Ночь, когда растаял снег

– Это была пожилая ведьма, прежняя хозяйка дома. Она поскользнулась в ванной и размозжила череп. Когда я впервые пошел купаться и встал на то же место, я так испугался. Чувство падения – как во сне, знаешь? – оно повторялось все снова и снова, я не мог даже сдвинуться с места. Вцепился рукой в стену и орал, пока Кристина не вытащила меня. Еще месяц после этого мне было страшно мыться в собственном доме, – Кристофер хихикнул. – Но я научился не обращать на это внимание. А та женщина оказалось полезной – мы вызывали ее призрак, когда не могли разобраться с счетчиками. Она была милой. Кристофер улыбнулся. Вирджиния попробовала улыбнуться в ответ, но получился только нервный оскал. – Так ты чувствуешь чужие смерти на себе? Это больно? – Нет, не совсем. Это как… Ну, во-первых, это все правда похоже на сон. Ты как будто смотришь на себя со стороны. А боль… Я не чувствую ту же боль, это больше как… Как воспоминание о какой-то боли, которую ты можешь четко представить. Ну, например, ты билась мизинчиком о тумбочку? Ты можешь сейчас представить, как это чувствуется. Но вместе с этим, тебе не больно прямо сейчас. Вот как-то так. Мне ведь и было тогда шестнадцать лет, я хуже управлял своей магией. Сейчас меня так не накроет, пока я сам не захочу. Даже если я встану прямо на место кончины или прикоснусь к трупу. «Прикоснусь к трупу». Вирджиния впервые, наверное, за всю жизнь решила не задавать уточняющий вопрос. Она посмотрела по сторонам, попробовала представить слабое свечение тут и там – следы чьей-то далекой или недавней смерти. Ей сделалось жутко, но, покопавшись в своих чувствах, она поняла, что страха не было. Да и жуть – это дело привычки. Мамина подружка, профессиональная целительница, говорила, что со временем для нее кишки наружу, торчащие кости, отрезанная кожа стали просто декорацией к работе. Просто задача, которую нужно решить, как испечь пирог или пошить платье. Кристофер был некромантом. Не только воскрешение, но и сама смерть были его специализацией. Вирджинии оставалось только принять это, если она не хотела заканчивать их общение. Она посмотрела на Кристофера, на его четкий профиль, подсвеченный холодным белым светом звезд. Скосила взгляд вниз на их сцепленные руки. Прислушалась к неровному стуку своего сердца. Некромант так некромант. Другая тема волновала ее гораздо больше, и она начала, будто невзначай: – Так вы переехали сюда недавно? – Три года, уже даже три с половиной года назад. – А где жили до этого? – В столице. – Ух ты, правда? – отозвалась Вирджиния с деланой радостью и сосредоточила взгляд на лице Кристофера, готовая считать каждую эмоцию. – Так ваши родители остались там? Кристофер замер. На секунду на его лице промелькнуло замешательство, как будто даже страх, и он ответил напряженно: – Ну, можно и так сказать. Вирджинию порядком утомили его увиливания. – А как еще можно сказать? Кристофер вздохнул. – Вирджиния, я понимаю, что ты хочешь узнать. Но это просто… Это не тайна, но это не веселая история. – он посмотрел на нее большими грустными глазами. Вирджиния сегодня так же смотрела на Аделаиду, моля отпустить погулять, – Я не хочу портить вечер. – он чуть сжал ее руку. Аделаида сдалась. Вирджиния не сдастся. – Это не испортит вечер, обещаю. Пока я не знаю правды, я просто придумываю ее. А мое воображение безгранично. Поэтому лучше рассказать, поверь. – она давила и давила в предвкушении его истории. Сказать: «О, с нашими родителями все прекрасно, они шлют открытки по праздникам и приезжают на выходных», – проще простого. И, если бы так все и было, Кристофер не вертелся бы словно поддатая фея. Что-то подсказывало Вирджинии, что он не станет открыто отказываться от ответа. Вот еще чуть-чуть… Кристофер закусил губу и смотрел в снег. Вирджиния опомнилась: – Только если тебе не тяжело об этом говорить. Да, это было правильно. Ее дурное любопытство могло действительно причинить ему боль, а она плевать хотела. Но, блин… Теперь он мог сказать «да, мне тяжело», и она останется ни с чем. – Нет, не тяжело. Мне уже все равно. Просто… Что там успело нарисовать твое безграничное воображение? – он повернулся к ней с лукавой улыбкой. Вирджиния заговорила медленно: – Они… умерли? – улыбка Кристофера не дрогнула, – Поехали за подарками на ваш день рождения и попали в аварию? – Кристофер едва сдержал смешок, – Их убили прямо на ваших глазах за долги? – Кристофер расхохотался. Его смех заполнил тишину улицы. Вирджиния заслушалась, засмотрелась и едва не забыла, о чем был разговор. Лучезарный, он несправедливо красив. Несправедливо! – Нет, нет, – чуть отдышавшись ответил Кристофер. – Где ты только взяла такое? – Я люблю сериалы про детективов, – отмахнулась Вирджиния и спросила нетерпеливо. – Так что произошло на самом деле? Кристофер вздохнул, поправил свободной рукой волосы и начал: – Насчет отца я ничего не знаю. Совсем, даже имени. Так что, он, может и мертв. – Они не были женаты? – осторожно уточнила Вирджиния. – Не знаю, наверное, нет. – он равнодушно пожал плечами. – Мать жива скорее всего, потому что с нами связались бы по поводу завещания и организации похорон, я думаю. – Вы не общаетесь? – Нет. Мы видели ее последний раз год… нет, два года назад. Кристофер замолчал, надеясь, вероятно, закончить на этом. Вирджиния смотрела на него выжидательно, не решаясь спрашивать дальше. Хотя после такого вступления ее интерес возрос в тысячу раз. Кристофер вздохнул еще раз, кинул на нее обреченный взгляд и продолжил: – Мы жили сначала с ней и бабушкой. О бабушке я тоже мало знаю, ее не стало, когда нам было три или четыре года. Помню только запах ее рук. А потом, когда наложили ограничения, мы как бы… переехали. В приют. – В приют? С мамой? – Нет, вдвоем с Кристиной. – Приют – это как детский дом? Где… живут сироты? Кристофер кивнул. Вирджиния ахнула: – Вас что, забрали у мамы?! – Нет, нет, – тут же ответил Кристофер, будто развеселенный ее предположением. – она сама отдала нас. Это было для нее большим облегчением. Вирджиния в ужасе распахнула глаза. Родная мать? Отказалась от детей? Она открыла рот, даже не зная, что и сказать. Кристофер, тут же заверил ее: – Все хорошо. Мы немного-то потеряли, она же никогда нас не любила. То есть, нет, я хотел сказать, что в приюте нам жилось очень хорошо. Нас хорошо кормили. – А дома не кормили? – осипшим голосом спросила Вирджиния, хотя хотела ли она знать ответ? – Кормили, конечно, просто… ну так бывало, что… не совсем регулярно, – Кристофер наблюдал за бледнеющим лицом Вирджинии, за начавшей трястись нижней губой и продолжил торопливо. – Но потом все было хорошо. Нас поселили в отдельную комнату вдвоем, никто из детей нас не трогал и не обижал. Мы всегда сидели отдельно, гуляли отдельно и нас не брали на экскурсии и всякое такое, поэтому мы оставались почти одни во всем приюте, это было очень классно. И наша комната, – Кристофер хихикнул, словно вспомнил что-то смешное. Вирджинию пугало его чувство юмора. – это была какая-то подсобка и там не было окон. И, получается, мы не видели солнца, и пока были маленькие, мы думали, что если перевести время на часах, то оно как бы действительно измениться везде. Нам очень нравилось так играть сначала, но всегда приходила воспитательница и отводила на уроки. Потом мы продолжили так делать просто, чтобы ее позлить, – Кристофер понизил голос, делясь секретом, и лукаво улыбнулся. – она нам не нравилась. Вирджиния даже не попыталась ответить. Она вспомнила фотографию на комоде, где двое худеньких детей стоят насупившись по бокам полной, даже на вид строгой, женщины. Вирджиния смотрела вроде бы на дорогу, но все расплывалось перед глазами. Как это все… Как можно так… – А потом, в шестнадцать, мы поступили в Академию, и нам выделили квартиру. – подытожил Кристофер позитивно. – Как же… Как ты справился со всем этим? Они же изолировали вас от других детей. Это просто… так жестоко. – Вирджиния честно пыталась поубавить жалости в голосе, но получилось паршиво. – Эй, я же говорю, все было не плохо. И я никогда не был один. Мы с Кристиной все прошли вместе. Ну, то есть, нет, там нечего было «проходить» как какое-то испытание. Это просто наша жизнь. Вирджиния вспомнила, как он сказал в самом начале: «мне уже все равно». Сердце как ножом полоснули, когда она представила маленького брошенного мальчика в тесной коморке без окон. Ему, шестилетнему Тоби, не было все равно. И потом в шестнадцать его просто выкинули в другой город, оставив без всякой помощи и поддержки, вынудив просить совета у призрака бывшей хозяйки. – Ну вот, я же говорил. Ты расстроилась, – досадливо проговорил Кристофер. Будто ему не о чем больше печалиться. – Что мне сказать, чтобы ты повеселела? Вирджиния не знала. Веселиться не хотелось. – Скажи хотя бы, что вас не били. – Конечно, нас не били в приюте! – оживился Кристофер. Но Вирджиния уже поняла, что в разговоре того, кто не может врать, все решает точная формулировка. – Там были наказания вроде оставить без десерта на ужин или поставить помогать с уборкой, или… – В приюте не били, а дома? – она перебила его. Кристофер замялся. – Ну, она, мама, – каждый раз произнося «мама» он будто спотыкался. Слово, что остальные говорили по десять раз на дню, что было первым словом в жизни, – ему было чуждо. – часто злилась на нас. Она не била-била нас, просто, ну, – он замахнулся в воздухе, как если бы давал кому-то затрещину. – ничего такого. Разве не все родители бьют детей? – Кристофер обернулся к ней, явно ожидая согласия. Типа «да-а, меня тоже лупили каждый день». Вирджиния, наверное, к его сожалению, медленно покачала головой. Губы Кристофера округлились в маленькую «о», он хлопнул несколько раз глазами и отвернулся, шмыгая носом. Всякое озорство и веселье сошло с его лица. Резко стало очень-очень неловко. Вирджиния прикинула, как это было: она практически клещами вытащила из Кристофера историю его детства, трагичную, болезненную историю (по крайне мере для нее), и теперь шла рядом такая крутая, выросшая в полной, любящей семье. Конечно, теперь он чувствовал себя уязвленным. Стыд затопил ее горячей волной от глотки к животу. Она прочистила горло и начала медленно: – Когда мне было лет пять, я устроила жуткую истерику. Сейчас, конечно, не помню из-за чего. Это началось где-то на улице, маме пришлось затащить меня в дом, а я все орала и орала. Тогда она взяла папин ремень, и сказала, что отшлепает меня, если я не успокоюсь. Ну а я от этого только еще больше взбесилась, начала верещать и вырываться. И так получилось, что она ударила меня металлической бляшкой. По щеке. – на этом моменте все, кто слышал эту историю, охали, ахали, прикрывали рот рукой и начинали причитать. Кристофер только вздернул бровь. – И, в общем, я испугалась и заплакала, мама испугалась и заплакала, и обняла меня, просила прощения. Мне разрешили съесть все мороженое в доме и никогда больше мама не пыталась меня ударить. А папа… – в голове возник образ ее отца, ее добродушного смешливого отца. Даже просто собрать «папа» и «бил» в одном предложении показалось Вирджинии дикостью, и она замотала головой. – Он только потерял меня однажды на рынке. Нашли потом возле уличного музыканта, я танцевала рядом и просила класть ему побольше денег, – Вирджиния захихикала и Кристофер усмехнулся. Она была так рада снова увидеть улыбку на его лице, что тут же продолжила, – А в другой раз… получается, он частенько меня терял… В общем, в другой раз… – и она вспомнила все истории, которые любили пересказывать на семейных сборищах. Кристофер смеялся над тем, какой важно Вирджиния отшила незнакомую сюсюкающую тетку в парке, как она послала свою бабушку по телефону, потому что не узнала ее. Вирджиния закончила позориться и пыталась придумать, что говорить дальше. – А где Академия? Мне кажется, мы уже весь ваш город прошли. Она же должна как-то выделяться. – Так мы и Академию прошли, – Кристофер спохватился, – я не показал. Прости. Она была где-то между мертвой кошкой и началом истории про наших родителей. – А-а, – Вирджиния остановилась, обернулась, и в нескольких кварталах позади разглядела верхушки двух небольших башен, – это она? – Кристофер угукнул. Трудно было разобрать что-то, силуэт здания был скрыт домами, а свет из окон башен глушил свет звезд, скрадывая очертания. Они стояли у забора чьего-то дома, в котором не горели окна. Мороз щипал щеки, их сцепленные ладони. Каждый выдох выпускал облачко пара изо рта. Деревья, высаженные у тротуара держали на голых ветках шапки снега. Он слабо мерцал, отражая свет звезд. Свет звезд. Вирджиния хмыкнула и задрала голову к небу. Ницентрум был небольшим городом, здесь не было ярких вывесок и домов выше пяти этажей. Поэтому звезды было видно очень хорошо. Небо здесь совсем другое и созвездий не узнать… Нет, что-то ведь смутило Вирджинию в начале. Свет звезд. Она отвернулась, уже открыв рот, уцепившись за нужную мысль. Ей казалось почему-то, что она застанет Кристофера смотрящим вверх, но вместо этого он смотрел на нее. Смотрел очень внимательно и как-то… Вирджиния вспомнила их поцелуй. – Звезды, – тихо произнесла она и облизнула пересохшие губы, – почему видно звезды? Была метель. – каждое слово ей приходилось из себя выдавливать под этим тягучим внимательным взглядом. Больше всего хотелось заткнуться и кинуться ему на шею. – Ты что, разогнал тучи? Кристофер ответил так же медленно и тихо: – Нет. Я вообще-то собрал их. Ты хотела посмотреть на снег. – Собрал, – Вирджиния пыталась сложить один и один в голове, но мысли путались и постоянно возвращались к воспоминанию о его руке на ее талии, о его пальцах в ее волосах, о его губах… – Ты устроил бурю в городе из-за меня? – она не выдержала и подалась вперед, нервно сжимая его ладонь в своей. Они же все это время держались за руки. – Да. – просто ответил он, оглядывая ее лицо, притягивая за руку еще ближе. Еще хотя бы шажочек, и она упрется в него грудью. Чтобы продолжать смотреть в глаза пришлось задрать голову. «Поцелуй меня, – подумала Вирджиния. – поцелуйменяпоцелуйменяпоцелуйменя… Мне на все плевать, я так тебя люблю!». Испугавшись этой мысли, ее жесткой честности, Вирджиния резко втянула носом воздух и сглотнула. Ей было страшно, все страшно: что он промолчит, что он что-то скажет, что потянется к ней, что останется на месте. Она замерла в ожидании. Кристофер глубоко вдохнул и медленно выдохнул, поглаживая ее ладонь большим пальцем. Он неловко однобоко улыбнулся и сделал шаг назад. – Нам пора идти, мы можем опоздать. – тихо, словно извиняясь произнес он, отводя взгляд. Остаток пути, всего минут пять, они прошли молча. Вирджиния смотрела строго перед собой, закусив нижнюю губу. Ей было обидно, как никогда в жизни. Кажется, даже в тот раз, когда он признался, зачем увел ее гулять в лес, ей было не так паршиво. Хотя ничего не произошло. «Вот именно, ничего не произошло». Они подошли к боковому входу гостиницы и Вирджиния вывернула свою ладонь из его хватки. Сделать это захотелось еще там, у безымянного забора, когда он так просто отверг ее. Отверг ли? Почему не выпустил руку, почему притянул к себе, зачем смотрел так, если в итоге… – Вирджиния! – она и не заметила, как поднялась по крыльцу и взялась за ручку. Кристофер бегом поднялся следом. – Спасибо тебе. За вечер. И… за все. Я-я знаю, что я… не самый… – он не смог продолжить, заламывая брови и прикусывая губы. – Я просто хотел извиниться, если что-то не так. И еще, завтра же Новый год. Все после дискотеки пойдут смотреть фейерверк. Ты сильно любишь фейерверки? – он посмотрел на нее с какой-то больной надеждой, только Вирджиния не поняла, что должна была ответить. К счастью, он продолжил, – Просто я подумал, мы могли бы уйти. Мы с Кристиной всегда вдвоем отмечаем, но, может быть, ты захочешь… Захочешь, ну, зайти к нам. У нас будет зимний салат и мясо, я там замарино… – он тараторил, такой неуверенный и испуганный, в то время как Вирджиния выпрямилась и смотрела на него неотрывно. Всю кислоту и горечь обиды будто смыло из ее тела, оставляя легкость и дрожь надежды. Он звал ее отметить Новый год. Как семью. Вирджиния оборвала его: – Конечно, я хочу! Кристофер замер. Счастливая улыбка медленно осветила его лицо. Он порывисто обнял Вирджинию, прижавшись щекой к виску, и отстранился. Его глаза сияли. В них отражались не звезды. Только она.