children of guns

      прожектора с софитов напоминают то ли уличные фонари, то ли освещение в морге. по ощущению точно так же.       мальчики с прозрачными глазами отыгрывают бодрый ритм вступления. дилан отыгрывает толчки бедрами из стороны в сторону — можно сказать фирменное для его выхода.       он молчит, но впечатление такое, что все заранее его слушают. все, в данной ситуации, — не так уж и много.       вокруг — человеческое многообразие, почти что ассорти из мясного под домом, где рослые мужчины гладко сбривают бороды, чтобы позже не запачкать их в крови новопотрашенного скота.       люди от тринадцати до двадцати девяти, разносортные и непохожие. но дилан знает, что есть в них одно сходство — они смотрят на него. взглядом с преданностью, с интересом, полузавороженно и отдатчиво.       дилан знает, что его слова — правда. вернее почему-то он не думает подвергать их сомнениям.       он сам сделал всё, чтобы те стали правдой. впрочем, харизматичная сучка с крашеными ногтями отлично смотрится на сцене, особенно с открытым ртом. он был создан для театра. сам себя создал для внимания.       прикрывает глаза, ресницы светлые под лучами вздрагивают, и он обхватывает микрофон. некрепко, знает, — никто не решится забрать. он за это место настолько судорожной хваткой держится, что вены в белках желеобразных лопаются от перенапряжения.       и он позволяет себе у-д-о-в-о-л-ь-с-т-и-е. сам с собой, он слышит свой голос из колонок. знает, что звучит громче музыки. что звучит громче гитары криса. громче барабанов. барабанов эрика.

***

— мы — главное местоимение.

***

      и к припеву глухой ритм тугозавязанных берц такой подходящий, такой под музыку, что даже барабаны завидуют, вызывает у эрика за диланской спиной огромное количество ненужного внимания и кипящей обиды. почему этому придурку достается всё внимание даже сейчас, когда оно должно быть сконцентрировано совершенно на другом?       у эрика за спиной мироточащая рана от оторванных крыльев, и погребальный венок для него уже готовится. он стискивает зубы, наблюдая за гибкими, самоуверенными движениями. дилан сам с себя кайфует.

боже, блять.

      дилан не ходит по сцене — парит. дилан как главный ангел в собственном распоротом небосводе посреди огромных облаков и громкой музыки.       и на него смотреть (не)приятно из своего плесневелого болота на земле, где на дне осели мягкие синеватые тела утопленных и утопившихся. дилан на сцене альберт-холл, эрик и крис всё в том же баре, который они сняли на ночь в надежде, что билеты окупят аренду. всё тот же бар, где по вечерам собираются вспотевшие алкаши, надрачивающие на кантри и большие тачки. эксцесс отвращения.       крис и рэб — в реальности, здесь. фанаты в зале подпевающие, тоже. дилан в своем маленьком мирке, состоящем из сплина и культа самому себе.

— эй, ублюдки, сан оф э ган на сцене!

      эгоизм и сепарация ласкают диланский мозг, чтобы он успокоился. харрис же требует немного — произносить правильно название их (подчеркнуто трижды, выделено красным и закреплено стикером: мы — главное местоимение) группы.       кричать в шипящий микрофон — дерьмовое решение, — даже несмотря на это, его голос посреди мелодии звучит чисто. он звучит чисто. просто святой, блять, подонок. голос не срывает даже на звучном и высоком припеве, выразительно и ярко.       признаться, он в каком-то смысле заслужил того, что у него есть. его вокал для дерьмового бара в литтлтоне более чем похвальный, его жестикуляция и то, как волосы блестят от освещения, правда заслуживает внимания.       рэб знает, почему водку так любят. можно даже сказать, что он может их понять.       барабанный бой отдается четким ритмом, особенно когда становится резко громче (потому что эрика бесит, эрик хочет перекричать), вместе с нечеловеческой раскрепощенностью клиболда. руки воздух перерезают ровно так же, как его улыбка — флёр для его нескончаемого сплина. и голос, звонкий такой.       харрис окончательно стискивает зубы до скрипа костей черепа. даже смотреть не может на эти взмахи, не может больше слышать дыхания в микрофон, не может больше от этих танцевальных и умелых бедер и ног, от плечей, играющих с подлетающей тканью черной футболки.       механические, четко выверенные движения. импульсы в жилистые руки помогают представить на месте поверхности его инструмента лицо дилана-уебка-клиболда.

— и ты даже не развернешься, гандон.

      харрис шипит, разжимая челюсти и позволяя себе глотнуть воздуха. даже несмотря на поток мыслей, он попадает в ноты. гладко стелит, красиво стелит, вместе с гитарой морриса они и вовсе звучат превосходно. и с барабанами харриса превосходно. есть только одно значимое отличие: крису похуй. эрику с рождения не могло быть.       у эрика от вен полопавшихся глаза цвета мраморной говядины, и по мигреням он ебашит своими же барабанными палочками. опустит лицо, смахнет пот о плечо и всхлипнет от боли, чтобы зажевать губу и мешать мучение с приторным сиропом с яркой надписью на упаковке: «ярость». блядский ты блондинистый вернисаж перед похоронами.       в черепе бурлит мозговая жидкость и хаотическая вакханалия, последние ноты, высокие ноты, тишина.       и пыль, осевшая на плечи, перед новым театром абсурда. осталось пять песен на вечер. рэб знает, что придется вытирать кровь о футболку и пить анальгин. знает, что у дилана в этих секундных антрактах шею зажимает и пальцы стискивают микрофон так, что приходится с силой их разжимать. знает, что крис будет раздавать им сигареты и говорить что-то вроде: «как всегда ахуенно, парни. мы постарались.» жаль, последнее его ждет сразу после выступления. клиболд подносит к губам микрофон. когда он его касается, вблизи можно представить член. харрис не видит — чувствует, — диланская улыбка.

— ну что, погнали?

я бы предпочел остановиться прямо здесь и остаться с тобой наедине, дил.