Ангел носит шубу, демон носит пончо

Поколенческая память сыграла с людьми злую шутку. Они, конечно, помнили Эдемский сад во всей красе и очаровании. 20,25 градусов по шкале, которая впоследствии легла в голову Цельсию — идеальная температура, чтобы ходить нагими и не испытывать неудобств. Ни одного хищного животного, ни одного ядовитого растения. Ангелы ежедневно подстригали у роз шипы, чтобы Адам не поранил рук, когда собирал Еве первые в истории букеты. Даже если бы он поранил — в Эдеме не было ни одной бактерии столбняка, чтобы заразить его. Но любовь Бога к людям была так велика, что Тот не мог допустить никакой боли в телах Своих покорных творений. Эдем был приличных размеров детским развлекательным комплексом с мягкими стенами, причудливыми игрушками, разбросанными по священной земле, хомячками в клетках, шведским столом и одной красной кнопкой «Пожар» на низко склонённой ветви. Людям нравилось в саду, ничего другого они не видели, поэтому пустыня показалась им чудовищным местом.  Люди стремились обратно в рай и не подозревали, что после смерти попадут не в Эдем, а в область вечной стужи вокруг него. Устроив оазис посреди ледяного Царствия Небесного, Бог сотворила изящную шутку. Праведные души захотели бы вернуться в тёплое, любимое местечко, так похожее на их дом, воспарили бы над землей, оглядывая города с нежностью и предвкушая — вот, вот же стена Рая, вот Врата, — а ангелы выдали бы им тулупы и шапки из шерсти Агнца и со снисходительными улыбками отправили бы пробираться через снега босиком. Азирафель достаточно долго жил на в меру свежей и временами знойной земле, чтобы отвыкнуть от райских температур. Тем не менее, он честно старался хотя бы раз в столетие ездить в российские предгорья зимой, хоть это место и походило на рай очень опосредованно. В девятнадцатом веке, почти в самой середине,  он решил отпраздновать Рождество в православной традиции. Появились причины насколько возможно удалиться от Англии. Сани ещё не умели двигаться достаточно быстро, поэтому Азирафель хорошо разбирал дорогу. Пейзаж вокруг отличался однообразностью, но не наскучивал — Азирафель действительно редко бывал в Сибири и с любопытством рассматривал проплывающие мимо хвойные. Не то чтобы их не было в Европе — но не не в таком количестве. Здесь они боролись за каждый клочок земли, за каждый локоть высоты: кололи друг друга тонкими тёмно-зелёными иглами. В просветах между одними деревьями лежали менее удачливые другие. Кое-где сидели искорёженные пни. Животные прятались. В раю леса не было. Это казалось таким естественным почти шесть тысяч лет назад, когда все ангелы в одинаковых белых рубашках летали над ледяной пустыней, а ветер, которого они не чувствовали за неимением настоящей кожи, украшал идеальную поверхность снега рябью. Сейчас же Азирафель не мог представить себе жизнь без хвоинок и чёрных веток, припрятанных в белизне. — Сэр? — Прохрипел ямщик, севший вполоборота к Азирафелю. — Что? — Очнулся тот. От неожиданности он и думать забыл об акценте, и между «ч» и «т» вклинилась краткая «и». — Говорю, надолго вы в Шилкинск? — Ямщик ненадолго улыбнулся, а сразу после зашёлся сухим кашлем. Он зажмурился, двинув впалыми щеками и сжав поводья так, что костяшки на распухших красных руках пожелтели.  — Рождество здесь отмечу, а дальше посмотрю, — в этот раз Азирафель заговорил на чистом русском, будто был москвичом. — Как вас к нам занесло-то, в глушь такую? Не дай бог навалит снегу, до весны не выберетесь! Азирафель плотнее закутался в непозволительно белую шубу. Ему захотелось аккуратнее выбирать выражения в беседе с этим обходительным человеком, чтобы ненароком не разочаровать его. За тысячелетия профессионального вранья он мог бы приноровиться, но когда дело касалось личного, он смущался. Сейчас вариант «я овдовел и настроен забываться в ваших кабаках» казался правильным по сути, но Азирафель не хотел сочувствия, поэтому произнёс: — Еду духовно обогащаться. Я, понимаете, книгу пишу. Ямщик удивлённо глянул на дорогу, приоткрыв рот, из которого поднялось облачко белого пара. — Неужто на русском книга? — Он тяжело вдохнул. — Не принципиально. — А откуда вы, сэр, так русский знаете? С виду чистый агличанин, — ямщик приподнял густые брови, белые то ли от снега, то ли от солидного возраста. — О, моя бабушка была русской, она меня научила, — Азирафель мягко улыбнулся и подумал, что британский акцент выдавал бы его в любом случае. Он стал вежливо ждать вопроса от ямщика, но тот ушёл в себя. Его губы в герпесе по-рыбьи шевелились, а взгляд устремился на дорогу. Ямщик в очередной раз душераздирающе закашлялся, так что всё его тело задрожало, и даже тулуп не смог скрыть тряски. — Вы нездоровы? — Обеспокоенно спросил Азирафель.  — Заразу подцепил где-то. Хвораю, сэр, которую неделю, в груди горит, как в печке. Уж не знаю, что делать. Но знаете, помирать жалко, — улыбнулся ямщик и посмотрел прямо на Азирафеля. В уголках его белёсых глаз скопились слёзы. — Конечно, жалко. Господи, а что врач говорит? — Жена мне врач. Говорит, у матери её тоже воспаление было, так она и померла. Ничего не сделать. — Как же она без вас, — расстроился Азирафель. Каждый раз как в первый. — Дети помогут. Бог, надеюсь, душу мою приберёт к себе, — ямщик почти лучился робким смирением. — Но вы же говорите, что умирать жалко. — Жалко, — кашлянул ямщик. — Я бы ещё хоть пару годочков поработал вот так, на морозце и в жару. Люблю я это дело. Ведёшь лошадей, вокруг сосенки, ёлочки, лиственнички, а впереди она. Дорога. Жалко не видеть этого всего. В Раю поскучнее будет, дай Бог туда попасть, конечно, — он поджал губы. Азирафелю подумалось, что ямщику бы там не понравилось. — Знаете, — начал он, — самое главное в лечении — вовремя взяться и не опускать руки. Вы пробовали не работать больным? Это ведь безрассудно, — Азирафель одарил собеседника укоряющим взглядом. — Вы попробуйте, — рука легла на плечо ямщика, — отлежитесь пару недель дома, в тепле. Пейте чай. — Нет чая, — отрезал ямщик. — Заваривайте травы в воде! Какие здесь есть? Смородина сушёная есть? Ну что я вам рассказываю, вы лучше меня всё знаете, вы местный. Пейте побольше горячей жидкости, чтобы все поты с вас сошли. Так и болезнь уйдёт, — заверил Азирафель. Ямщик скептически поглядел на него. — Нужно настоящее чудо, чтобы она ушла. Азирафель загадочно улыбнулся. Он не должен был исцелять — этим занимался Иисус. Ангелам предписывалось использовать чудеса, чтобы впечатлять людей и наставлять их на путь истинный. Но путь от кладбища, по искреннему мнению Азирафеля, входил в категорию Божьих путей. Пусть этот трогательный человек вернётся на свою станцию, обнимет жену, старательно прикрывая рот ладонью, ляжет на печь и проспит пару дней, а затем ход болезни сломится — и в феврале он будет жив, с иммунитетом и здоровым цветом кожи. Аминь. Азирафель добрался до Шилкинска в короткий светлый час между утром и вечером. На улицах было пусто — и неудивительно, ведь те, кому посчастливилось не трудиться на заводе, укрывались в одноэтажных сосновых домах. Без особых украшательств, но из добротных, отливающих серым брёвен — похожие на эти избы Азирафель видел несколько столетий назад.  В здании красного кирпича на базарной площади он нашёл, что искал. Над завешенной замком деревянной дверью висело «Почта и Телеграфъ». — Не подскажете, где у вас можно остановиться? Закутанный в серый платок поверх тулупа мужик хмуро оглядел Азирафеля через крохотный проём, бывший когда-то окном. — Есть гостиница. — А где она? — Азирафелю удивительно легко давалось излучать добродушие. — Тама, — указующий перст с почерневшим ногтем высунулся и упёрся в грудь ангела. Тот обернулся. На противоположной стороне квадрата площади, прямо за огромной елью, возвышалось узкое трёхэтажное здание, похожее на золотую гордость Шилкинска и два километра от центра Петербурга. Азирафель улыбнулся. Он заселился в гостиницу «Парижъ» без особых проблем: стоило только начудесить горсть рублей, расплатиться с хорошенькой портье и отдать носильщику появившийся из воздуха багаж. Узкая боковая лестница вела наверх. Азирафель поднялся на второй этаж, прошёлся в самый конец длинного коридора.  Ангел открыл дверь шершавым ключом и шагнул навстречу промозглости: топить угловой камин было решительно некому, и Азирафель пообещал себе заняться этим. Он глянул влево: на застеленной горчичным покрывалом металлической кровати лежало бельё. Ближе к окну стоял лакированный комод с медными ручками. Азирафель скользнул взглядом по столу вдоль правой стены: на нём заботливой рукой расстелили кружевную салфетку. Прямо перед глазами бордовые шторы стыдливо прятали пейзаж. Ангел пролавировал между кресел по пыльному ковру и отодвинул занавес. За ним скрывался внутренний двор с проторёнными дорожками: в сугробах зияли глубокие дыры от сапог.  Азирафель пока не определился, был Шилкинск хуже или лучше Рая, но здесь взгляд определённо цеплялся за что-то помимо Божьего лика. Конечно, Божий лик был прекрасен, но Божий разум, который придумал землю, море, арбузы, хамелеонов, людей и коллекционные издания книг, просто источал гениальность. В Российской империи было двадцать третье декабря. Небо затянулось тучами. Азирафель вдохнул холод, идущий от окна, и сжал в ладонях бордовые шторы. Ему подумалось, что Кроули мог бы жить в таком месте, если бы здесь провели центральное отопление или хотя бы поставили голландку. Ведь камин — жутко непрактичная вещь! Он хорош только для того, чтобы сидеть напротив него в креслах, читать, выпивать в хорошей компании. Хорошей компании в комнате не было. Не было вина, книг, даже дров — и их можно было бы легко начудесить, но Азирафель не получил бы никакого удовольствия от того, что они появились. Разложив содержимое чемодана по комоду и сняв шубу, ангел спустился на первый этаж. Тишина нарушалась позвякиванием: это портье, скрытая высокой стойкой, пересчитывала монеты. Азирафель подошёл к стойке и сложил на столешницу руки, посмотрев вниз. Портье глянула на него изумлённо, будто её только что разбудили, и сразу же вернулась к работе. — Вы не знаете, чем здесь заняться? Я, право, слегка обескуражен забытостью этого места. — Пожалуй, вы правы насчёт забытости, — с грустью кивнула портье, продолжая считать, — но не всё столь плохо. На улицу лучше не выходить, разумеется, если вы не хотите получить обморожение. Но у нас частенько собираются купцы. Прямо здесь, в холле. — Это хорошая компания? — Весьма хорошая, — повела русой головой портье. — О, это замечательно, — поднял брови Азирафель. — А какое ваше имя? — Мария, — портье мимолётно поморщилась, сбившись со счёта, и оставила занятие. — Я вас где-то уже видел, — Азирафель облокотился на столешницу и подпёр ладонью подбородок. — Никак не могли, я постоянно в городе, мистер Фелл, — вздохнула Мария и вновь глянула, на этот раз — большими одухотворенными глазами. — Положим, что так. Вы заняты, я вижу? — Не то чтобы, здесь я более охранница, чем работница. Как видите, гостей у нас нет, кроме вас. Зимой никто и не думает к нам заглядывать. — И вам не скучно? — В иные дни очень скучно, а когда приходят кутить, то бывает и ничего, — Мария смущённо улыбнулась, и Азирафелю показалось, что она порозовела. Первое впечатления о ней было «хорошенькая», но оно не вполне описывало её. Хорошенькие барышни читали французские романы и вертели кудри на больших чугунных плойках, что не в обиду им — просто им был открыт очень специфичный кусок мира. А волосы Марии лежали в аккуратном пучке, и читала она, вероятно, гостиничную документацию и записки от начальства. Ей был доступен другой мир — мир заснеженной дороги от квартиры на окраине, а квартира определённо была там, иначе бы на вешалке рядом со входом не висело насквозь мокрое пальто. Одеяние даже не думало высыхать — на первом этаже тоже было весьма прохладно. Азирафель засмотрелся на пальто и пропустил одно вежливое покашливание Марии. На второе он обернулся и столкнулся с выжидающим взглядом.  — У вас не найдётся чего-нибудь почитать? — Вежливо поинтересовался он. — У нас есть русское, и довольно много, если вас устроит. Хозяин выписывал журналы в своё время, да и против собраний сочинений ничего не имеет. Вероятно, черпает из Пушкина и Карамзина идеи, — Мария натянуто улыбнулась.  — И где… где ваше русское? — В зале для встреч. Я вас провожу и разожгу там камин, а то вы, мистер Фелл, право, закоченеете. В таком-то наряде! Зал для встреч по размеру напоминал большую обеденную комнату, а по внутреннему убранству в нём соперничали элементы танцевального зала и обыкновенной гостиной. В центре расположилась небольшая ель — очевидно, танцевать здесь было некому. У стен стояли смотрящие в центр кресла, между которыми примостились низкие столики. Всего кресел было восемь штук — и все обитые в клетчатую ткань. В углу чернел камин, рядом лежала аккуратная стопка дров. Напротив входа по-вечернему светилось окно, по бокам от которого высились книжные шкафы с резьбой. Пока Мария разжигала камин, Азирафель успел распахнуть дверцу одного из них и рассмотреть простые рыжеватые корешки. Он наугад выудил тонкую книгу. О «Повестях покойного Ивана Петровича Белкина» Азирафель раньше не слышал, но Мария упоминала некого Пушкина, и ему стало любопытно, что это за автор. За чтением и лёгким обедом незаметно пролетел час ожидания. Азирафель получил удовольствие от жареной утки, искреннее проникся судьбой станционного смотрителя и его милой, но жестокой дочери. Отвлёк его первый гость. — Машенька, что ж ты не предупредила, что у нас постоялец! Я бы хоть парадный костюм надел, — добродушно улыбнулся вошедший господин. Было трудно определить его возраст, ему одинаково могло быть тридцать пять и пятьдесят пять. Его лысина блестела, словно луковица, а нижняя пуговица жилета была расстёгнута, чтобы не стеснять большой живот. Он повёл руками, словно разминаясь, и толкнул стоящую за его плечом Марию. — Право, оно того не стоит, господин… — Аксимов, Фёдор Лексеич, — любезно подсказал он. Азирафель вежливо кивнул и представился. Аксимов уселся в кресло у камина рядом с Азирафелем и сложил ладони на широко расставленные колени. — Машенька, подай вина и ужина! Мария удалилась, сверкнув передником. — А вы, простите, чем занимаетесь, господин Аксимов? — Спросил Азирафель. — Торгую, понимаете. Рабочим тоже хочется кушать и одеваться, — улыбнулся Аксимов. — И гостиница моя. Летом здесь много проезжих. — Зачем же вы держите гостиницу открытой зимой? — Для таких редких путников, как вы. И для посиделок, — блеснул глазками Аксимов. — У нас здесь собирается небольшая компания старых друзей. Один — Трофимов Пётр Иваныч, другой — Колокольников Семён Петрович. Вы с ними ещё познакомитесь, они сегодня придут. Раньше они и между собой ладили, но потом не поделили совершеннейшую чепуху. Дурные, ей-богу! Теперь, представьте, каждый их разговор — преинтересная склока, — он легко улыбнулся. — Машенька, спасибо за вино! — Кинул Аксимов подошедшей с подносом девушке и коснулся подола её платья. — А не хочешь остаться, душенька? — Мария замотала головой и поспешила удалиться. Аксимов развалился в кресле, вытянул ноги и упёрся взглядом в потолок. — Мистер Фелл, вы же расскажете о себе? Когда наши гости придут, естественно. Мы все с удовольствием послушаем вас! Понимаете, у нас нечасто зимой приезжие, тем более иностранцы. Последний был из вашей родины. — Аксимов вдруг закрыл глаза и засопел. Азирафель неловко положил руки на колени и глянул в огонь. Кроули рассказывал, что Ад напоминал Индонезию. Они бывали там однажды — Кроули взрывал вулкан, а Азирафель убеждал людей поскорее уехать из-под пепла и дыма. Под ногами лилась горячая сера, пахло чудовищно, но местные знали из рассказов, что вулкан извергался при их родителях и прародителях, и те не умирали, значит, и потомки будут живы. В тот год Кроули перестарался — несколько посёлков залило ночью, а из городка у подножия выбралось человек двадцать — и те с ожогами лёгких. Они умерли, а Азирафель смог лишь благословить их напоследок. Дверь зала распахнулась, и в комнату зашёл старичок в белоснежной рубашке и брюках на зелёных подтяжках. Сразу за ним прошагал, заложив руки за спину, молодой человек лет двадцати пяти с забавными чёрными усами. Они заняли кресла у двери и шумом разбудили дремлющего Аксимова. — Ох, Пётр Иваныч! И Сеня с тобой. Юноша, а ты почему не в белом? — В белом зимой холодно, что бы отец ни говорил, — отрезал молодой человек. — И я столько раз просил Вас не называть меня Сеней! Я наречён Арсением. — А это ещё кто? — Трофимов указал на Азирафеля. — Это мистер Фелл, постоялец. Он говорит по-русски, представь! — Приезжий, значит, — хмыкнул Трофимов. Лицо его сморщилось, как гнилое яблоко. — Ещё скажите, что шуба у него белая. Купцы вопросительно посмотрели на Азирафеля, и только Арсений демонстративно отвернулся. — А есть проблема в белой шубе, господа? — Азирафель смутился. — Белая! Белая! Боже, за что мне это! — Воскликнул Трофимов и возвёл глаза в очках к потолку. Из коридора послышались шаги. В дверь заглянули: сначала блеснули белокурые кудри, а затем показалось милое лицо. — Авдотья Александровна, проходите. Вы как всегда! Что за чудесный у Вас платок, — улыбнулся Аксимов вошедшей. — И вы здесь, Семён Петрович, дорогой.  Семён Петрович на локоть возвышался над супругой и почти задел верхний край дверного проёма головой. На нём был светло-серый жилет поверх белой рубашки. Его орлиный нос приподнимался при каждом шаге, а сухие руки придерживали Авдотью Александровну за пухлые плечи. Он единственный в зале производил впечатление статного человека. Азирафель осветил присутствующих вежливой улыбкой и представился ещё раз. Колокольников с прищуром оглядел его. Он с супругой уселись у окна. В противоположной стороне от камина оставалось два свободных кресла. — Вудвилл будет сидеть на холоде? — Спросил Колокольников, подняв брови. — С ним уже ничего не случится, — бросил Аксимов.  — Простите, будет кто-то ещё? — Поинтересовался Азирафель, вцепившись в подлокотники. Волны застарелой ненависти разливались по залу и царапали его. — Нет, граф Вудвилл — это иностранец, о котором я Вам говорил. Он приехал в Шилкинск лет пять назад, остановился в гостинице под Рождество, а потом купил здесь домик на Московской улице. В прошлом году в марте граф слёг с воспалением. Потому что не стоило в мокрую метель ездить в лес на выходные, — цокнул Аксимов. — А мои дорогие друзья считают, что он всё ещё с нами. Мне кажется, это какая-то ересь, — тихо добавил он, — они ходят во всём белом и мучаются на природе круглый год, и всё это из-за какого-то стишка! Когда Аксимов закончил, воцарилась тишина. Казалось, никто даже не дышал. Трофимов и Колокольников страшно смотрели на Аксимова, Арсений отвёл круглые глаза в сторону, а Авдотья Александровна испуганно прикрывала рот ладонью.  В комнату вошла Мария с графином, бокалами и солёными огурцами на подносе. Стук её туфель заставил Азирафеля вздрогнуть. Она поставила вино на столики и неловко вытянулась вверх посреди зала, покосившись на Арсения. — Маша, посидите с нами, — улыбнулся Аксимов, — мы все будем рады вашей компании. Трофимов кашлянул. — Как там Ваша жена, Фёдор Алексеевич, — видимо, забыв добавить вопросительную интонацию, проговорил Колокольников. Аксимов на мгновение скривился, но совсем скоро вернул лицу благодушное выражение. — Совсем плоха, Семён Петрович. Не встаёт. Врач написал, что приедет на следующей неделе. Я очень надеюсь, что успеет. — Выпьем за её здоровье, — Колокольников поднял бокал, и все последовали за ним.  Азирафеля пробрал нечеловеческий холод. Он почувствовал, как где-то высоко распахнулись Райские врата. — Фёдор Лексеич, я хотела подать гостю французского вина, понимаете, мистер Фелл наверняка привык к такому. Но я не могу открыть бочонок! — Позвольте помочь вам, Мария, — Арсений энергично вскочил с кресла, и молодые люди скрылись за дверью. — Даже если мистер Фелл узнает, не думаю, что в такую погоду он поедет в лес, — Аксимов склонил голову набок. — Семён Петрович, Пётр Иваныч, а давайте сыграем как обычно, долей на двадцать хотя бы? Я бы даже тридцать поставил. — Я не желаю увязывать мистера Фелла с нашим заводом, — проговорил Трофимов, будто выплюнув. — А на деньги? Или у вас после прошлого раза не осталось? Колокольников и Трофимов одновременно поморщились. — Это не вопрос денег, Фёдор Алексеевич, — укорил Колокольников. — Сегодня не то настроение, совершенно не то. — Вот именно, — проскрежетал Трофимов. — Вы сегодня удивительно единодушны, друзья мои, — расстроился Аксимов. — Что же, пусть тогда мистер Фелл расскажет о себе, может, вы им проникнетесь. Азирафель обрадовался перемене темы как никогда. Он начал рассказ о своей русской бабушке княгине Абрикосовой, о детских годах под Москвой, о рано усопшей матери и строгом отце, об учёбе в Оксфорде и дворике с дубом в его колледже, о солнцеликой супруге Каролине, с которой Азирафель прожил в счастливом браке более (пяти тысяч) тридцати лет. Посокрушался о неимении детей, вспомнил всех племянников и племянниц по именам, рассказал о книжном магазине в Сохо и собственных философско-религиозных изысканиях. К этому времени Колокольников заснул, Авдотья Александровна стала поглаживать его по руке, а Трофимов и Аксимов начали недобро переглядываться. — Я искренне считаю, что милосердие выше справедливости. Бог, конечно, рассудит, у него есть Непостижимый план, но люди, хоть и созданы по его подобию, выработали это важное свойство. Сердечность. Без него вы… мы убиваем друг друга словом и делом, это ведь неправильно? — Да, это всё очень интересно, мистер Фелл, но где же Маша и мой сын?  — Машенька, где вы? — Крикнул Аксимов и обратился к собеседникам. — Ах, она не слышит, погреб в другой стороне здания. Пойдёмте за ними. Трое поднялись и отправились за Аксимовым по коридору, который вёл через холл и заканчивался у лестницы.  — Маша! — Аксимов потянул за металлическое кольцо на полу, и из погреба пахнуло ещё более пугающим холодом и сыростью. Азирафель почувствовал, что там никого не было. — Право слово, где же они? — Озадачился Аксимов и почесал лысину. — Где-то шляются, это же очевидно! — Прокряхтел Трофимов, и Аксимов помрачнел. Азирафель подсоединился к аурам в округе и быстро обнаружил пропавших. Аура Марии пульсировала серебристым, а Арсений отсвечивал тёмно-зелёным. Они стояли близко друг к другу в тесной комнате недалеко от холла. Азирафель повёл купцов по ощущению и остановился перед дверью подсобки. Из комнатки раздавались всхлипы. — Маша, Сеня, вы здесь? — Крикнул Аксимов. Всхлипы прекратились. — Да, здесь, — отозвалась тонким голосом Мария. Арсений распахнул дверь и вывалился из комнаты, поправив жилет. Азирафель заглянул за его спину. Мария сидела на табурете в дальнем конце каморки — если у каморки вообще был дальний конец, а не один только ближний. В свете керосиновой лампы её плечи в белой шали казались пугающе хрупкими, а лицо было чересчур розовым. — Позвольте, Маша, а где вино? — Лестница была очень скользкой. Я упала и ударилась головой, а Арсений отнёс меня сюда.  — Как это благородно с его стороны, — Аксимов нервно мотнул головой и уставился на Арсения. Тот глянул в ответ с ненавистью. У Азирафеля зашумело в ушах. — Нам пора, сын мой. Марии нужен покой. Вы ведь дадите ей выходной, да, Фёдор Лексеич? — Двадцать пятого она обязательно отлежится. И двадцать шестого я дам ей отдых. Вам же хватит двух дней, милая? — Конечно, — пробормотала Мария и упёрлась взглядом в стол. — Я живу на соседней улице, — произнёс Аксимов, — вы не хотели бы?.. — Я не хотела бы. — И где же? — Я займу номер около зала, если вы не против. Там должно быть тепло от камина.  — Я вычту из вашей зарплаты, — Аксимов неприятно поджал губы. Азирафелю показалось, что его луковичная лысина покрылась испариной, хотя температура к этому не располагала. Трофимовы и Колокольниковы вскоре ушли, Мария улеглась под тремя покрывалами, два из которых принёс Арсений из соседних номеров. Мария заснула, и Азирафель остался наедине с Аксимовым. Ангел чувствовал, что если не встречал этого человека раньше, то точно о нём читал, и тот был не из положительных персонажей. Если предположить, что все люди, ангелы и демоны были Героями в Божественной Книге за Семью Печатями, то Аксимов был пятисортным дьявольским отродьем. Недобесом-недочеловеком, которому по счастливой случайности предложили работу, и он стал закручивать мелкие вихри зла, словно те, что подхватывали осенние листья. Кроули в этом плане нравился Азирафелю куда больше — насколько ангелу вообще может понравиться демон. В природе Змия было делать респектабельное зло, но иногда он выбирал другое или третье, и этот выбор был очаровательным.  Азирафель время от времени гордился собой, когда ему казалось, что он благостно влиял на Кроули. Когда они выпивали в пабе, ангел рассматривал демона без чёрных очков: глаза Кроули становились карими, а зрачки расширялись. Складывалось впечатление, что они человеческие. В этом ноябре Кроули долго смотрел в ответ, а потом сказал, что стал более чувствительным. Он откусил картофелину в масле, облизал губы и спросил: — А что насчёт тебя? Азирафелю не хотелось признаваться, что его чувственный спектр тоже расширился. Ведь демон из новых эмоций получал человеческие радости: любопытство, смущение, ничем не омрачённое веселье, счастье от встречи глазами или цветочного поля на пути, в конце концов, любовь. У эфирных уже была любовь ко всем без исключения, бесконечная и ледяная — именно так благочестивые ангелы должны были ощущать мир. Но Азирафель испытывал иное. К нему пришли беспокойство, разочарование, обида от недопонимания, раздражение, если не сказать — злость. Не на людей, правда, а на Непостижимый план.  Это пугало. Разве не легко было почувствовать себя поломанным, испорченным ангелом? Очень легко. — Кажется, я слегка переоценил добрый настрой моих друзей. Вы зря приехали в белом, это их очень задело. Но всё же… такая злоба ни за что. Мне жаль, мистер Фелл, мне так жаль! Аксимов закрыл лицо руками и захныкал. Он успел прилично напиться, это угадывалось по мелкой тряске его пальцев и опустошённым графинам на столике. — Боже, какая же она неблагодарная девка! Я для неё всё, я вывез её из этой… на дороге подобрал, я… мистер Фелл, право слово, я её выкупил. Я отдал ей комнату в хорошем доме. Там даже русская печь, не то что этот… этот… камин! Он же не греет почти, я не знаю, зачем он здесь. Вы не подкинете дров? — Он выглядел так умоляюще, что Азирафель сжалился: поднялся, нагнулся и забросил два поленца в огонь. Пламя угрожающе колыхнулось в сторону комнаты, будто собралось породить кого-то, но в последний момент передумало.  — Но вы женаты, Фёдор Лексеевич. Вам не кажется недостойным такое ухаживание? — Люди смертны, — снисходительно улыбнулся Аксимов. — А я создан для любви. Я в самом расцвете сил, понимаете, неужели мне нужно всю жизнь положить на супругу и её болезнь? Она увядает, но не в одиночестве, ну уж нет. С ней… сиделки. Две чудесные старушки, они просто прелесть, вы бы так и подумали, если бы только увидели. И я посещаю её каждый день. А Маша… Маша.  Аксимов задумчиво посмотрел в огонь. — Вот сегодня, например, она ведь явно не… в погребе! Этот Сеня. Они скрываются, но я всё, всё вижу! Ну ничего. Старик Трофимов собирается отправить единственного сына в Петербург искать богатую невесту. Ему нужно. Приданое! — Аксимов поднял палец вверх. — Без приданого не выйдет, сколько бы он не влюблялся в эту… в эту курицу! Эта курица достанется мне, мистер Фелл. — Он торжественно загнул палец. Азирафелю было так неуютно, словно Аксимов выплясывал перед ним лезгинку в кимоно и женском французском парике. Из зала ушла любовь, не осталось ни капли — для ангела это почти болезненно.  — У вас здесь железная руда, я правильно понимаю?  — Да, — Аксимов почесал блестящий висок кулаком. — Неужели за столько лет вы не нашли… а чего, собственно, господа искали в лесу? — Серебро, если в переводе не было неточностей. Вудвилл приезжал за серебром.  — Но оно не должно быть глубоко? — Азирафель озадаченно разгладил воротник. Аксимов наклонился ближе и произнёс шёпотом: — Я думаю, здесь замешаны злые духи, мистер Фелл. «О». — А стих… о каком стихе вы говорили? — А, стих… Это пророчество. Должно быть, настоящее. Вудвилл клялся, что оно настоящее. Понимаете, он говорил, что в семье его жены передавалась какая-то книга предсказаний, написанная ведьмой, — со значением произнёс Аксимов. — Из поколения в поколение, и все пророчества сбывались. Он ухватил одно прежде, чем жена умерла, и уехал к нам искать богатства. «Оу». — Вы же расскажете мне этот стих? — Азирафель положил руку на плечо Аксимова и поднял брови в предвкушении. Аксимов посмотрел глазами сельди в рассоле.  — Нет. — Но почему? — Расстройству Азирафеля не было предела, словно он читал интересный роман, а последние страницы кто-то вырвал. — Я уважаю своих друзей, а они были бы не рады, расскажи я вам. От греха подальше, — икнул Аксимов, и Азирафель ощутил запах алкоголя. — Вы точно уверены? — Да. — Может, всё-таки расскажете? — Простите, но нет. Пойду-ка я спать, мистер Фелл, — склонил голову Аксимов. — Только, ради Бога, не вламывайтесь к Марии. — Даже и не думал, — заверил он. Азирафель проследил, чтобы его вечерний собеседник миновал комнату девушки и лёг в соседней — там, куда тепло от камина ещё долетало. Ангел отправился наверх, в холод, ведь ему по природе было положено любить низкие температуры. Он честно пытался заснуть, но конечности коченели, а тело сковывало, что создавало неприятное ощущение кандалов. О наступлении утра Азирафель узнал по настенным часам: за окном было темно и пустынно, и пейзаж ничем не отличался от ночного. Ангел не обнаружил в гостинице Аксимова, зато Мария нашлась смотрящий в одну точку на своём месте в холле.  — Как ваша голова? — Первым делом поинтересовался Азирафель. — Голова? Ах, она в порядке, спасибо, — Мария даже не повернулась. Азирафель опять встал у стойки и облокотился. Ему не хотелось слишком докучать девушке, но она могла что-то знать о пророчестве. А если так — то он обязан был выспросить. — Вы не падали? — Нет, — призналась Мария. — Что говорит отец вашего возлюбленного насчёт помолвки? — Азирафель попытался зажечь всё своё обаяние и на секунду позавидовал Кроули: у того проблем не возникало. Мария подняла печальные глаза. — Насчёт помолвки ничего, мистер Фелл. Он не воспринимает меня всерьёз. Арсений с ним серьёзно говорил, но он и сына за взрослого не считает.  — Вам нужны деньги. — Или хоть какая-то польза!  — Вы знаете стих? — Азирафель сложил ладони вместе и взмолился. — Конечно, знаю, — вздохнула Мария. — Фёдор Лексеевич заставил меня выучить его наизусть и просил читать каждый вечер, когда был увлечён этой идеей. Представьте — темно, только камин, я и он. Я в кружевном переднике, а он плачет и твердит предложения. — Страшно, — Азирафель на секунду зажмурился и представил протянутые к девичьей юбке руки Аксимова. Холодок пробежал по спине. — Но добро всегда побеждает зло. Мария устало усмехнулась. — Где оно, это добро? «Здесь», — подумал Азирафель слегка обиженно, но затем согласился, что функции добра он выполнял крайне плохо. — Поверьте, добро победит. Дайте ему немного времени. И всё же о стихе, вы мне его расскажете? — Вы же не дадите мне за это столько денег, сколько нужно Трофимову? — Не дам, — с сожалением наклонился Азирафель. — Простите, что не могу поспособствовать вашему счастью, но я могу попробовать что-то придумать. — Азирафель ещё не знал, что же можно сделать, но уверился, что помочь он обязан. — Понимаете, я, — он коротко повернул голову, оглядевшись, — я в некотором роде причастен к церкви.  — К нашей, православной, что ли? — Изумилась Мария. — И к нашей, и к вашей, ко всем церквям. И когда происходит что-то странное, моя работа — подозревать силы зла и искоренять их. Искоренять, — повторил Азирафель с выражением. Он, конечно, лукавил, ведь ему куда чаще хотелось выпивать с силами зла, нежели сражаться с ними. Но попытаться быть правильным ангелом стоило — или не быть, но всем рассказывать об этом. — Вы хотите, чтобы я вам помогла? — Это было бы очень любезно с вашей стороны, — Азирафель уже буквально лежал на стойке. — Я не знаю английского и не прочитаю вам в оригинале, но Колокольников делал перевод. — Читайте скорее. — Азирафель затаил дыхание. Мария загробным голосом произнесла:

— Они нагрянут, они осядут,

Они наденут белые робы,

Словно серебряный шёлк заструится

По их рукам; в серебряных санках

Их повезёт серебристая лошадь.

Там, где судьба начаться имени,

Они найдут то, что искали,

И сам Иисус поможет им в этом.

Пылкое сердце укажет им путь,

А Шилка-река будет Северным морем.

Азирафель выучил всё до последней строчки: у него была исключительная память на слова.  — Благодарю вас!  Он с радостью разогнулся и лёгкой походкой отправился исследовать натопленную библиотеку в зале. Эту загадку нужно было переварить. Лиза была бедной, но судьба Марии всё же вызывала большую печаль. Азирафель не мог помогать всем страждущим, но перед ним опять стояла дилемма: неужели нужно оставить всё как есть? Или вступиться? Цена ошибки — человеческая жизнь, что, в общем-то, немало. Как оно записано в Непостижимом плане — должно или не должно? Мария принесла к низенькому столу утку с варёным картофелем. За окном успело снова потемнеть. Вечер налетел на Шилкинск, словно саранча. Коридор огласился тихими всхлипами. В дверях показался Аксимов в по большей части чёрном одеянии, только серебряные пуговицы глупо блестели, привлекая к себе внимание. Румяное лицо выражало задумчивость.  — Умерла голубушка, мистер Фелл, — тихо сказал Аксимов. — Вчера вечером у ней припадок случился. «Неудивительно», — подумал Азирафель, а вслух сказал: — Упокой Господь её душу. «Они должны быть приезжими. Осядут — наверное, живут в Шилкинске постоянно? Я не подхожу».  Аксимов уселся в кресло рядом с камином и стал оглушительно сморкаться в носовой платок. Его покрасневшие глаза бегали из стороны в сторону, а лысина блестела от пота. Азирафель наблюдал за его метаниями с жалостью — должно быть, супруга занимала определённое место в его душе. Колокольниковы, Трофимовы и Мария тихо появились в зале в течение следующего получаса. Купцы расселись в кресла точно так же, как и за день до этого, а Мария принесла вино и заняла место у окна. Одно кресло осталось пустым — оно, очевидно, предназначалось Вудвиллу. Никто не решался заговорить. Азирафель судорожно прокручивал в голове строчки пророчества, но гнетущая тяжесть, разлитая по залу, мешала думать. «Белая одежда, серые сани, серый конь — это понятно. Но что же ещё…» — Нам жаль, Фёдор Алексеевич, — сказала Авдотья Александровна, всхлипнув, — я помню, как мы с Вашей супругой и Вами деток крестили… Всех деток — и Сашеньку, и Любочку, и Людочку, и Женю, и Владу, и ваших Рому, Севу, Глеба, Надю, Ростика. — Ростислава у нас не было, — вздохнул Аксимов. — А кто был? — Испуганно вскинула руки Авдотья Александровна. — Святослав. — Ой, — она прикрыла рот. «Вот чем они занимались долгими зимними вечерами», — кивнул Азирафель. — Понимаете, даже Рождество не с кем отметить! Семейный праздник — а я один как сокол! Дети все, как пташки из гнезда, выпорхнули, хоть бы кто-то… Такая паршивость. А вот вы, Машенька, я как раз хотел вас попросить, вы не хотели бы… со мной…  Глаза Марии округлились, она вспыхнула. Колокольников с супругой замерли, Трофимовы переглянулись, причём Арсений слегка позеленел. Азирафель внимательно осмотрел комнату третьим глазом: Трофимов переливался тёмно-синим, Колокольников сиял красным, Авдотья Александровна светилась робким сиреневым, Аксимов коричневел, Арсений позеленел окончательно, Маша, как и вчера, серебрилась, а в кресле Вудвилла помещался уверенный фиолетовый сгусток.  — Фёдор Алексеич, постыдились бы. Ваша супруга умерла только вчера, её же ещё не похоронили, а вы предлагаете мне и Вам… — И что же, откажете старику? — Аксимов жалобно раскрыл рот и часто задышал, как выброшенная на берег рыба. — Да я лучше умру, чем проведу Рождество с Вами. «Этот стих писала ведьма. Настоящая ведьма. А ведьмы видят ауры. Что, если они — это она?» Догадка не успела озарить Азирафеля как следует. Огонь в камине качнулся, рыжие языки пламени облобызали дымоход, стукнулись головой о полку, громко ругнулись и шагнули в комнату в чёрных кожаных ботинках.  Кроули отряхнул с волос сажу и судорожно выдохнул, будто очень долго убегал. Он нашёл взглядом Азирафеля и устало моргнул — ангел скорее почувствовал это через очки, чем увидел.  Мария завизжала так, будто увидела… собственно говоря, она и увидела чёрта. Трофимовы и Колокольников одновременно подскочили с полными непонимания лицами, Аксимов вцепился в подлокотники и опёрся туфлями о деревянный пол с таким усердием, что ножки кресла с жутким скрежетом проехались назад. Авдотья Александровна побледнела и уронила голову на спинку сидения.  — Ангел, как тебя вообще сюда занесло? — Кроули, ты невовремя. Кажется, я разгадал пророчество, — Азирафель мягко улыбнулся. — Какое ещё пророчество? Я тебя по всему Лондону искал! — Дорогой, мне кажется, эти люди напуганы, — сказал Азирафель чуть тише, зная, что кроме Кроули его никто не услышал бы, — давай ты зайдёшь через вход? — Ладно, — Кроули щёлкнул пальцами и переместился в двери. На нём начудесились глубоко чёрная шуба и такого же оттенка круглая шапка. Никто не кричал, не нависал над креслом, пол был цел, а Авдотья Александровна хлопала глазами.  — Здравствуйте, господа. Мистер Кроули к вашим услугам. — Как много в наших краях иностранцев, знающих русский, право слово. — Удивился Аксимов высоким голосом. «Ещё не проснулся», — подумал Азирафель. Аксимов на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, то стал безмятежен. «А вот теперь проснулся». — Машенька, не разбрасывайтесь словами. — Осторожно сказал Аксимов, и Азирафель вспомнил, на чём Кроули прервал разговор. Видимо, демон перестарался, ведь появление нового существа в комнате не вызвало совершенно никакой реакции. — Фёдор Лексеевич, хватит этого шапито, Мария — моя невеста! Не подбивайте к ней клинья. Трофимов-старший поперхнулся вином, затрясся, будто в судороге, и уронил на грудь полупустой бокал. Хотя в этом случае он был наполовину полным — и содержимое выплеснулось на белую рубашку. — Это наглость, молодой человек! — вскричал он, перевёл дыхание и чуть спокойнее продолжил. — Я не для того тебя растил, чтобы ты женился на непонятно ком. Невеста — это не любовь, а вложение. Будет вложение — будет свадьба. Я так сказал! «О, это замечательно!» — Опять вы за своё, — прорычал Арсений, — как же я устал это слушать! — Дома поговорим, а я туда решительно направляюсь, — Трофимов-старший вскочил и попытался руками стереть огромное красное пятно с рубашки. Выглядело очень неуклюже. Старик чуть не сшиб с ног Кроули, который так и стоял, прислонившись к дверному косяку. Арсений выбежал вслед за отцом, и тишина, которая окутала комнату, оглушила Азирафеля. Аксимов находился на грани между скорбью и истерикой, он выпучил глаза-блюдца и двинул челюстью, будто только что съел кислое. — Вот так ситуация, — протянул Колокольников и почесал нос. — На сегодня хватит. Маша, ты завтра работаешь, — проговорил Аксимов и вышел, таки задев Кроули. Демон запоздало коснулся его плеча, и тот зашагал быстрее. Колокольниковы тихонечко пропали, недобро поглядев на Кроули напоследок. Мария осталась в кресле в полном замешательстве. Её белый передник почти светился. Азирафель поднялся и сел рядом с ней. — Мария, возможно, вам придётся поехать куда-то завтра. — Зачем? — Удивилась она. — Чтобы исполнить пророчество и угодить отцу возлюбленного, конечно же. Мария посмотрела с непониманием. — Мне кажется, в предсказании говорится о вас. Смотрите, — Азирафель наклонился ближе и стал загибать пальцы, — Аксимов привёз вас из другого места. У вас серебристая аура. Иисус поможет — это или Пасха, или Рождество. Скорее, Рождество, потому что загадку надломили именно зимой. Вообще, такое обилие белого и серебряного в стихе предполагает зиму. Азирафель подумал, что ведьма назвала его пылким сердцем, и смутился. — Вы ищете богатства, а богатство — это серебро, которым бредит Трофимов. Вы должны взять серую лошадь и серые сани, отправиться… — он запнулся и глянул на приподнимающего брови Кроули. — Где судьба начаться имени? — Имя — это Шилка? — Спросила Мария напуганно, — оно же упоминается в стихе? — Точно! — Обрадовался Азирафель, — езжайте к истоку Шилки, ломайте лёд в любом месте ближе к вечеру, ищите серебро. — Я же замёрзну насмерть! — Нахмурилась Мария. — Не должны, — улыбнулся Азирафель. — У вас есть белая одежда? — Никакой. — Пожалуй, я должен отдать вам свою шубу, — обеспокоенно произнёс он. — Но вы сами замёрзнете! — Мария потрясла рукой, будто изображая окоченение. — Мне не положено. — Это всё звучит, как бред, вы уж простите меня. — Но это логично, — поджал губы Азирафель. — И это ваш единственный выход. Мария нахмурилась, затем кивнула. — То есть я не могу умереть, — сказала она. — Не должны, — ответил ангел. — И непременно завтра?  — Да. — А как же работа? — Аксимов не узнает, что вас здесь не будет, — улыбнулся Азирафель. — Азирафель! — Зарычали сзади. — Вам пора спать, — сказал ангел не в меру удивлённой Марии, — как вы поедете? Есть лошадь на примете? — У отца есть серая кобыла в стойле, а я как раз хотела проведать родителей. Завтра же никому в голову не придёт ездить? — Передавайте приветы, — закончил Азирафель. Вскоре Мария исчезла из поля зрения двоих, которые устроились в креслах напротив камина. Точнее, один устроился — а второй балансировал на краешке сиденья и жался поближе к огню. — Конечно, я тебя задел, это моя работа, — выдохнул на свои тонкие руки Кроули, — но это произошло ненамеренно. Ты так быстро испарился, а я не успел. — Я приехал исполнять Божий замысел, как мне и положено, — подбоченился Азирафель. — А что за история с этой девушкой? Она же за-з-задубеет завтра, — Кроули положил на свою шею ладони и дёрнулся.  Азирафель рассказал о пророчестве и остался чрезвычайно доволен озадаченностью Кроули. Демон забыл поправить очки, и они тихонечко спускались по носу, обнажая прищуренные глаза. В конце демон сообщил, что ему всё понятно, с таким лицом, будто в попытках склеить кувшин он собрал статую шестикрылого ангела и обжёгся ею. — Как ты меня нашёл?  Вопрос повис в воздухе. Азирафелю показалось, что во взгляде демона промелькнула досада. Тот заскрипел зубами. — Ты дрожишь. — Ты тоже, — оскалился Кроули, и ангел вспыхнул. — Кроули, — Азирафель попытался вложить в имя чувство рыбы, не сорвавшейся с крючка, — ты не будешь со мной разговаривать?.. — Это вопрос, ангел? — Не только.  — Вот как, — Кроули поправил очки и откинулся в кресле. Молчать с Кроули всегда было приятно. Они могли проскакать через весь Прованс мимо лавандовых полей, а в конце пути встать на холме любоваться заливом под зимним солнцем — и не говорить ни слова. Когда Иисус ещё не родился, Азирафелю было нечего сказать Кроули, но густой шиповник царапал их ноги, а ручей оказывался в двух минутах ходьбы — и ангел вёл демона, который уже научился умирать от жажды. После Иисуса они долго говорили и иногда замолкали — тогда Азирафель учился улавливать движения лица Кроули, как будто это было его лицо. Ему нравился этот урок как никакой другой. Днём двадцать пятого декабря Азирафель следил за Кроули в зале, не моргая. Демон следил в ответ. Ему было чуть легче — очки защищали от ангельского излучения. Никто не отвлекал и не мог отвлечь двоих от этого занятия, ведь Мария мчалась навстречу судьбе в серебряных санях, Аксимова сразила тропическая лихорадка, а бедный мальчишка-носильщик потерялся в родном городе. Огонь трещал, но не грел, занавеска робко пылилась, малютка-ель чуть покачивалась от витающего в воздухе напряжения. Вечером Азирафель оказался на площади. Ему стало жаль, что окна его номера выходили во внутренний двор, ведь пушистая, припорошенная снегом громада ели была совсем рядом, а он её едва рассмотрел. Теперь у него была такая возможность. Без шубы даже он, ангел, замерзал при таких температурах, но он чувствовал, что не должен чудесить новую. Появись она здесь — точно пропала бы в другом месте. Так что Азирафель стоически выдерживал испытание холодом. Кроули, как всегда, стоял слева. Он переминался с ноги на ногу, будто пытаясь согреться, но даже это выходило у него изящно. Азирафель держался к нему поближе — от демона исходило тепло. Снег опускался на брусчатку, еловые лапы и волосы Азирафеля — но не на Кроули. Одна смелая пушинка от порыва ветра таки приблизилась к лицу демона, но не долетела, сгорев под змеиным взглядом. — Почему ты не даёшь снежинкам упасть на себя? — Наконец спросил Азирафель, обернувшись к Кроули, и получил удивлённый ответный взгляд.  — Сегодня и здесь снег кажется мне св-, с-с-с, — демон поморщился, — ай, ну, ты с-сам понимаешь. — Мы даже не в Иерусалиме. — Какая разница? — Он затих ненадолго. — Иногда я чувствую это, исходящее от земли — знаешь, в любой точке. Как будто меня пытаются согнать. — Я думаю, Она невсерьёз. Думаю, ты на своём месте. Кроули изогнул брови. — Кстати, о Непостижимом плане. Я пытался вписать это маленькое происшествие с пророчеством. Мне кажется, Она очень приблизительно знает, что будет дальше.  — Но План… — Азирафель вскинул правую руку.  — Она как определённого рода писательница. Сам посуди: затеяла Книгу, придумала изначальных персонажей и мир. И довольно умело, ведь Она по-другому не может. — Кроули грустно усмехнулся. — Персонажи ожили под Её пером. Но это ещё полбеды. Наверное, Начало Она хорошо распланировала, а ещё установила, что будет Армагеддон. Но середина! Я думаю, она продумала в ней только пару моментов, вроде этих игр с предсказаниями, но в остальном… Изобретать целый мир — тяжело. А персонажи так хорошо двигались сами, попадали в увлекательные истории, враждовали и дружили, что Она пустила их в свободное плаванье, только записывала за ними, изредка поправляя. — Демон придвинулся ближе. — И Она всё пытается подвести к Концу Света, но Сама не знает, когда он случится.  — Кроули, — Азирафель выдохнул ему в лицо, и чёрные очки запотели, — как это поможет мне? — Всё, что ты делаешь, идёт в соответствии с Планом. Ты не можешь от него отступить, потому что он ещё не написан. Ты никогда не ошибаешься. Что бы ты ни чувствовал, всё это правильно. — Это лишь твоя теория. — Сказал Азирафель практически шёпотом. — Но какую свободу она даёт, только представь. Этой ночью улыбались как минимум четверо: Мария, которая держала в окоченевших руках добытый из реки самородок; демон, который воплощал разум; ангел, который неожиданно для себя воплощал чувство; и Она, которая устроила ещё одну хорошую шутку в череде Хороших Шуток.