благоразумия, отведи свой взгляд, Сарменти, и дай мне залечить свои раны в тишине.       Вот это наглость! Нет ну это уму не постижимо. Шут из всех своих благих намерений пытается образумить глупого короля, а его еще и заставляют молчать? Может быть и вправду, дурак тут вовсе не Сарменти? Может и лютню этому невежде отдать? Пусть поет в таверне свои стихи, пропитанные грустью, одиночеством и желанием умереть. Вот это народ посмеется. Не верит он словам Шута, посмотрите на этого вельможу. А чему тогда верить, если Балдуин не дает даже посмотреть на себя? Что уж тут говорить о каких-либо действиях.       - Если так приказывает Король, то шуту ничего не остается, как повиноваться, — едкие слова вырываются изо рта Сарменти. Они оба не любят припоминать титулы из прошлой жизни. Но в этом богом забытом городишке титул — это все, что у них осталось.       Спина Балдуина еле заметно прогибается под весом сказанного, но он не смеет нарушить тишину. Им больше нечего сказать друг другу.       Сарменти отворачивается к окну, чтобы не видеть виновато сгорбленную спину Балдуина, не видеть его истерзанную кожу и не слышать его усталых хрипов.       В этом сыром пространстве, наполненном тишиной и сожалением, Шут засыпает под шорох бинтов, жалея о неудавшемся разговоре.       Может, не стоило смотреть на Балдуина, если ему это так неприятно? Может стоило обозначить свое пробуждение? Может стоило начать разговор с любимого анекдота? Робкая дрема обволакивает уставшего от размышлений Сарменти только для того, чтобы подарить ему покой всего на пару часов… а потом снова его забрать на рассвете дня, запуская новый виток утомляющих и нервных мыслей.