Empire & the Sun

      Все-таки он подхватил заразу. Проснувшись утром, Сарменти чувствует себя, словно куча дерьма. Все тело ломит, жар и тяжесть отдаются во всем теле, но конечности ледяные, как у трупа. Головокружение, тошнота и общее чувство слабости сегодня лучшие друзья Шута.       Сестры со скрытыми под белыми вуалями лицами на протяжении всего дня вкалывали ему в вены какие-то препараты, после которых Сарменти одолевал сон, а после он просыпался в холодном поту, более изможденный и убитый душевно, чем раньше.       В бреду, бешеной лихорадке прошел день Шута, и за весь день лишь одна внятная мысль посетила голову Сарменти: «Где Балдуин? …» Когда Сарменти очнулся, койка Балдуина была пуста, словно никто на ней вовсе и не спал. Может он приходил, когда Шут был без сознания? Что ж, единственный способ — это спросить его самого. Шут не горит желанием вспоминать вчерашний разговор. Это вообще великое достижение — вспомнить хоть что-то после всех снадобий и лекарств, насильно влитых в Сарменти. Но Шута не покидает беспокойство. Балдуин вроде умный, королевская особа и все такое, но при этом он бывает таким непроходимым, наивным дураком, что даже умилительно.       Как в человеке может сочетаться любовь ко всему живому: к каждой птичке, каждой травинке и жучку, к увиденной в лесу лани и крошечному роднику, — с депрессивными настроениями и желанием умереть, — Шуту, наверное, никогда не понять.              Ведь если ты познал боль, страдание и горе, если ты побывал в аду и вернулся оттуда живым, не значит ли это, что самое ужасное давно позади? Зачем терзаться прошлым, наводя тоску на себя и окружающих? Ты уже не тот, что раньше. Ты сильнее, умнее и жестче. Тебя уже не провести. Никто больше не воспользуется твоей добротой и доверчивостью… Теперь люди будут смеяться с тобой, а не над тобой… Все, что ты можешь в жизни — это наслаждаться ей и не думать ни о чем другом. К черту последствия, к черту желания других. Ведь если тебе не весело, то в чем смысл? Если нет смеха, звуков лютни и дребезга колокольчиков, все ,что с тобой остается, — это горький вкус алкоголя, прогнивший запах сырого дерева и глухая, всепоглощающая тьма, которую не подсветит ни одна лампадка.       Солнце заходит за горизонт, но Сарменти весь день провел в беспамятстве. Сна ни в одном глазу. А это значит, пора устроить сестрам импровизированный концерт. Так сказать, отблагодарить их за всю проделанную работу. Ай, Сарменти, ай, молодец. Как тебе приходят такие чудесные мысли в голову? Вопрос, конечно, риторический.       Потрепанная годами лютня знакомо ложится в руку. Она и смысл его жизни, и его балласт. Лак давно отошел от дека, обнажая девственную ель. Стоит поухаживать за верной подругой, ни один раз спасавшей Шута от безумия подземелий и земных терзаний. Все мысли отходят на второй план… и рождается музыка.       Скрюченные, много раз сломанные пальцы быстро перебирают тонкие струны, ногти едва задевают натянутые нити и повторяющееся тремоло эхом отдается в коридорах госпиталя. Так одиноко и разочарованно лютня плачет на всеуслышание потерянным душам лазарета. Высокие ноты горько и нежно пронзают тишину, впервые заиграв в месте полном отчаяния, боли и смерти. Как лепестки вишни опадают под проливным весенним дождем, так и музыка рождает чувство надежды на сладкие плоды и теплую погоду, стоит лишь дождю прекратиться. Не многим суждено пережить дождь, но все могут насладиться мелодией природы в последний раз.       Быстрые переборы плавно сменяются ленивыми и тяжелыми, словно музыкант не в силах поднять руку, словно хочет растянуть этот момент навеки, чтобы лютня продолжала плакать, а песня души никогда не заканчивалась.       Меланхолично и удушающе грустно звучит последний пискливый аккорд — зов о помощи. Но кого он кличет и в чем беда, он никогда не скажет.       Сарменти вновь приходит в себя. Медицинские травы и самые сильные благовония не могут сравниться с эффектом, который производит на него музыка. Сам не свой, все еще погруженный в эмоции Шут аккуратно откладывает лютню, последний раз поглаживая ее по тонкой шее. На небо взошла луна. Он так долго играл? Или это день закончился быстрее обычного? Что же Сарменти еще пропустил, приходили ли сестры? Были они злы или ,наоборот, растроганы? Койка рядом пуста. Он в комнате один. Что-то важное гнетет его на задворках сознания, оно сьедало его весь день, как он мог забыть, что же…       — Сарменти…