Ангел носит шубу, демон носит пончо

Кроули не проснулся от требовательного стука и ещё более требовательного крика.   Он не мог проснуться — потому что не спал изначально.   Кроули всего лишь открыл глаза и, приподнявшись на локтях, раздражённым взглядом окинул комнату, из которой его не выпустили бы просто так. Ярко сияла лампочка луны, и свет немного косо, будто с неудобством, ложился на заваленный писчей бумагой стол, резной комод и бортик кровати, до которого Кроули доставал пальцами ног. Демон вдруг наполнился едким презрением к себе оттого, что жил в комнате с резным комодом, и решил выставить его оттуда, как только предоставилась бы возможность.   Эд, хозяин кафе «Джонсон» и гостиницы на восемь номеров при нём на Бутчерс-лейн, продолжал обрушивать на дверь поток неорганизованной брани. Кроули перевернулся на бок, нащупал под кроватью кожаный торец собственного чемодана, погладил отполированную металлическую ручку и напряг слух, чтобы взять, наконец, в толк, почему же Эд устроил скандал.   За целый год в Укери он не помнил ни одной склоки с его участием. Кроули даже не был уверен, чтобы Джонсон хоть раз повышал голос, хотя поводов было множество. Вспомнить хотя бы историю со свадебным тортом: кондитерша миссис Мэйсон отправила его в подарок молодожёнам с местными мальчишками. Оставалось пронести всего-то квартал, но чей-то голодный кот вцепился в ногу одного носильщика. Результат — лужа крови и торт всмятку. Невеста Джонсона, хорошенькая и всеми любимая Марго Окделл, плакала, а Эд утешал её, попутно звоня фельдшеру с таксофона и изобретая простой пирог из пяти ингредиентов. В тот день Кроули появился в Укери впервые — прибыл утренним поездом и уже вечером сказал изощрённый тост на трёх языках, чем очень растрогал отца Марго, бывшего профессора филологии.   Пока Эд обустраивался в кафе, которое оставил молодой семье мистер Окделл, ему на голову упало гнездо; потом — ключ от его машины улетел в залитый на соседней улице асфальт; почтальон примерно раз в месяц отдавал Джонсонам не те газеты, а его письма уходили не в Джорджию, а в Грузию, не в Кембридж в Бостоне, а в Кембридж в Великобритании, и каждый раз Эд терпел убытки, терял время и жизненные силы, но с достоинством выходил из самых несуразных ситуаций. Кроули считал его в достаточной степени неудачником, но, во-первых, не прикладывал к этой невезучести ни одной конечности, и во-вторых, уважал Эда — иначе бы не жил в его гостинице на протяжении последнего года.   Сейчас Джонсон кричал, надрываясь. Что-то об отцах и детях — вечная тема.   — Моя жена… — Стук, кажется, не рукой, а головой, — Родила… Смуглого ребёнка… От тебя!    Марго работала в кафе мужа — готовила и выносила (на свет Бо…) к столу цыплят с подливой, стручковую фасоль, кукурузу с маслом и пироги всяческих видов. Кроули, привыкший к кушаниям побогаче, поначалу воротил нос от такой пищи, и Марго задавалась вопросом, где же он тогда ест, если не у неё в кафе, а он только пожимал плечами. Но совсем скоро болтовня Марго из-за барной стойки пришлась демону по душе, и тогда он решил порадовать её, отведав картофеля с фасолью и молоком. На удивление, после двух недель голодовки еда показалась ему изумительной.   Беременность Марго никоим образом не разобщила молодую семью; напротив, за девять последних месяцев брак Джонсонов стал только крепче. Будущий (теперь уже нынешний) отец души не чаял в жене и очень переживал, всё ли в порядке с ребёнком. Кульминацией этого напряжения, вероятно, и стала ночная истерика.   Демон приглянулся Марго, вызвал доверие, и девушка выдавала Кроули все детали их с Эдом супружеской жизни как на духу, пока подавала завтраки, обеды и ужины, протирала столы или раскладывала только что завезённые продукты. Не возникало никакого сомнения в том, что она верна мужу. Помимо этого, Кроули точно заметил бы, заведи он ребёнка с этой девушкой, как и с любой другой.   Кроули сел на кровати. Он попытался собраться с духом, но в голове что-то шумело и бряцало, и мысли разрезались невидимыми ножницами на клочки, из которых нельзя было собрать хоть что-то пригодное для первой фразы.   По ночам, когда Кроули оставался один, он особенно остро ощущал жужжание воспалённого не-мозга, а чего бы то ни было у демонов.   Кроули не спал последние десять лет.   Эд наконец-то охрип, и теперь ему было куда труднее рокотать — он больше шептал и шипел, чем кричал. Кроули немного пришёл в себя. Он решил, что теперь в относительной тишине с горе-отцом можно поговорить, и выдал фальшиво-заспанное:   — Это не я.   — А кто? — Джонсон продолжал избиение двери, но та, к чести хозяина, была крепкой, как и все двери в гостинице, и Кроули чувствовал себя довольно защищённым.   — Кто угодно, но не я. Да хоть Хьюго, — Кроули искусно изобразил зевок, подобравшись к двери на цыпочках и упав на корточки к ней лицом.   — Хьюго? Ты думаешь, она могла согрешить с этим?   — Он мужчина.   «Какая умная мысль».   — Мужчины и женщины… Они иногда так делают.   «Ещё лучше».   Кажется, Эд заплакал — из-за стенки начали раздаваться жалкие всхлипы, и Кроули поморщился. Люди всегда находили, из-за чего пролить слёзы — он этого не понимал.   Джонсон, видимо, сел, прислонившись к двери спиной. Что-то громко лязгнуло. Кроули, не обдумав хорошенько, спросил:   — Что это там у тебя?   — Сковорода.   — А. — Он прикусил язык. Нужно было льстить и извиваться. — А вообще, Эд, если тебе интересно знать моё мнение, — начал Кроули наигранно-утешающе, — этому должно быть логическое объяснение.   — Я… я убью того, кто сделал это с моей женой! — Загробным голосом сказал Эд и зашёлся чередой вдохов.   Предположительно опороченную супругу он, очевидно, трогать не собирался, ведь слишком сильно любил её.   — Ну не горячись, — продолжил Кроули, — убийством ты ничего не решишь, только себе навредишь. Я уверен, — твёрдо протянул он, — уверен, что этому есть логическое объяснение.   — Хьюго, — злобно прошипел Эд, — я убью его. Убью этого змия подколодного, и дело с концом.   Записывать в подозреваемые Хьюго, чтобы защититься самому, было стратегической ошибкой.    Хьюго, по рассказам Марго, появился в Укери лет пять назад, в самом начале осени. Он прибыл утром в товарном вагоне без документов, совершенно без денег, в оборванной грязной одежде и едва знающим английский. На вид лет тридцати, на лицо индеец, телосложением щуплый и низкий, но сильный, он смог как-то рассказать, что покинул свой дом в погоне за некой женщиной, покорившей его сердце, и был очень растерян, не найдя её здесь. Добросердечный мистер Окделл, владевший тогда кафе, поселил Хьюго в каморке под лестницей и выдал ему метлу и тряпки. Индеец никогда не жаловался, хоть его работа уборщика и была нелёгкой. Шутка ли — десять часов на ногах с одном выходным в неделю. Возможно, он просто до сих пор не выучил правильных слов для жалобы, но Кроули казалось, что Хьюго был таким по натуре — стоиком.   Впервые Кроули увидел Хьюго в кафе вечером после свадьбы Джонсонов. Тот появился за его плечом в маленьком банкетном зале неслышно, словно демон, и, вцепившись в спинку его стула, сказал с заметным акцентом: «Мистер, уберите ноги со стола». Кроули забыл, что люди способны так бесшумно передвигаться: даже самые именитые шпионы современности шаркали, и их шаги демон чувствовал всем телом — которое было всё-таки наполовину змеиным. В последний раз Кроули вздрагивал и — страшно сказать — падал наземь оттого, что человек напугал его своим появлением, когда никаких стульев, с которых можно свалиться, ещё не придумали.    Кроули мало знал о Хьюго, ведь тот не владел английским достаточно хорошо, чтобы вести сложные диалоги, а родным языком не пользовался, потому что, очевидно, думал — никто его не поймёт. И тем не менее, Кроули не хотел бы, чтобы этот кроткий человек погиб бесславной смертью по его вине.   — Не надо убивать Хьюго!   — Как вернётся, сразу прикончу, — заключил Эд.   Кроули мысленно поблагодарил Сатану за то, что именно в это время ночи Хьюго снова куда-то пропал.   Индейца недолюбливали в Укери. Помимо очевидных причин вроде предвзятости к расе и уровню развития — как будто сами недовольные отличались умом — была одна выбивающаяся из ряда. Несколько лет назад по городку пролетел слух, что Хьюго бродит по ночам и возвращается под утро: кто-то увидел его идущим в направлении от железной дороги около пяти часов. За ним стали следить из окон особо подозрительные жители, но попытки не увенчались успехом: слишком уж тихо, будто осторожная лань, он передвигался в темноте. Марго рассказала, что её отец вызвал Хьюго на серьёзный разговор и что вышел он совершенно уверенным в непричастности Хьюго к каким бы то ни было тёмным делам.   Очевидно, сейчас Эд изменил мнение по этому вопросу. Как бы то ни было, Кроули должен был заставить Хьюго не вернуться в гостиницу, пока он что-нибудь не придумает. «Что-нибудь» вертелось на краю сознания и никак не хотело обретать чёткую форму, но Кроули точно знал — оно есть, и в нужный момент он додумается до правильного выхода.   — Иди спать, — осторожно предложил Кроули. — Утром голова яснее, согласись? К тому же я пока ничего не соображаю, — он снова притворно зевнул.   — Нет уж, я тут посижу. А то ты прошмыгнёшь — и поминай как звали. А мне надо разобраться.   Первый правильный выход в данной ситуации, очевидно, был через окно. Кроули оценил риски: упасть со второго этажа можно аккуратно, но даже в таком случае боли не избежать, а выйти к молодому отцу на пределе нервной деятельности без оружия аккуратно никак нельзя, особенно когда его естественный дар убеждения не работал.   Самое плохое — Кроули не мог ни в одном, ни в другом случае помочь себе чудом. Он так привык спать за последние столетия, что его телу стал необходим сон, а от недосыпа его способность творить чудеса иссякла. Теперь он существовал в пространстве как обычный человек — даром что бессмертный.   Но, допустим, если изящно обвиться вокруг сточной трубы и скользнуть вниз, а потом очень тихо уйти по улице прочь и отыскать Хьюго?    Это звучало как лучшая идея, которую Кроули только мог придумать, поэтому он собрал остатки былого обаяния и проговорил на выдохе:   — Ну и сиди. А я пойду спать, мне здоровье дорого.   Почему-то Кроули почувствовал вину оттого, что солгал. Он воспринял это как недобрый знак.   Кроули нарочито громко прошёлся по комнате, лёг на кровать, скрипнув матрасом, помял одеяло, прижатое к стенке, как бы устраиваясь, и засвистел носом. Ему было неуютно от нервного топота за дверью, и он с облегчением поймал момент, когда Эд, видимо, отправился на первый этаж проверить, как дела у жены. Демон быстро сменил майку на рубашку-гавайку, распахнул окно и прикинул, насколько болезненно и громко будет напрыгнуть на широкую трубу, висящую справа.   Метр отделял его от свободы. Метр по стене — и вцепиться.   Он падал с Небес, так почему же теперь ему было так страшно спуститься на этаж вниз?   Шаги Эда стали приближаться, и Кроули решился. Он встал на стул, перелез на стол, мысленно ругнувшись оттого, что чуть не поскользнулся на бумаге, забрался на подоконник и, пригнувшись, высунулся из окна наполовину. Кроули крепко схватился за раму и стал мысленно считать: три, два, один.   Есть контакт! Он обхватил трубу ладонями и сжал локтями. Ноги, правда, нелепо болтались, но демон пообещал себе, что попытается не сломать их, когда доберётся до земли.   Он скривился, содрав руки о крепление, но был крайне рад, что не наделал много шуму. Только внизу, оказавшись босыми стопами в кустах, он понял, что совсем забыл о туфлях, но возвращаться за ними почему-то не захотел.   Кроули быстро глянул на окна, уверился, что никто его не видел, пересёк улицу и, лишь скрывшись за углом дома наискосок, позволил себе вдохнуть.   Ночной воздух оказался свежим — именно таким во все времена во всех человеческих государствах Кроули любил его больше всего. Он помнил, как во время странствий Иисуса по пустыне сорок дней дышал этим сухим и раскалённым — поистине адским — воздухом и чувствовал себя беспокойно, как будто поднятый ветром песок пытался залезть к нему в голову и прочесть мысли.   Фонари в этом районе никто не включал, потому что жителям и в голову не приходило, что здравомыслящим людям понадобится бродить по улицам ночью. Желтоватый электрический свет должен был появиться ближе к железной дороге: туда и направлялся Кроули.   Дома при луне выглядели непривычно: Кроули не гулял по ночам. Вопреки распространённому стереотипу о демонах, ночами он сидел в своей комнатушке и не высовывался. Всё потому, что чувствовал в городе присутствие тонких сверхъестественных сил — непонятно, оккультных или эфирных — и побаивался. Может, начальство узнало, что он не такой преданный делу демон, и за ним следили? Может, он чем-то насолил ангелам, и они готовились разобраться с врагом? Кроули несколько раз пытался выяснить, что это за магический фон, но из-за истощения его собственных сил он будто ослеп. Но сегодня он не чувствовал опасность поблизости — и поэтому шёл смело, насколько смело вообще может идти демон.   И именно сегодня Кроули чувствовал презрение к себе за то, что обычно избегал ночных прогулок. С другой стороны, ему всегда было чем заняться — он мог молча лежать в полной темноте, а под утро с открытыми глазами напрягать письменный стол локтями и изучать пейзаж за окном. Картинка, на удивление, не менялась изо дня в день.   Примерно раз в десять дней, или на полнолуние, или после плотного ужина, или после особо одинокого вечера, который Марго и Эд проводили в компании друг друга, а другие постояльцы — в трудах и заботах, Кроули садился сочинять письмо Азирафелю при свечах. Никакой печатной машинки он с собой не привёз, поэтому старательно выводил своим корявым почерком одну строчку жалких оправданий за другой. Он пробовал писать в столбик, в стихах, задом наперёд, шифром Цезаря, на французском, на староанглийском, на хинди, на немецком и русском — смешивал языки в страшный коктейль, даже не замечая сразу, и каждый раз что-то ему мешало. Он злился на ломающиеся на середине письма авторучки, неправильно сохнущие чернила — мистер Штрудер, владелец магазина канцтоваров, начал подшучивать над посетителем, который нерегулярно, но с завидной частотой приходил и покупал одну ручку за пять центов. Он считал мистера Энтони Кроули писателем — Кроули считал себя неудачником. Иногда у него так тряслись руки, что всё ранее написанное смазывалось, и нельзя было разобрать, что же он хотел донести. Кроули обещал себе рассказать Азирафелю, отчего он пропал из Лондона, но банально излить свои чувства и мысли в буквах оказалось до чёртиков пугающе. Он злился, и у него не выходило. Конечно, всему виной авторучки.   Днём Кроули не думал об Азирафеле. Он позволял себе с головой погрузиться в рассказы Марго о её детстве, родителях, о ежедневных хлопотах. Какой нравственный выбор стоит за этим зелёным половичком? У миссис Мэйсон пироги вкуснее, оно и понятно, кондитерская, семейные рецепты, может, нужно перестать готовить шарлотки в «Джонсон» совсем, раз они не выдерживают конкуренции? У Эда сломался грузовичок, как же он будет привозить свежие овощи?   Кроули выдумал себе биографию и в каждом разговоре дополнял её новыми фантастическими похождениями — в рамках морали и нравственности, конечно же. Он объездил весь свет за неполные сорок лет на торговом судне, прошёл путь от простого торгового агента до главы продовольственной корпорации. Разумеется, он лично встречался с новоиспечённой королевой Великобритании (более того, лично встречался со всеми коронованными особами Великобритании, начиная от Анны Стюарт); чуть не сгинул в лапах сомалийских пиратов (правдивая история, другой век); коллекционировал редких южноамериканских бабочек — разумеется, до того жуткого кораблекрушения, когда всю коллекцию смыло (тут уже откровенная ложь — Кроули не смог бы приколоть крылатое существо иглой к деревяшке, не испытав приступа рвоты). Сейчас же Кроули отошёл от дел, решил посвятить время себе, взял да и уехал в богом забытый придорожный городок на другой континент, заселился в хорошенький отель с синими занавесками и заплатил вперёд за пять лет.   Помимо разговоров с Марго Кроули развлекал себя утренними, полуденными, вечерними прогулками. Он изучил Укери от и до, знал каждый изгиб улицы, каждое крыльцо — о, это было нетрудно, ведь маленький американский городок в Британии назвали бы деревней.   Железная дорога огибала Укери, как бы держа его в прихватке, и попасть к ней было не так-то сложно. Но Хьюго должен был отправиться куда-то в поезде, и вопрос состоял в другом: где он окажется, когда вернётся.   Кроули добрался до станции Укери, занял позицию за деревянным ограждением и стал ждать. Подсвеченное одиноким фонарём, холодное каменное здание смотрело прямо на железную дорогу, и справа и слева от него начинались улицы, ведущие вглубь города. Чёрные и облезлые, короткие поезда сновали по рельсам, как голодные мыши, и часть из них останавливались здесь. Хмурые цветные рабочие в джинсовых комбинезонах загружали и выгружали бурые и темно-зелёные ящики и уносили некоторые внутрь строения.   На третьем остановившемся составе Кроули посетила неприятная мысль. Хьюго вряд ли захотел бы сталкиваться с этими людьми, они бы наверняка заметили его, вылезающего из товарного вагона. Получается, он бы спрыгнул с поезда раньше станции — и точно разминулся бы с Кроули, а в гостинице его бы ждал обезумевший от горя Эд.    Бессмысленно было ждать Хьюго здесь. Кроули подобрался к табло с расписанием, выглянул из-за угла. О — ночные поезда ходили только в одном направлении, и если предположить, что индеец отправился несколько часов назад, чтобы возвратиться под утро, то он должен был ехать сначала на север, потом на восток, а обратно — первым встречным поездом!   Часы над табло показывали три тридцать, и Кроули посчитал, что Хьюго пока не собирался назад. Значит, нужно было запрыгнуть в поезд и довериться интуиции, чтобы найти, где же индеец высаживался.   Между появлениями двух составов Кроули обогнул ограждение, пока рабочие занимались своими делами, и быстро зашагал вдоль дороги по слегка высушенной августовским солнцем траве, рассчитывая, что заберётся в следующий же поезд. Мысленно он пожалел свои колени. Кажется, у него саднило ладони. Возможно, из них даже сочилась кровь. Он подумал, что глупо было бы потерять тело, заразившись каким-нибудь грибком через необработанные раны на руках.   Пройдясь рядом с путями, Кроули заметил: небо будто стало выше, наполнилось лёгким персиковым светом, и на нём обрисовались нежно-серые курчавые облака. Рельсы засеребрились металлическим блеском, и на траве показалась мелкая роса. Он оглянулся: очертания чуть удалившегося городка стали мягче и коричневее, и демон особо остро почувствовал, насколько он не принадлежит этому месту. Не только точке на карте, штату или стране, но и Земле в целом. Невольное восхищение быстро сменилось раздражением. Не до конца проснувшийся мир был так прекрасен — и не приглашал Кроули на своё чаепитие, а просто гнал — давай, демон, беги, беги и спасайся от развоплощения, беги и ищи кого-то, тебе здесь не рады.   И когда Кроули таки забрался в порозовевший от солнца пятивагоновый составчик, поворачивающий на восток, и уставился из двери в его боку на по-настоящему сказочный пейзаж, он серьезно задумался, не бросить ли всё и не уехать ли подальше. Скажем, к ближайшей звёзде? На Альфа-Центавре должна быть отличная погодка для демона, а ещё там нет ничего святого, нет обязательств и сроков, нет ни одного листка бумаги и ни одной грёбаной авторучки. Может, там он даже сможет вздремнуть, плавая в водороде и гелии, и не увидит те сны снова.   Воспоминания вспыхнули, как стружка в камине: Кроули спал и видел Азирафеля, что само по себе не проблема — он ценил компанию конкретно этого ангела в любой форме. Дело в другом.   Типичный сон Кроули, где он что-то увлечённо доказывал Азирафелю в Ритце; или в магазинчике в Сохо; или в театре, на концерте, ничуть не смущаясь, когда им делали замечание; или на Голгофе, в Помпеях, в Вавилоне, в Нью-Йорке, в Санкт-Петербурге, в Мюнхене, в Риме, так что Кроули стоял на итальянской стороне улицы, а Азирафель — на ватиканской — словом, любой типичный сон Кроули предсказывал их с Азирафелем встречу в реальности. Даже о том инциденте со святой водой демон знал заранее. Та, которую он не мог назвать, очевидно, считала нужным прописывать некоторые детали Плана, и Кроули привык к этому и не удивлялся последние две-три тысячи лет.   В какой-то момент в последнюю декаду, наверное, после того маленького спасения Азирафеля от нацистских шпионов, Кроули стал видеть несколько другие сны. Ох. Тело сковывало ужасом, и перед глазами от напряжения взрывались бомбы. Ангел почему-то сидел у него на коленях и целовал его, обвивши руки вокруг его шеи, и демон чувствовал, как чужие штаны топорщились, и жёсткая ткань впивалась в его живот. В его голый живот. А потом что-то случалось, и голова Азирафеля падала на его плечо, он весь обмякал и затихал. Кроули пытался его встряхнуть, разбудить, но тот не шевелился и не подавал признаков жизни, и тогда демон начинал плакать — ведь Азирафель был совершенно точно мёртв. Потом Кроули пронзала страшная боль — и он просыпался со слезами. Его бросало в дрожь, он подскакивал, наливал себе стакан воды, чистил зубы, пытаясь отмыться от грязи, и со злостью спрашивал у Неё, за какие ещё мысли и поступки Она решила его наказать.    Это было стыдно: Кроули за все тысячелетия на Земле ни разу не был так близок с другим существом, даже во сне.   Кроули перестал ложиться спать: вместо этого он яростно гонял на Бентли по окрестностям отстроенного после войны, похорошевшего Лондона и обдумывал, как бы сделать так, чтобы источать злость было ещё удобнее. Он не мог понять — как то, что явилось ему в этих снах, могло стать реальным? Кроули, может, и хотел этого, но Азирафель всегда был так сдержан и аккуратен с ним, не позволял — или, что более вероятно, никогда не хотел — телесного контакта и всех этих чувств. А если бы (ах, если бы) вдруг захотел — Кроули не мог бы позволить Ей уничтожить их из-за такой глупости. Кроули испугался грядущей божественной кары — поэтому взял билет до Восточного побережья и залез в какие-то американские дебри, выбирая город по принципу «чем глупее название — тем лучше».   Потенциальная смертность конкретных ангела и демона заставила Кроули вынырнуть из потока мысли и обратиться к реальности. Уже почти рассвело. Хлопковое поле напоминало лес жжёного зефира и простиралось до самого горизонта — лишь справа и вдалеке короткой коричневой полоской лежал Укери. Колёса мерно, почти убаюкивающе стучали, а стрёкот цикад ложился поверх и заволакивал уши дымкой. Пахло орехами, старой бумагой — но это из поезда, поле источало свежесть и свободу. Кроули вспомнил, зачем залез в этот вагон, и снова почувствовал сильную магию, разлитую в воздухе.   Чья-то макушка в красной кепке промелькнула меж чёрно-бело-зелёных верхушек хлопка, и Кроули показалось, что где-то он эту кепку видел.   Конечно! Она столько раз лежала на барной стойке в кафе «Джонсон», что и сосчитать нельзя! Кроули выдохнул, закрыл глаза и без лишних размышлений выпрыгнул из поезда, выставив вперёд руки и поджав ноги.   Приземлился он почти что удачно. Конечно, вмял в землю приличное количество растений, но не сломал шею — это было бы очень обидно. Кроули приподнялся на саднящих локтях, выплюнул несколько листьев, выпутал руки и ноги из стеблей, применив всю свою гибкость. Нашёл местечко, где можно было встать, и, гордый собой, начал пробираться через плотно растущие побеги к красной кепке, которая сигнализировала ему: Хьюго близко.   Индеец будто и не заметил Кроули, хотя тот старательно хрустел хлопчатником, чтобы на него обратили внимание.   — Эй! — Крикнул Кроули чуть издалека, — ты на кой чёрт сюда забрался?   Побеги были заложены в крохотный круг там, где Хьюго двигался в танце. Его руки были измазаны в чём-то желтом, а плечи укрывало тёмно-зелёное пончо, с которым он никогда не расставался. Кроули растерянно почесал лоб и принялся кричать громче:   — Ты слышишь меня? Ты шаман?   Хьюго даже не взглянул на него, и тогда демон понял: чтобы получить реакцию, нужно говорить, как индеец. Кроули знал все языки мира, часть из них придумал сам, и поэтому ему не составило труда сказать на наречии племени айхо:   — Ответь мне, друг!   Кроули был страшно доволен тем, что выбросил из головы чопорность и властность английского и обратился к треплющемуся, как птичье крыло, индейскому.   Хьюго нервно дёрнулся, демон повторил фразу. Индеец оторвался от занятия и, взглянув на Кроули, будто успокоился.   — Какой красивый рассвет, — сказал он медленно и взмахнул рукой в сторону показавшегося солнца.   — Будет жаркий день, — предположил Кроули.   — Что-то светлое в воздухе, — продолжил Хьюго, упираясь взглядом в горизонт.   — Тебе виднее, — пожал плечами демон.   — Как ты спал? — Индеец внезапно повернулся к нему и смерил ещё одним взглядом, на этот раз — пронизывающим.   — Ты ведь не первый раз прибываешь сюда? — Спросил Кроули, проигнорировав заданный ему вопрос.   Индеец осёкся.   — Шум больших поселений ослабляет меня, — проговорил он наконец после короткого молчания, — я не могу найти дорогу и вынужден возвращаться в Укери.   — Кого ты ищешь?   — Иногда я ищу путь вперёд, иногда — путь назад.   — Ты хочешь вернуться домой, — догадался Кроули, — это твой путь назад.   — Я не могу, — оскалился индеец, — там мне не место.   — А путь вперёд — за тем, в кого ты влюблён?   — Меня пугает эта страна, — сказал индеец с сожалением, — я в ней мелок и потерян, и за это я лишился чаши на пире отцов. Я не должен был бояться, не должен бояться и сейчас.   — Я понимаю тебя, — неожиданно для себя признался демон.   — Конечно, понимаешь. Ведь ты говоришь мне «тот, в кого я влюблён», не «та женщина».    Кроули закашлялся.   — Ты настолько не боишься меня? Я ведь могу доложить, скажем, в полицию о твоём секрете?   — У тебя в комнате лежат смятые письма. Ты хотел бы, чтобы их прочитали?   Кроули прикусил язык.   — Кто ты? — Прямо спросил Хьюго.   — Ты мне скажи, раз такой всевидящий, — огрызнулся демон.   — Ладно.   Индеец замолчал и стал рассматривать солнце, которое выкатывалось из-за горизонта, как спелое яблоко. Кроули был возмущён тем, как человек с ним обращался, и рассержен на себя. Хорош демон: не догадался о природе этой всепроникающей магии раньше и не смог скрыть свою личность!   С другой стороны, этот конкретный человек должен был отлично понимать его. И сейчас, когда озолотившееся хлопковое поле отделяло их от назойливых людей, ангелов и демонов, они могли бы поговорить по-честному.   — Расскажешь, кто ты? Как ты здесь оказался, — попросил демон проникновенно.   Хьюго уселся в хлопчатник, скрестив ноги, снял с себя пончо и подал его Кроули. Тот приземлился рядом и молча натянул на плечи одеяние.   Он приготовился смотреть.   Огрызок резервации в Нью-Мехико — здесь Хоки вырос. Лесной домик отца и ещё немного таких же — племя айхо маленькое, но гордое. Испанцы приложили руку — здесь играют на чём-то, чём-то… вроде гитары, только мельче, и звуки уже-не-европейских тонов окутывают всю юность Хоки. Он сам держит в руках инструмент, и он влюблён в эту мелодию.    Ещё ребёнком он охотится вместе с отцом на птиц, белок, лисов, оленей. Охота нравится ему больше всего на свете — не нужно думать о долге перед племенем, он может метать ножи, стрелять из лука, бежать, быть свободным.   Племена уже давно не воюют ни между собой, ни с белыми людьми. Иногда Хоки кажется, что они не индейцы вовсе, а всего лишь любители отдыха на природе, но его родной язык, его лицо, которое он видит в отражении речной глади, говорит ему об обратном.    Племена не воюют — но к ним в лес приезжают большие машины с коробами, и в них сажают мужчин. Отца забирают на большую войну больших людей, и несколько лет Хоки не знает, жив ли он.   Бабка-шаманка ничуть не пугливая, но очень мрачная, поэтому предрекает конец света от испытания какого-то нечеловеческого оружия — слух прокатывается меж всеми племенами в резервации, и шаманы собираются, чтобы не дать миру погибнуть. Действительно, удача сопутствует им, ведь ничто не взрывается, а отец возвращается целым и невредимым.   Юный индеец изучает шаманское искусство: узнаёт, как встретить ребёнка, провести обряд посвящения, сделать охоту удачной, женить, похоронить, спросить совет у предков. Он танцует, кличет, разговаривает с душами животных и растений — конечно, никто не отвечает ему, но магия есть магия, и охота действительно выходит удачной, дичи в лесу предостаточно, а между людьми племени мир. На хрупких плечах Хоки зелёное, в цвет июльской листвы, пончо, которое волочится по земле, потому что роста в индейце ещё мало.   Хоки чистит нож о край рубашки, сидя в ветвях дуба посреди леса — его нет дома дней десять или около того, и не впервые, потому что ему странно тоскливо среди родичей. Он надеется, что, когда возмужает, сможет распоряжаться отведённым ему временем как захочет.   Отец, который сносно выучил английский, не прекращает переписку с фронтовым другом, который заведует чем-то вроде школы для взрослых. И оттуда он присылает своих учеников исследовать быт индейцев. Хоки смущается — они будто игрушки из ветоши, которыми можно играться как душе угодно.   «Студенты» приезжают весёлые — вместе с походными рюкзаками, перочинными ножами, рыболовными снастями, цветастыми футболками, настоящими гитарами. В первые дни они кучкуются, ставят палатки, выискивают какие-то бумаги в толстых папках, курят и жарят кукурузу на костре, а Хоки присматривается, выглядывая из-за сосен.   Кажется, его зовут Майк. Хоки столько раз прокручивает в голове это имя, что уже не уверен, существует ли оно или было им придумано. Майк — и ломание языка в попытке выговорить простые предложения; Майк — и новое имя, удобнее для всех; Майк — и трезвучия на гитаре, удивительная мелодия, которая начинается в руках одного и заканчивается в руках другого; Майк — и подстреленная им лисица, и странная боязнь прикоснуться; Майк — и вечера на лодке, когда из звуков только плеск и постукивание вёсел о борта; Майк — и ритуал над Хоки, когда он выходит из возраста «тинейджера» — так говорят студенты; Майк — который говорит на рассвете: «Ты умнее их всех», — и Хьюго, впервые прикоснувшийся к новому и совершенно новый, который верит ему безоговорочно. Майк, Майк — кто такой этот Майк, который уезжает с пожелтевшими клёнами и оставляет карточку с напоминанием: он всегда ждёт своего доброго друга в Укери.   Хьюго едет в Укери, никому не говоря.   Оказывается, Укери — распространённое имя для американского городка. Хьюго пугается — штатов много, городов ещё больше, и в каждом он никому не нужен. Но обратно его никто не ждёт, ведь он предал свой род, и поэтому он остаётся в первом же не-том Укери.   — Это всё? — Спросил Кроули тихо, разжав край пончо, в который судорожно вцепился.   — Всё, что важно, — ответил Хьюго и замолк.   Кроули где-то в глубине себя пообещал, что запомнит это утро и сидящего рядом человека. Он всю ночь не думал о том, зачем хотел спасти Хьюго, и теперь, наверное, понял: это ощущение, что ещё немного, и он догадается до большого и важного, не давало ему сбавить ход. Теперь он догадался.   Хьюго с Кроули объединяло то, что они боялись двигаться вперёд. Давящая вероятность провала приближалась с каждой секундой, и, конечно, хотелось свернуться в узел и вывернуться там, где времени нет, исчезнуть из всех расписаний, быть нигде. Но Хьюго держала здесь и сейчас маленькая надежда, что его история ещё не дописана, ведь — тот снежный канун Рождества, и Кроули сам рассказывал Азирафелю свою теорию об устройстве Вселенной — так почему демон решил сдаться? Сны, а что сны? Даже если дело когда-нибудь дойдёт до их осуществления, демон может не делать так, как они велели — или, кхм, не в точности так же. Святой дождь не распылит его за это, в конце концов.   — Кажется, поезд показался вдалеке, — мягко сказал Хьюго. — Тебе пора. Возьми пончо, так ты вернёшь силы и обязательно додумаешься до чего-то.   — Спасибо, — ответил Кроули, и он действительно имел это в виду.   Демон поднялся, уважительно пожал протянутую Хьюго руку и с лёгкостью пробрался через хлопчатник к дороге. Он перешёл пути, щёлкнул пальцами и с удовлетворением стал наблюдать, как идущий навстречу его взгляду красный пассажирский поезд стал замедляться, только чтобы демону было удобнее в него забираться.   К тому моменту, как состав поравнялся с Кроули, тот уже мог без особых усилий запрыгнуть на выставленную сонным и плохо соображающим проводником подножку и изящно схватиться за его слабую руку.   Демон чувствовал, как силы постепенно возвращались к нему, наполняли руки и грудную клетку, и тревоги последнего года отходили на второй план. Он вновь становился собой — без излишней рефлексии.   Кроули стремительно взобрался в поезд окончательно, прошёл по коридорчику налево, толкнул тяжёлую лакированную дверь и оказался внутри залитого тёплыми лучами вагона. Он прошагал между рядами одинаковых кресел «по два» в ярко-красной обивке — явно первый класс — совершенно игнорируя прикованные к нему взгляды. Кроули хотел поглядеть в окно напоследок, чтобы заметить среди хлопковых побегов ярко-красную кепку и ухмыльнуться.   Тишина напрягала Кроули, и он щёлкнул пальцами — люди снова заговорили легко и непринуждённо, будто вспомнив что-то доброе. Демон щёлкнул пальцами ещё раз — и поезд побежал быстрее, деловито стуча колёсами.   Кроули занял единственную свободную парочку мест, расплатился хрустящими — только что из типографии — купюрами с проводником и ухватил взглядом красную точку на поле. Она не двигалась, и лица уже не было видно, но демон всё равно смотрел увлечённо, будто прощался со старым другом.   К нему подсели, и он хотел было возмутиться, но, как только обернулся, не смог произнести ни слова.   Рядом с ним сидел Азирафель. Он поджимал губы в неловкости, белые кудри лежали мягкими волнами, и ему невероятно шёл этот его костюм: коричневый жилет с рубашкой и вельветовыми штанами.    Сначала Кроули испугался. Стыдные воспоминания о снах так упорно сопровождали его, что теперь первым же делом при взгляде на ангела он представил его на своих коленях. Кроули обрадовался, что Азирафель не мог читать мысли.   Затем он вспомнил, что ангел и не собирался заниматься ничем подобным, и если демон будет держать себя в руках, то Её планы не осуществятся, и никто не умрёт. Это придало Кроули уверенности, и он смог ухмыльнуться, краем глаза заметив полуулыбку, обращённую к нему.   Они молчали. Азирафель с сопровождающим его ароматом старых книг и яблок чувствовался таким знакомым, таким родным и понятным, что Кроули не знал, зачем ему что-то говорить и рушить магию момента.   — Где ты потерял обувь, мой дорогой? — Спросил ангел наконец.   Кроули прыснул и легко щёлкнул пальцами.   — Ты доволен? — Произнёс он и украдкой вгляделся в лицо Азирафеля, пока тот рассматривал его лакированные туфли.   Ангел поднял голову в растерянности.   — Скажи ещё что-нибудь.   — Что сказать?    — Скажи, что не поехал сюда за святой водой.   — О, не вспоминай про святую воду.   — Тогда скажи, что не вляпался в неприятности.   Кроули вспомнил, зачем он оказался в поезде этим утром.   — Ах да, неприятности.   Азирафель так внимательно смотрел на него, пока он рассказывал историю с Эдом, Марго и Хьюго, что Кроули не мог выносить этот взгляд и всё время косился на соседний ряд.    …— И теперь я еду, чтобы как-то спасти положение.   — Ты придумал, как? — Чуть наклонился к нему ангел.   — Ну, я знаю, что у белых людей иногда рождаются смуглые дети. Но как это объяснишь убитому горем отцу?   — Это же основы генетики, — хмыкнул Азирафель.   Кроули в недоумении уставился на него, забыв, что несколько минут до этого старательно избегал взгляда.   — Науки о… о происхождении?   — Вроде того, — кивнул ангел и принялся объяснять.   Кроули с трудом вслушивался в рассказ, потому что внезапно начал всем телом ощущать близость Азирафеля и смутился. Даже когда ангел принялся записывать аллели на возникшей из воздуха бумажке, демон не мог уследить за его движениями и всё время спотыкался о собственные дурные мысли. Азирафель, очевидно, почувствовал это, заметил отстранённый взгляд Кроули, потому что убрал ручку в свой чемоданчик и мягко, печально сказал:   — Хорошо. Тогда я пойду с тобой. Надеюсь, он будет слушать внимательнее.   Станция Укери приближалась, и вместе с её зданием росла озабоченность Кроули. Он думал, что преодолеть себя и не зацикливаться на снах будет легко, но, возможно, недосып всё ещё сказывался на нём, да и физическое присутствие Азирафеля не помогало. Он чувствовал его ауру рядом, сталкивался с его локтем своим, слышал его прерывистое, будто взволнованное дыхание — что было странно, учитывая, что вокруг переговаривались люди. Только когда поезд подобрался совсем близко к станции, и им двоим пора было выходить, Кроули понял, что это было его собственное дыхание.   — Доведёшь меня? — Просто сказал Азирафель. Кроули было слишком трудно говорить, и он только кивнул.   Они спустились по улице, идущей поперёк железной дороги, и свернули на главный и единственный проспект города. Кроули периодически поглядывал на ангела, на то, как он с любопытством осматривался. На этот раз они молчали по-другому, будто ждали чего-то.   — Как тебе живётся здесь? — Спросил Азирафель.   — Класс, — выдавил Кроули, надеясь, что его слова не звучат слишком вымученно, — я всегда хотел побыть где-то вдали от шума и толкучки.   — А как начальство к этому относится? — Кроули почувствовал, как ангел повернулся к нему. — Они, ну, знаешь, обычно ждут, что ты будешь в гуще событий.   — Не жаловались.   — Не наскучило здесь? Тут довольно тихо. Ты, — он замялся. — Ты обычно любил заварушки.   — Таких заварушек, как в последние сорок лет, больше не надо. Уж спасибо, — демон хмуро уставился в асфальт перед ногами.   Азирафель вздохнул, и, что это? Тревога, сомнение?   — Не хочешь обратно в Лондон, например? Там холодная война вовсю, конечно, но пока что довольно мирно.   — Чего мне там делать? — Дёрнул головой Кроули и пнул камушек, на который едва не наступил.   Ангел остановился.   — Пообедать со мной. — В его голосе прорезался холод. — Ты задолжал мне после Парижа.   — После 93-го, — выдохнул демон и поднял глаза.   — Погода была отличная всё лето. Можем покормить уток, в конце концов, я уверен, они будут рады тебя видеть. Очень спокойно, можно сказать, умиротворённо.   Этот медленный танец — с Азирафелем или со Смертью — пришла пора заканчивать. Демон собрался с духом, обратился к надеждам и мечтам, которые имел последние пару тысяч лет, и тихо произнёс:   — Я тоже скучал по тебе, ангел.   Азирафель на секунду застыл, а после озадаченно произнёс:   — Но почему ты уехал?   Пришёл черёд Кроули застывать. Неужели Азирафель и правда что-то там чувствовал? Неужели демон не был полным дураком? Или, наоборот, был — ведь упустил столько времени.   Кроули понял, что ангел ждал его реплики. Но что он мог сказать? «Прости, мне снилось, как мы целовались, а потом умерли, а сны у меня вещие, и я сбежал на другое полушарие, чтобы у меня не было соблазна попробовать»?   — Я идиот, — честно признался Кроули, и ангел расхохотался.   — Кроули, — спаси Сатана, с каким осторожным выражением он это сказал, — я ждал чего-то другого, но это объяснение меня вполне устраивает.   Демон только сейчас заметил, что улыбался.   — Там Эд наверняка рвёт и мечет, пошли быстрее, — он зашагал вперёд и постарался сжать губы, чтобы стереть выражение счастья с лица, но понял, что, вероятно, выглядит, как резиновая уточка, и выдохнул.   Он больше не намерен был терпеть такого откровенного смеха над собой.    Это было возмутительно и совершенно неприемлемо.   Чтобы добраться до «Джонсона», им следовало идти по проспекту ещё примерно полкилометра, а затем повернуть налево, в одну из узких улиц, и через три квартала они достигли бы цели. Кроули старался не смотреть на Азирафеля, и пейзаж вокруг казался очень уж интересным. Город постепенно просыпался, в магазинчики завозили товары, и суетливые продавцы отрывались от своих дел, чтобы с удивлением поглядеть на Кроули и его спутника. Демон махал тем, с кем был знаком, и раздавал лёгкие улыбки.   Он был так горд, что их видели вместе, хотя — за последние две тысячи лет их часто принимали за парочку закадычных друзей, к большому сожалению для Азирафеля, — и в глубине души Кроули хотел, чтобы о них пошли сплетни, мол, откуда этот торговец-англичанин идёт в шесть утра, да ещё и с компаньоном? И светится, как рождественская ёлка?   Кроули чувствовал, как тепло разливалось от груди и живота, делая ладони влажными от пота, а походку — нетвёрдой, и не только не мог ничего с этим поделать, но и не хотел. Он думал: Азирафель ведь приехал его искать, и волшебство, не имеющее ничего общего с демоническими силами, туманило его голову.    Какое чудесное утро, какой ровный асфальт, как прохладно в пончо, какие яркие вывески с вычурными буквами, какой аромат лимонной цедры и карамели из кондитерской миссис Мэйсон, какие замечательные вязы разбросаны по полоскам травы между тротуаром и дорогой, как нежно они укрывают его и Азирафеля от поднявшегося солнца, как возмутительно ангел улыбается, на него даже не надо смотреть, чтобы это понять.   Кроули так увлёкся восхвалением мира, что чуть не пропустил поворот.   Они уже подошли к кафе, и демон, вспомнив, что ему угрожало, опасливо заглянул внутрь через витрину. В «Джонсоне» шумели люди (и наверняка собрание было по тому самому поводу), и Кроули выдохнул — скорее всего, если что-то пойдёт не так, Эду будет сложнее отходить его сковородой при таком количестве посетителей. Конечно, был и другой вариант — что толпа начнёт избивать его коллективно, но об этом он решил не думать.   Как они и договаривались, Азирафель вошёл в кафе первым — для Кроули это всё же было небезопасно. Ангел должен был представиться профессором генетики Феллом из британского Кембриджа, другом Энтони Кроули, затем выразить обеспокоенность, а под конец вызваться объяснить всем формирование цвета кожи. Кроули наблюдал из-за угла дома наискосок за тем, как спина ангела скрылась за дверью, и к нему сразу обратились взгляды, а голоса смолкли. Эд, сидевший до этого в углу рядом с женой, поднялся в заступническом жесте, и Азирафель вскинул руки. Кроули осознал, что всё это время из магазина раздавался тонкий плач — но непонятно, исходил он от ребёнка или Марго.   Кроули смотрел, как Азирафель попросил ручку и бумагу и начал усердно писать что-то, а потом показал всем присутствующим результат. Несколько женщин вскочили со своих мест, и поднялся гул. Эд поднялся опять и указал на стену, Азирафель, казалось, засуетился.   Что-то пошло не так, и Кроули поспешил в кафе.   Внутри было темно — солнце вставало с другой стороны — и очень громко. Никто даже не обратил внимания на Кроули. Марго выглядела безумно уставшей и, кажется, из последних сил удерживала в руках ребёнка, а лицо Эда смотрелось чересчур взрослым для его возраста из-за пролегающих теней. «Святое семейство», — подумал демон.   — Вы точно не помните никакую тётушку Марго, или, может быть, вашу, у которой кожа была бы смуглее? Хоть чуть-чуть, — молил Азирафель, — это же Америка, здесь постоянно смешиваются крови.   — Позвольте, — с возмущением сказал подпирающий стену мистер Окделл, отец Марго, — вы считаете, что мы?.. Что моя семья?..   — В этом ведь нет ничего плохого, — вкрадчиво произнёс Азирафель, — например, Адам и Ева, то есть, я хотел сказать… первые люди, они были темнокожими.   — Вы что, их лично видели? Как вы можете судить об этом? — Охнула миссис Мейсон.   Кроули хохотнул про себя.   — Это наука, — упорно продолжал Азирафель.   Он заметил демона, который так и стоял у двери, и за его взглядом последовали яростные возгласы от собравшихся. Эд только что обнаружил Кроули, и на лице молодого отца появилось выражение ярости. Кажется, он собрался в атаку. Размер ущерба мог бы быть неописуем, если бы ангел не щёлкнул пальцами. Всё замерло, даже пылинки, и тогда он сказал:   — Возникла проблемка. Они отрицают родственников с небелой кожей. Это, видимо, мутация, но я не могу им объяснить.   Кроули указал на семейные фотографии на стене, к которой обращался Эд. Азирафель спешно подошёл к ней и движением руки подозвал Кроули.   Они стали вместе рассматривать многочисленных тётушек, дядюшек и бабушек с дедушками, выбирая жертву.    — Это тётя Люсинда, — произнёс демон, вспоминая рассказы Марго, — её будет сложно изменить в памяти, она тут долго жила. Это дядя Майкл, по линии Эда, он ещё жив, но переехал, и будет неловко, если вернётся, а вот это…— Он указал на женщину в стильном платье прямиком из 1920-х в углу фотографии, — это тётя Бетти, она уехала сразу после свадьбы с коммивояжером, ей было семнадцать.   — Отлично, — кивнул Азирафель с выражением печали на лице. — Я постараюсь разобраться с общей массой, но, прошу, подчисти семейные воспоминания. Они более личные, ты понимаешь.   Кроули напрягся, вспомнил истории. Бетти Окделл превосходно пекла и выносила пироги к столу своими смуглыми руками. По её бронзовым щекам лились слёзы, когда она махала бегущему за поездом юному Окделлу, будущему отцу Марго. И на её тёмном безымянном пальце блестело помолвочное кольцо. Отлично.   Азирафель щёлкнул пальцами ещё раз, только когда Кроули отошёл обратно к двери, и люди, удивлённые и слегка потерянные, стали оглядываться.   — Вы точно уверены, что у вас не было смуглой сестры, мистер Окделл? — Спросил Азирафель с надеждой.   — Ох, — и тот вспомнил и пироги, и обручальное кольцо, и слёзы.   После того, как проблема разрешилась, все быстро разошлись, и в кафе остались только Джонсоны и мистер Окделл, который горячо поблагодарил Азирафеля и попросил у зятя завтрак. Тот кивнул и отправился на кухню, а Марго ушла наверх — отсыпаться после бурной ночи — а мистер Окделл остался с внуком и разве что не светился любовью к нему.   Ангел кивком головы пригласил Кроули на улицу, и они оба вышли. Столкнувшись в дверях с печально-улыбчивым Хьюго, демон отдал ему пончо. Индеец взглянул на них с Азирафелем с пониманием и скрылся в кафе, и Кроули тут же почувствовал отток сил.   — Ну так что, куда пойдём? Или отложим до Лондона? — Опять-чересчур-осторожно спросил ангел.   — Знаешь, — зевнул Кроули, — кажется, мне нужно первым делом серьезно так выспаться.   Азирафель казался встревоженным.   — Ох, мой дорогой. Конечно.   Ангел пообещал уехать, как только Кроули уснёт, и ждать его в Лондоне, куда он обязательно вернётся. Но сейчас демон ложился спать в своем гостиничном номере, и резной комод его совершенно не беспокоил, и черновики писем он успел сжечь, пока поднимался по лестнице. А его Азирафель сдержанно и осторожно сидел на стуле около его постели и невесомо касался сгиба его локтя, потому что так он показывал некоторые чувства, и Кроули проваливался в сладкий и долгожданный сон, зная: картинки в голове не могут управлять его жизнью.