Empire & the Sun

      Сестры каждый день поднимаются в пять утра. Только небо начинает светлеть бледно-синими лучами солнца, они уже давно за работой. Да, госпиталь не в лучшем состоянии, но хозяин земли не дает денег, а без них все, что есть у госпиталя — это верные соратницы в черных рясах. Они убирают все помещения три раза в день — рано утром, в середине дня и поздно вечером; сестры принимают больных и укладывают их на койки; каждую неделю выбирают сестру, ответственную за сбор медикаментов в городе, а самые храбрые из них идут к чаще леса за лекарственными травами.       Пациентов надо не только лечить, но и кормить, поэтому одну из комнат переоборудовали под обеденный зал. Еда, конечно, скудная, но зато люди не остаются голодными. Сестры сами питаются этой едой. Наверное, поэтому они вечно озлобленные и уставшие.       Все это Сарменти узнает за три дня пребывания в карантинной части. Проснувшись в середине третьего дня из-за крика сестры: «Сколько можно пропускать приемы пищи? Ну-ка пойдемте скорее», — Шуту сложно вспомнить какой сегодня день, как он уснул и почему сейчас ему так плохо. Только за неторопливым поеданием каши в полупустом обеденном зале, Шут начинает припоминать события вчерашнего вечера. Все его лицо искажается недовольной гримасой, и можно подумать, что Сарменти просто воротит от ячменной каши на воде и черствого хлеба на завтрак (хотя это правда). Но в душе Шут очень…громко…кричит…       «Приступы» для него — это обычное дело: некоторые по утрам делали зарядку, другие спивались каждую ночь в таверне, а Шут каждую неделю сходил с ума. Приступы бывают разные и последний такой бредовый порыв был месяц назад. Нельзя было думать о матери, нельзя было оставаться одному в комнате, нельзя было показывать себя таким Балдуину. о Пламя, что же Прокаженный теперь подумает о Шуте? Обычно Сарменти изводил себя и окружающих из-за мерзких монстров, их испражнений и грязной атмосферы леса или иногда ему казалось, будто духи и призраки подсказывают ему, по какой тропе идти или какую дурную вещицу подобрать с дороги, но то, что произошло вчера определенно выходит за рамки. Будет ли Балдуин с ним общаться? Думает ли, что Шут — всего лишь нестабильный псих? А может ему теперь жалко Шута? Ох, бедный маленький Сарменти не может держать себя в руках, наверное, поэтому с ним никто не водится, какой же он жалкий и безнадежный…       За столом напротив сидит Весталка в белых одеждах. Она панически озирается по сторонам, пока сестра пытается кормить ей водянистую кашу. В темном углу ближе к двери в коридор сидит Баристан. Его нога все еще обмотана бинтами, а на лице красуется огромных размеров кровавый синяк. Вроде бы какое-то жуткое существо с кристальной фермы вырубило его одним ударом, но наемник это рьяно отрицает. У окна вместе сидят Рейнольд и Дисмас, тихо что-то обсуждая. Дисмас краем глаза замечает любопытный взгляд Шута и наклоняется ближе к Крестоносцу, явно не желая делиться тайнами. Шут комично надувает щеки и отворачивается от парочки. Где же Балдуин? Как бы Сарменти не боялся встречи с ним, Шут все равно ждет его появления.       После не вдохновляющего обеда и нескольких болезненных уколов с непонятной субстанцией, Шут чувствует себя еще более уставшим. Возвращаясь в их с Балдуином комнату, Шут проходит длинный коридор, окнами выходящий в небольшой сад во внутреннем дворе. Госпиталь делит территорию с кладбищем, поэтому тут растет много вечнозеленых деревьев, кустарников и цветов, за которыми все также ухаживают сестры. Несмотря на осеннюю дождливую погоду, сад выглядит, словно пламя, — яркий, теплый, с всполохами красно-желтых листьев. На улице прохладно, но Шут отказывается поворачивать назад и идет в глубь сада.       Зеленые ели и красные клены ведут Шута к единственной старой каменной лавке на краю сада. Отсюда открывается вид на кладбище, на могилы соратников и почивших местных. Неделю назад наконец-то поставили надгробье Бернадетт. Она месяц стояла безымянной могилой, потому что казна совсем опустела и весь город жил впроголодь. Сейчас дела обстоят чуть лучше. «Мастер Бернадетт истекла кровью на поле боя. Пусть дух ее упокоится в вечном Пламени нашего бога и спасителя». Ее смерть была ужасной. Технически, может она и умерла от потери крови, но уж точно не в бою. Она вернулась замотанная в бинты, кричавшая от боли, словно ее кожу содрали заживо. Бернадетт умерла в госпитале на второй день. Ее лицо не узнала бы родная мать. Плутовка говорила, что не боится смерти и часто напивалась в таверне, прося Сарменти сыграть что-нибудь веселое. Ему нравилось раззадоривать ее буйный нрав и развлекать толпу. Из-за этого, признать ее смерть было почти непосильной задачей.       Шут садится на холодный мокрый камень в виде скамейки и смотрит за горизонт. Солнце в зените, но серые грозовые облака заслоняют небо, а в низине видно расползающийся по окрестностям туман. Промозгло и грустно, но ветер такой чистый и холодный, что Шуту наконец хочется дышать. Он снимает маску, закрывает глаза и делает глубокий вдох. Воздух жжет легкие и горло, но Сарменти выдыхает и продолжает дышать.       Начинает накрапывать дождь.       Сарменти так и сидит какое-то время, пока тяжелые шаги не оглашают чужое присутствие. Шут не оборачивается, нет смысла — он уже знает, кто стоит за ним.       Балдуин медленно подходит к скамейке и садится с краю. Он протягивает Шуту серый жесткий плащ.       — Накинь его на себя. Не думаю, что ты хочешь задержаться в этом месте из-за еще одной болезни.       Голос Балдуина тихий и спокойный. И совсем не раздраженный или злой, как ожидал Сарменти.       — Ваш придворный шут не боится заболеть. Если вы не замечали, дорогой Балдуин, я всегда был болен, — при этом Шут покорно взял плащ и обернул его вокруг своего худощавого тела. От ткани пахло старостью и травяными маслами. Шут сильнее вжимается в плащ.       — За всю свою жизнь, Сарменти, я еще не встречал человека без того или иного недуга.       Дождь начинает набирать силу.       — Может ты и прав — мы все больны, но все больны по-разному… Скажи, разве тебе не страшно?       Балдуин медленно разворачивается лицом к Сарменти. По золотой маске скатываются вниз капли воды, словно слезы.       — Чего я должен боятся, Шут?       — Меня.       Какое-то время они сидят в тишине — никто не знает, как продолжить разговор. Дождь не собирается утихать. Ветер срывает с деревьев яркие листья и разносит их среди могил. Балдуин, собравшись с мыслями, наконец спрашивает:       — Почему я должен бояться тебя?       — Потому что я всегда такой… непредсказуемый, странный…кто знает, что я сделаю в будущем. Я теперь понимаю твои слова, Балдуин. Я не хотел, чтобы ты видел меня таким. В твоих глазах я либо псих, либо ребенок с припадками. Не могу ничего с этим сделать, как бы ни старался.       — Сарменти. Я не буду говорить, что не испугался, увидев тебя вчера. Я совершенно не знал, что делать. Но я рад, что был рядом с тобой и смог тебе помочь. Мне не кажется твой недуг чем-то ужасным, во всяком случае, я не в той позиции, чтобы тебя судить — посмотри на меня… Знай, Сарменти, мое отношение к тебе нисколько не поменялось.       — … боюсь спросить, какое отношение у вас было до этого? — отводя глаза в сторону спрашивает Сарменти.       Маска Балдуина не показывает его эмоций, даже не указывает взгляд Прокаженного, но Сарменти уверен, что Балдуин пристально смотрит именно на него. Прокаженный несколько мгновений молчит, пытаясь почувствовать капли дождя на омертвевшей коже, после оборачивается к Шуту всем телом, наклоняясь к Сарменти ближе, чем когда-либо себе позволял:       — На одной из вылазок в лес наша команда потерялась, помнишь? Мы совершенно не знали, как забрели к болотам, Хастур предался панике и наводил на всех нас страх, что мы никогда не выйдем из этого проклятого места. Даже я начал поддаваться иррациональным мыслям и отчаянию, но не ты, Сарменти. Ты тихо начал напевать балладу о Луне и Солнце, что обязательно должны встретиться на небосводе. Ты пел ее так тихо и спокойно, что даже звери и птицы замерли в предвкушении. Фауст и Хастур развели костер и перевели дух, ты все еще играл на лютне, а я слушал твой голос, звуки инструмента. Казалось, будто ни один монстр не потревожит наш привал, пока ты играешь свою чудесную музыку. Это может звучать глупо, но с тобой, Сарменти, я чувствую себя в безопасности, и это уже никак не изменить.       Дождь все еще идет, а вдалеке плывут темные грозовые тучи. Сарменти ежится от холода, забравшегося под плащ, но даже не думает сдвинуться с места. Он не знает, что сказать, как отреагировать. Никто никогда не говорил ему таких добрых слов, разве что кроме… Это неважно. Балдуин не зол на Сарменти, он признался, что доверяет ему и сидит с ним вместе под дождем! Шут чувствует, будто тяжелый камень упал с его плеч, и он может теперь поднять глаза на Балдуина, не страшась чужой реакции.       Сарменти поднимает край плаща, приглашая Прокаженного:       — Посиди со мной еще немного, Балдуин.       — Я останусь, но мне не нужен плащ, Сарменти, ты…       — Забирайся под этот затхлый плащ, или я его и вовсе выброшу.       Балдуин, немного опешив, осторожными движениями присаживается ближе к Шуту, на что Сарменти нетерпеливо оборачивает вокруг них темную ткань и льнет к боку Прокаженного. Его тело теплое, словно печь, и Сарменти неосознанно укутывает их сильнее, укладывая свою тяжелую голову на плечо …друга?       Небо стало темным и тяжелым, а воздух пах мокрой землей и свежей травой. Были слышны только звуки ветра, дождя и медленного дыхания.       — Спасибо тебе, Балдуин.       Прокаженный ничего не отвечает, а только придвигается ближе, кладя свою большую горячую руку на плечо Шута. Тело Сарменти совсем обмякло, а глаза закрывались сами собой. Последняя мысль Сарменти это: «Наверное, мы все-таки заболеем».