Empire & the Sun

      Есть такое темное время в жизни, когда хочется вернуться назад, но куда именно — не известно. Может на пару лет назад, когда руки умели держать лишь лютню и неспешно перебирать плохо натянутые струны. Или вернуться в детство, когда мать была весела и нежна, когда редкими вечерами перед сном она расчесывала непослушные волосы деревянным гребешком, а потом заплетала их в тугую косу, что аж слезы подступали к глазам. Вернуться во время, когда она повторяла: «У тебя же такие красивые волосы, весь пошел в отца. Жалко за такими не ухаживать!» Вернуться в то время, когда она еще могла говорить… а может просто вернуться в момент до своего рождения, чтобы не чувствовать угнетающую боль и жестокость, а только бесформенную внепространственную пустоту.       Иногда накатывает такое чувство тоски по времени, в котором ты не жил, местам, в которых не был, людям, которых никогда не видел. Может быть они встречались с ним в прошлой жизни? Как так вышло, что Шут забыл… наверное, произошла трагедия, разлука и скорая смерть, разделившая их души. А теперь они с каждым разом, появляясь на этом свете, находят друг друга, чтобы не страдать в одиночестве, а хотя бы вдвоем. А может это — лимбо, чистилище, его личное наказание и круг ада, где жизнь Шута проходит вновь, и вновь, и вновь: все страхи и потери, терзания и унижения, вся боль и надежда — все происходит, как по часам, время возвращается вспять, чтобы доказать ему — ты не заслуживаешь ни капельки света. А он как кукла, привязанная к стрелкам, следует за ходом времени, чтобы до конца веков страдать в удушающей тьме.       Но такого в своей прошлой жизни он не помнит.       Вина, слезы на глазах и все такая же мерзкая, теплая надежда, словно лечебный бинт, обмотанная вокруг сердца, где-то глубоко под костями. Какой же он жалкий. Еще ниже ступить можно только в гроб. Изливают всем подряд свои самовлюбленные и хрупкие чувства только слабаки. Любовь для слабаков и глупцов.       Он теперь Шут. Точнее, всегда им был. Он должен играть воодушевляющие баллады о похождениях героев, что сражаются и побеждают вездесущую тьму; он должен играть дикие рифы, сводящие врагов с ума, вгонять страх и трепет под их склизкую, обугленную, сырую или мертвенно-серую кожу. Он должен отыгрывать роль, уготованную ему самой судьбой. Даже переродившись тысячу раз, он так и останется арлекином и жалким, жалким посмешищем. Наверное, поэтому его преследуют несчастья, раз за разом чертово колесо делает оборот, а стрелки проделывают круг. Каждый цикл Шут старается изменить ход времени, сменить его курс. Но обреченную душу уже не спасти. Слабак, плаксивый и нежный дурак. Шагает в пропасть, зная, что разобьется насмерть.       Он же обещал себе никогда не снимать маску. Разве он не усвоил урок? Именно поэтому мать ушла из жизни. Он был мал, труслив и полон соленых слез. Мягкие волосы, веснушчатая кожа и карие, теплые, вечно блестящие глаза — все это любила, даже обожала матушка. Но ее это не спасло.       Еще ребенком он привык жить от улыбки до улыбки. От теплых месяцев, наполненных крепкими объятьями, звонким смехом и вкусной горячей едой, до холодных зим, с их слякотью и стужей, пустыми стеклянными глазами, днями проведенными в постели, невыносимо долгими ночами и пустыми стенами дома. В «плохие» дни мать не могла даже съесть крошку хлеба — она просто не поднималась с кровати. Ее глаза смотрели в пустоту, пытаясь найти смысл существования, совершенно забывая не только о своем бренном теле, но еще о костлявой неловкой человеческой плоти, что она так радостно звала сыном. Дни хандры и паралича сменялись самыми лучшими воспоминаниями о маме. Когда она поднималась с грязной, затхлой и мокрой постели, она становилась его настоящей мамой. Мамой, которая ходит на работу в порт и приносит немного залежавшейся на прилавке рыбы, мамой, которая день и ночь вычищает дом от пыли и плесени, которая зажигает в каждой комнате свечи, которая боится темноты и сна, которая придумывает сказки на ночь и расчесывает волосы перед тем как уложить в кровать. Она становится мамой с живыми, горящими глазами, громким голосом и сильными, но такими мягкими руками. К сожалению, эти моменты длились недолго.       «Плохих» дней становилось все больше. Это больше была не мама, а туша, бездумное тело, которому не нужна ни еда, ни вода, ни собственный ребенок. Он старался, он правда старался. Мама ушла на месяц, но он терпел, он ждал. Сам ходил в порт, где все сразу приметили «того самого мальчугана». Он работал — помогал в местной рыбной лавке. Ему даже доверили в руки нож, он искромсал себе пальцы в первый же день, но только потому, что хотел скорее закончить работу и вернуться домой, вдруг мама уже дома? Он боялся оставлять ее одну, но ему приходилось работать за еду, чтобы хоть как-то втолкать кусочки сырой рыбы и черствого хлеба меж губ той женщины, что лежит в кровати матери.       Поверьте, он сделал все, что мог.       Этого было недостаточно.       Она ушла не попрощавшись. Не было слез, последних заветных слов. Не было и долгожданного возвращения. Все, что ожидало его в тот промозглый ветреный день, — это холодный дом и такой же холодный труп в спальне. О чем она думала перед смертью? Вспоминала ли сына? Сожалела ли о том, что оставляет его одного? Скорее всего нет. Если бы она его любила — она был осталась. Если бы он ее любил — он бы старался сильнее. Все получили то, что заслужили.       Маленькие следы от детских ножек на свежевыпавшем мокром снегу вели в город. Позади остался неказистый дом с соломенной крышей и стенами из черемухи, в котором уже давно не было живительного света огня. Осталась свежая рыба, которую с гордостью поймал и разделал мальчишка этим утром, остался мягкий ломоть хлеба, на который ушли последние монеты, осталась женщина с синеватой кожей и закрытыми глазами. В руку ее вложен грубо выструганный деревянный гребешок.       Когда солнце зашло за горизонт следы замели крупные белые хлопья.       Начиналась пурга.       Он тоже уйдет. Возможно раньше, чем Сарменти. Если не из-за болезни или смерти на поле боя, то точно из-за истинного образа Шута. Мать его бросила, а эти люди…придворные шавки…о них даже говорить тошно. Редко в жизни к Шуту относились с любовью и пониманием. Он сам притягивает к себе несчастья. Как иначе объяснить все ужасные вещи, что он пережил? Почему мать его бросила? Почему его обманули, предали и выставили посмешищем? Ответ прост — Сарменти слаб душой и телом. Он верит в лучшее, еще хуже — верит в людей. Верил. Раньше. Он устал быть клоуном, больше он не повторит ту же ошибку. Кто знает, что за душой лежит у Балдуина и есть ли она у него? В этом проклятом месте нельзя доверять даже себе. Все, кто забрел в это богом забытое место, — пропащие души, жаждущие наживы и крови. Здесь нет места вере, доброте, сочувствию и тем более любви. Посмотри, что она сделала с любимой матерью и что она сделала с тобой?! Глупый, глупый, глупый клоун.       Как бы хотелось жить без сердца! А оно в груди бьется лишь сильнее. Воздух поступает в легкие, сжигая их хуже мерзкого придорожного табака. Перед глазами встает пелена.       — менти… Сарменти!       Его кто-то звал?       -… что хаххахах?       Музыка давно прекратилась. Кажется, руки Шута трясутся. Хаххахахаххахах! ХАХХАААА ЧЕРНАЯ ПЕЛЕНА ПЕРЕД ГЛАЗАМИ — ЭТО СМЕРТЬ??? ХХАХАХ       — Сарменти, прекрати!       Так смешно, так смешно! Он разучился играть, а руки его не слушают! ХАХАХ кому расскажешь не поверят ХАХХАХХХАААААААА КАКОЙ ИЗ НЕГО МУЗЫКАНТ???? ПОСМЕШИЩЕ, ПОСМЕШИЩЕ!!!ХАХАХХАХХХАААААААААААААА       — Сарменти, приди в себя ради святого Пламени! — Балдуин взмахнул тяжелой рукой.       — Кхах — воздух выбило из легких. Сделай вдох. Вдохни. Дыши!       Сарменти делает глубокий вдох. Держит его в себе, в то время как голова развернута под неестественным углом.       — Балду...ин..? — Шепотом спрашивает Шут, медленно поворачиваясь лицом к Прокаженному. Его правая щека до ужаса горит, словно…?       — Прости, мне пришлось ударить тебя. Ты знаешь, как ведешь себя во время срывов.       Мысли Шута будто все разом исчезли. После неутихающего гула внутри черепной коробки наступает благодатная тишина. Звук, напоминающий шум прибоя, заполняет его голову. Усталость накатывает штормовой волной. Он так устал, словно день и ночь сражался в подземельях с нечистью. Голова и руки тяжелые, как камень, а глаза хочется закрыть и не открывать еще сто лет. Даже боль притупилась.       — Давай, Шут. Я положу твою лютню на стол, хорошо?       Это же Балдуин, да? Шут не разрешает никому трогать свой инструмент, но если это он… а вдруг кто-то дурачит Сарменти?!       — Тише, тише, друг мой. Она будет лежать рядом с тобой на столе.       Ну… так уж и быть…       — Ложись на кровать, как тебе удобно.       Почем Шут выполняет все сказанное? Разве он настолько устал?       — Все будет хорошо, только ложись спать. Как проснешься, тебе обязательно станет легче, — Балдуин укрыл худощавое тело Сарменти тонким казенным одеялом. Немного погодя, он взял такое же одеяло со своей койки и так же обернул им Сарменти.       — Спи, мой друг. Пусть плохие сны тебя не тревожат.       — А… ты разве…не …? — Так тихо и медленно Шут еще никогда не разговаривал.       — Что, Сарменти?       — Ты разве не заплетешь мне волосы, как раньше?       В комнате воцарилось молчание. Шут не дождался ответа. Глупый, какой же он глупый. Балдуин не ушел, но продолжал молча сидеть на его койке. Кровать прогнулась под весом Балдуина. Его теплое присутствие убаюкивало Шута. От безысходности и изнеможения он прикрыл глаза, как вдруг почувствовал большую теплую руку в своих волосах. У нее была грубая текстура из-за бинтов. Широкие пальцы робко перебирали медные волосы, боясь зацепить, причинить какой-либо дискомфорт. Очевидно, им неведомо такое простое прикосновение.       Если бы Сарменти не был таким уставшим, его сердце бы трепетало от простого человеческого контакта. Он так давно его не чувствовал. Так хорошо. Тепло. Словно в детстве. Как ему повезло, что рядом Балдуин. Будь рядом кто-то другой…       — Засыпай, Сарменти.       Балдуин перебирал волосы Сарменти, пока тот не заснул. А после он так и остался на кровати друга, чтобы беречь его чуткий, изморенный сон.