Доброе утро

      Больше всего Дину нравились дни, когда у них не было работы, ну либо она была выполнена. Дни, которые позволяли сделать короткую передышку и почувствовать себя свободным от своих обязательств. Как казалось Винчестеру: нет ничего лучше, чем проснуться следующим днём после окончания охоты и понять, что очередные монстры изгнаны, все люди спасены, а младший брат чутко и сладко сопит подле тебя. Последнее особенно сильно радовало и пробуждало в душе какой-то трепет. Хотелось бы сказать необъяснимый, но Дин прекрасно знал объяснение этому.       И вот сейчас, просыпаясь бог знает в каком захолустье, в каком городе и какого числа, старший Винчестер ощущал себя превосходно. Он чувствовал, как солнечные лучи нахально скользят по лицу, заставляя жмурится сквозь медленно отступающую дрёму. Но даже они вызывали лёгкую улыбку и приятное тянущее чувство где-то в грудине.       Дин не разлепляя глаз, ощущал спокойствие, царившее в их очередном номере очередного мотеля. Оно какой-то приятной истомой оседало на самой коже. Заставляло глубоко дышать. Ощущать, как от этого распирающее грудь чувство на мгновение утихает, но после с новой силой овладевает всем телом, медленно растекается прямо под кожей, щекоча и обжигая одновременно. От этого было слишком приятно. Слишком уютно.       Но назойливые лучи с мгновениями начинают казаться обжигающими, отвлекая от ощутимых мыслей, и Дин, чувствуя, как сон всё же стремительно ускользает от него, открывает глаза, переворачивается на другой бок, подставляя теплу обнажённую спину, и с умилением натыкается на тихо посапывающего Сэмми. Младший выглядит во сне таким умиротворённым: лоб не искажён привычными хмурыми складками, как бывает, когда его малыш в очередной раз чем-то недоволен; длинные, опущенные ресницы едва подрагивают, скрывая за собой живой блеск, обычно горящий в раскосых глазах; прямой острый носик смешно морщится; мягкие пунцовые губы трогательно приоткрыты. Младший выглядит во сне обычным человеком — не обременённым горем, обязательствами и страхом.       Сэмми лежит на животе, подперев руками подушку, и самозабвенно сопит в неё, согнув левую ногу в колене и чуть подтянув её к груди. Обнажённый, тёплый, живой. Дину открывается вид на гибкую спину медового цвета — стоит её расцеловать, и она начинает отливать золотом в кромешной тьме, скрывающей это как очередной их секрет, как казалось охотнику, как и прочие — прекрасный. Жадно скользя взглядом дальше, старший Винчестер натыкается на очерченный изгиб поясницы. Её он тоже никогда не лишает особой ласки: мягко проводит огрубевшими пальцами, массирует, надавливает и тоже без конца целует, вынуждая своего малыша содрогаться в сладостной муке. Идущие следом такие манящие подтянутые ягодицы, столь любимые Дином, скрывает хлопковая ткань одеяла, аккурат перекинутая через бёдра, которые до того соблазнительно вздёрнуты, что так и влекут старшего Винчестера. Заставляют желать ласково провести по ним, а после крепко сжать. Манят почувствовать, как собирается ткань под ладонью, и несомненно услышать сладкий стон младшенького.       Сэмми сейчас весь такой расслабленный, что тревожить его совсем не хочется. До того изнурённый бесконечной беготней от монстров, поиском важных ответов, без которых им не спасти мир. Измученный скользким испугом за жизни людей, оказавшихся в опасности. Истощённый удушающим страхом за жизнь старшего брата, который всегда с отчаянным бесстрашием бросается в бой. Сейчас он отдавал свои слабости на волю сна. И спал безмятежно, сладко. Всё выдавало в нём ангельское спокойствие. Потому что он знал, что работа выполнена. Потому что знал, что Дин рядом.       Старший Винчестер слабо, почти невесомо проводит рукой по каштановым вьющимся лохмам волос, чёлка которых вечно небрежно спадает его малышу на глаза. Такие мягкие, густые. Как приятно зарываться в них всей пятернёй, сжимать у корней, оттягивая, вынуждая Сэмми запрокинуть голову. И как приятно вот так лежать в постели поздним утром и мягко поглаживать по ним, убаюкивая, успокаивая брата, а вместе с тем и себя.       Сэмми, вероятно, чувствует ласку сквозь сон — доверчиво льнёт к руке, подставляется под поглаживания, притирается. Но спустя мгновение вновь замирает, шумно вдыхает через нос и сонно разлепляет глаза. Пару раз моргает, стараясь сбросить пелену сна. Живая картинка размытыми пятнами неохотно собирается воедино. Но Сэм упорно ждёт. Выжидает. И с мгновеньями начинает видеть Дина, который с довольной улыбкой, влюблённо смотрит на него. Ещё со временем начинает чувствовать тёплую широкую ладонь на своей макушке, чьи пальцы ласково, словно заворожённо перебирают шелковистые пряди.       Сэм смотрит ещё, напрягает глаза, вглядывается в Дина. Пеленой сна не облачены глаза старшего брата, наоборот горят каким-то блеском. Довольным. Даже счастливым. И Сэмми спокойно выдыхает, прикрывая глаза. Он рядом. А значит, всё хорошо. — Доброе утро, Сэмми, — шепчущим голосом тянет Дин, боясь нарушить безмятежную тишину утра.       Младший на это лишь трётся головой об ласкающую руку и только ворочается, пытаясь потянуться и улечься в другую позу. Не до конца ещё проснувшийся, такой заспанный, что Дин не может сдержать лучезарной улыбки.       Он в последний раз проводит пальцами по макушке, чуть надавливая, а после призывно раскидывает руки в стороны, зовя Сэмми в свои объятия. И тот моментально откликается, ближе подбирается, устраиваясь на протянутой руке брата. Лохматую спросонья голову уютно укладывает на крепкое плечо. Льнёт всем телом ближе к телу Дина, умилительно зевает, носом утыкается в шею и наивно надеется проспать ещё немного в надёжных, сильных руках старшего.       Но если Сэм уверен, что в крепких объятиях брата он найдёт безмятежное забвение ещё на пару часов, то Дин уверен в том, что вернее лишится рассудка, чувствуя у себя под боком такого тёплого, мягкого, разнеженного после сна Сэмми. Младший чуть возится, удобнее устраиваясь, теснее притирается к чужому боку, собственнически закидывает ногу на бёдра брата — так легче засыпать, так правильнее. Обнимает старшего Винчестера левой рукой поперёк груди. Буквально опутывает его собой.       И Дин с удовольствием позволяет это. Левой рукой, на которой лежит Сэмми, обнимает того за плечо, а правую укладывает на оголённое бедро, чуть поглаживая. Одеяло почти сползло с младшего, и старшему Винчестеру одновременно хочется и подтянуть его выше, чтобы тот не мёрз, и стянуть совсем, чтобы обнажить чужую пленительную красоту до конца. Но в конечном итоге оставляет всё так, как было. Только укладывает подбородок на макушку Сэмми, глубоко мерно вдыхает, прикрывая глаза в наслаждении — оставить всё как есть хотелось бы до последнего вздоха их сочтённых дней.       Мягкие волосы младшего чуть щекочут кожу лица и шеи, посылая мурашки по спине. И Дин этому слабо улыбается. Не может сдержать себя — целует брата в вихрастую макушку, задерживается так, прикрывая в наслаждении глаза, вдыхает пьянящий запах своего малыша, целует ещё раз. Неторопливо, аккуратно, трепетно. А после коротко и часто. Ещё и ещё. Отводит волосы со лба Сэмми, тянется, целует уже в него. Прикасается пухлыми губами, мажет ими, оставляя за собой сладостный жар. Ладонь кладёт на скулу младшего, поглаживает, тянет на себя, заставляя чуть приподнять голову.       И Сэмми послушно тянется за рукой. До этого уютно спрятав лицо в шее брата, теперь он безропотно меняет положение, всё ещё лёжа на плече Дина, задирает голову к его лицу, позволяя двигать собой, рассматривать, целовать, где тому вздумается. Младший не открывает глаз, но чувствует влюблённый взгляд брата, заворожённый безмятежным спокойствием его лица. С благодарностью принимает поцелуи в лоб, в переносицу, в уголки глаз, в кончик носа, в очаровательную родинку у него же. Поцелуи точечные, всепоглощающие, невинные. Младший сам в каком-то сонном дурмане тянется вперёд и утыкается губами прямо в губы Дина.       Это выходит совершенно неосознанно, просто по инерции, по привычке, которую отработали и отладили тысячи, а то и больше раз. Сэмми всё ещё окружён пеленой сладкой дрёмы, и в своё касание вкладывает лишь доверие и привязанность, не рассчитывая ни на что большее. Просто прикоснуться. Ощутить любимые губы, по которым истосковалась душа за ночь. Кротко напомнить о своей любви и вновь провалиться в чуткий сон.       Но Дину этого мало. С поцелуями Сэмми внутри всегда что-то обрывается, звеняще тянет у сердца и ревниво просит не отпускать брата. Не отпускать стройный стан из объятий, чувственные губы из плена собственных, любимые руки из своих горячих ладоней. И сейчас это жгучее чувство, обрамляющее каждую клеточку его тела и разума, особенно сильно умоляет держать брата ближе к себе. Сплестись с ним, слиться воедино. Навсегда.       И потому Дин просто не может оставить губы Сэмми вот так, безвольно касающимися его собственных. Старший Винчестер нежно, совсем аккуратно обхватывает нижнюю губу Сэма своими и чуть оттягивает её. Отпускает медленно, нехотя, обжигает пунцовые уста горячим выдохом и снова припадает к ним. Целует ещё раз с задержкой, отстраняется. Проводит языком по поблёскивающим влагой губам, бережно раздвигает их и проскальзывает внутрь. Аккуратно, чутко, осторожно. Будто застенчиво.       Дин не торопится, томно скользит языком по белоснежным зубам, нёбу, цепляется за чужой язык, обводит вокруг него. Движет как хочет — ничто ему не препятствует, исследует, наслаждается сонной покорностью, упивается этим моментом. Проводит языком по чужому в последний раз и выскальзывает. Облизывает собственные губы, собирая влагу, смотрит на Сэмми в своих руках с благоговейным обожанием. Трепетно касается кончиком носа заострённого кончика младшего, не в силах удерживать себя от утренних нежностей, потирается им, слабо мотая головой из стороны в сторону, покачивая взад-вперёд, ласкает нежную кожу и вместе с тем ощущает чужое тёплое дыхание на своих губах. Скользит правой рукой с бедра Сэма по талии, переходит на предплечье, добирается до шеи, движет дальше, выше, добираясь до лица. Наконец гладит горячей ладонью по чужой скуле, лениво спускается ею к подбородку, проводит большим пальцем по нижней губе младшего, оттягивая её, в который раз одаривая своим вниманием.       Не может Дин оторваться от этих манящих губ, порою таких невинных, а порою таких порочных. Бархатисто-пунцовые, замершие в своём красивом изгибе, чуть пухлые, и, чёрт возьми, до того отзывчивые, преданные, доверяющие. И потому старший Винчестер вновь прикасается к ним собственными устами. Нежно целует, просто наслаждаясь тем, что он имеет на это право. В мыслях своих витает о том, как чувство от прикосновений к Сэмми распирающе давит на грудь, хочет вырваться наружу и облечь собою всё вокруг. И за этим не замечает несмелого ответного касания чужих губ.       Лишь спустя мгновения чувствует, когда собственные губы слабо сжимают и тут же отпускают. Но только на секунду. А после вновь припадают к ним, лениво ласкают, обхватывают, оттягивают.       Сэмми, не открывая глаз, потихоньку начинает отвечать Дину. Поцелуи старшего Винчестера уверенно и окончательно вырывают его из чуткой кромки сна, так что младшему ничего не остаётся, кроме как уступить и следовать им же. Сэмми удобнее притирается к брату, голову чуть выше задирает, чтобы насытиться лаской сполна. Разум после сна подсказывает, что делать, неохотно, но губы сами практически машинально цепляют чужие, сминают их.       Разомлевший, разнеженный ото сна Сэмми едва просыпается, по крупицам старается пробудить сознание. Концентрируется на чужих жарких губах. Поначалу подчиняется им, позволяя вести. Но с мгновениями, с тем как ясность ума сменяет туман сна, Сэмми сам проявляет инициативу. Чуть приоткрывает заспанные глаза, смотрит мутным взглядом на Дина. Видит лицо, полное блаженства, самозабвенного упоения. Видит прикрытые веки со своими волнительно трепещущими, пушистыми ресницами, выдающими предвкушение. И вновь закрывает глаза, слабо улыбается уголками губ прямо в поцелуй, со сладко-ревностным ощущением понимая, что это он, Сэм, виновник чужого искреннего удовольствия.       И мысль эта, по своему обыкновению, разливается жаром по всему телу, огибает каждую частичку, искусно греет самолюбие. Позволяет проснуться. Позволяет желанно отвечать на поцелуи, и сверх того, позволяет урвать власть и вести самому.       Сэмми мягко выпутывается из плена чужих поцелуев, сам скользит языком по чуть приоткрытым губам Дина, от одного края к другому, лениво, но размашисто, собирая блестящую влагу. Ведёт поочерёдно, то по нижней губе, то по верхней. Невинно проскальзывает юрким языком меж пухлых губ, медленно, не спеша, слабо надавливает на нижнюю, заставляя Дина пошире открыть рот. И, чувствуя, как вожделенные губы беспрекословно приоткрываются, позволяя нырнуть внутрь, младший тут же этим пользуется. Скользит языком, проходится по кругу по кромке зубов, уверенно мажет языком по чужому. Ладонь укладывает на тяжёлую грудь брата, чуть поглаживает, задевая торс, движет слабо вверх-вниз и останавливается прямо там, где лучше всего чувствуется их связь — кладёт туда, где под самой пятернёй явнее прочего ощущается гулкий стук сердца, зашедшегося в бешеном ритме.       Сэмми, уютно лёжа на крепком плече старшего, скользит по языку Дина вглубь, а после резко ведёт обратно, дразняще цепляет кончиком языка чужой кончик и поспешно выскальзывает. Вынуждает брата последовать за ним — высунуть язык, повестись. И тот так и поступает. Раз Сэмми так хочет, может ли он отказать. Дин слегка высовывает язык и тут же чувствует, как его обволакивают трепетные губы младшего, мягко посасывают, чуть оттягивая. Но их тут же сменяет юркий язычок, кружит вокруг, водит, словно поглаживая, вовлекает в грязный, распутный танец.       Дину слишком душно, слишком жарко, слишком хорошо сейчас. Всего чересчур слишком. Голова окутана пеленой терпкого блаженства, одурманена ей. И в мгновениях ему кажется, что вокруг ничего не существует: ни стен, ни дверей, ни мотельной мебели, ничего. Только они с Сэмом.       Младший, уже и вовсе позабыв о недавней дрёме, разрывает их сплетённые языки и с присущей ему обычно строптивостью начинает целовать напористей. Уже жадно накрывает губы Дина своими, будто отчаянно. Мнёт их, терзает, чуть тянет. Теснее притирается к боку брата, голову приподнимает, чтобы удобнее было целовать. Руку с груди перекладывает на шею старшего, поглаживает, самыми кончиками пальцев проводит за ушком, посылая мурашки по всему телу.       Дин улыбается в этот ревностный поцелуй. Старается отвечать в том же остервенелом ритме, лишь бы дать младшему то, чего он так желает. А Сэмми будто торопится, боится, что сейчас всё вдруг прекратиться, исчезнет в один миг всё тепло, вся ласка. И потому стремится забрать всё до последнего, что принадлежит ему. А Дин, безусловно, принадлежал только Сэму.       Слепая жажда собственничества душит обоих, заставляя глухо задыхаться. Им мало. Всегда было и всегда будет мало того, что они вверяют друг другу, что дают и чем жертвуют. И сейчас в надежде свести к минимуму это «мало», стереть его навсегда, Дин покрепче перехватывает брата и легко перекатывает его на себя, чтобы быть ещё ближе, втереть в себя Сэма, слиться с ним в одно единое, неделимое, бесконечное.       Поцелуй не прерывается ни на секунду во время всех незамысловатых действий. Сэмми не отрывается ни на дюйм от брата, лишь сильнее прижимается к нему, боясь и толики расстояния между ними. Оказываясь сверху, поудобнее устраивается на чужих бёдрах, льнёт горячей грудью к чужой, мощными бёдрами чуть сдавливает крепкий таз, цепкими руками обхватывает голову Дина, впиваясь в его губы. Вот так, нависая сверху над братом, Сэмми всегда чувствует всю полноту своей власти над старшим и всегда упивается ею. Как и поцелуями Дина.       Дин любит губы Сэмми, как ничто на этом свете. Целовать их, значит оживать. Раз за разом чувствовать своё воскрешение. Раз за разом ощущать, как сердце заходится с большей силой, чем прежде. И раз за разом жаждать смерти, чтобы эти настойчивые, алые уста целовали и ласкали, стараясь оживить пропащую душу.       И сейчас душа оживала, озарялась ярким светом, дарила тепло и позволяла сделать глоток свежего воздуха, чтобы жить дальше. Жить и наслаждаться жизнью, какими бы тварями и монстрами она не была омрачена.       Но утро стремительно спешило, жаждало ускользнуть из крохотного мирка двух сплетённых душ. Оно было невечным и даже безжалостно кратким. И Дину хотелось задержать его на лишние мгновения. — Сэмми, — зовёт Дин, отрываясь от любимых губ лишь на мгновение, потому что Сэм с таким раскладом не согласен — снова настойчиво захватывает чужие уста в плен собственных, не желая слушать болтовню. — Сэмми, Сэмми, — вновь повторяет старший Винчестер, чуть посмеиваясь жадности младшего, и легонько шлёпает того по бедру, призывая внять словам, — Поднимись-ка.       Сэм недовольно хмурит брови, неохотно отстраняется от зацелованных губ, поднимается, упираясь ладонями в крепкую грудь Дина, и плотнее усаживается на его бёдра. Смотрит сонно, но в тоже время вопрошающе. Чуть встряхивает головой, убирая непослушные волосы с глаз, ждёт дальнейших действий брата, мягко царапая короткими ноготками его загорелую кожу. — Давай пододвигайся, сядешь мне на лицо, — невозмутимо приказывает Дин, вытаскивая из-под головы подушки и отбрасывая их в сторону, чтобы было удобнее.       Неожиданные, впервые услышанные такие слова мгновенно отрезвляют Сэма, заставляя забыть про недавнюю сладкую дрёму, до этого момента полностью окутывавшую разум и тело. Он вмиг напрягается, а внутри вдруг все сжимается в непонятную стальную пружину, готовую раскрыться в любую секунду. — Дин… — еле шепчет младший Винчестер, не доверяя собственным ушам. — Давай, Сэмми, — повторяет Дин, видя чужое, не верящее замешательство, и вновь легонько шлёпает по бедру, подбадривая и подталкивая к действиям, — тебе понравится.       Сэмми медлит, недоверчиво, даже подозрительно смотрит на Дина, пытаясь хоть что-то понять. Но раннее утро и недавно прерванный сон играют свою решающую роль. Разум совершенно отказывается соединять хоть какие-то причинно-следственные связи и просит просто довериться. Чего просит и Дин, как всегда смотря на Сэмми с нахальной, но лёгкой, едва заметной улыбкой и тем самым взглядом. Взглядом уверенным, прямым, всезнающим. Взглядом пророчащим, потому что Дин уверен наперёд, что Сэмми доверится ему. Как и всегда.       Так и есть. Сэм, не найдя в чужих манящих глазах ответа, который должен был бы его остановить, шумно выдыхает через нос и неловко, совсем неуверенно подползает на коленках ближе к лицу Дина. Неведомая стальная пружина, сквовавшая собой все чувства, внутри скручивается до своего предела, грозя вот-вот разорваться на тысячи мелких железных опилок. Дышать становится тяжелее. Сэм не чувствует себя. Не видит со стороны. Не понимает, что делает. Просто следует просьбе Дина. Останавливаясь где-то на груди старшего, Сэмми стыдливо опускает голову вниз, стараясь заглянуть брату в глаза, видит, что те горят азартом, живым, обжигающим. И от этого становится ещё несноснее, душнее, жарче.       Коленки Сэма чуть подрагивают, руки вспотели, косматые лохмы упали на глаза и мешают смотреть. Младший подрагивающей рукой судорожно убирает их, шумно выдыхает, стараясь унять бушующие внутри чувства. А Дин с благоговением любуется открывшимся ему видом стеснённого брата и только слабо шепчет одними губами: «давай». И младший вновь безропотно и стремительно подчиняется, продолжая пододвигаться.       Сэмми вот уже аккурат над лицом старшего брата. Младший неуверенно опускает взгляд вниз, словно боясь того, что увидит, и тут же вздёргивает голову вверх, уставляется в стену перед собой, и закрывает рот ладонью, пряча за ней сорванный вздох. Смотрит на эти грязно-жёлтые обои мотеля, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце и выровнять участившееся дыхание, но выходит как нельзя плохо. Из головы совсем не идёт только увиденная картина. Стоит зажмуриться — встаёт перед глазами, точно живая. Вот его бёдра, красивые, стройные, мускулистые, под загорелой медовой кожей видно как переливаются напряжены мышцы, а между них — разведённых в стороны — голова Дина: растрёпанный ёжик волос, который хочется зажать меж собственных пальцев, его искрящиеся восхищением глаза с манящим лихорадочным блеском, пухлые губы, растянувшиеся в довольной улыбке, обнажающей белый ряд ровных зубов. Сэму трудно дышать.       Более того ему трудно сделать последний ползок, чтобы оказаться прямо над Дином. Ему не хватит сил. Ему кажется, будто все они покинули его, оставив безвольное тело, держащееся только на запрятанной внутри него пружине. А все, что Сэму осталось — замереть восковой фигурой. Столь прекрасной в отблеске тёплых солнечных лучей позднего утра.       Дин, видя очередное замешательство брата, укладывает горячие ладони ему на поясницу, сначала чуть поглаживает, мягко массирует напрягшуюся спину, а после ощутимо надавливает, заставляя сделать последний ползок. И вот Сэм над ним. Весь открытый, такой незащищённый.       Сэмми вниз так и не смотрит, едва дышит, боится лишним шумом привлечь внимания к себе, до сих пор не осознавая, что все внимание и так принадлежит ему одному. Младшему нравится, когда Дин вылизывает его, но эта поза кажется слишком развратной, такой бессовестно-возбуждающей, что Сэм готов лишиться рассудка прямо сейчас, вот так вот, стоя точно над лицом Дина. — Что же ты отвернулся, малыш, — с улыбкой тянет Дин. — Я хочу, чтобы ты смотрел.       И вновь просьба, граничащая с приказом. Сэм не может ему противиться, не может ослушаться. Потому что сам жаждет того же. Наскребая несчастные остатки воли, младший робко опускает голову вниз. Теперь видны лишь глаза Дина, блестящие своим горящим восхищением. И Сэм точно понимает, что задыхается.       Дин руками обхватывает бёдра Сэма и плавно давит на них, вынуждая младшего полностью опуститься своей красивой задницей ему на лицо. Сэм весь напряжён, чем оказывает неосознанное сопротивление. Ему надо собраться с силой, нужно время привыкнуть. А у Дина этого вселенского времени нет. — Расслабься, — мягко подсказывает Дин, обдавая нежную кожу горячим воздухом.       У Сэма от этого по спине бегут мурашки, и оттого сам он ещё сильнее сжимается всем телом. Зажмуривает глаза и чувствует, как Дин невесомо скользит мягкими губами по бедру, слабо целует и ведёт ими дальше, очерчивая свой путь. Мозолистыми подушечками пальцев водит по разгорячённой коже. Впивается ими же в упругие ягодицы и раздвигает их, тут же касаясь языком открывшейся дырочки. Он широко мажет, проводя влажную линию. Дует на мокрый след, вновь вызывая у Сэмми табун мурашек вдоль позвоночника. Проводит так ещё и ещё. Давит на бёдра младшего, призывая того расслабиться и свободно опуститься, плотнее прижимаясь к Дину.       Сэмми задыхается, когда чувствует острый кончик языка Дина меж ягодиц. Стонет, когда на влажный след от него, слегка дуют, дрожит, когда чужие зубы ощутимо прикусывают кожу, распаляя жар где-то внизу живота. Коленки безжалостно дрожат и разъезжаются. Сэм из последних сил старается удержаться, а родные руки все равно призывно давят на бёдра, призывая упасть в омут греха с лихвой.       Младший Винчестер зажимает рот себе рукой, не в силах сдержать рвущиеся наружу стоны, столь любимые Дином. Другой — хватается за изголовье кровати, с треском сжимая его, лишь бы удержаться. Дышит через раз. Чувствует, как острый кончик носа Дина упирается ему в чувствительное место между членом и анусом. Ощущает, как между ягодиц становится мокро от скопившейся слюны. Колючий щетинистый подбородок старшего раздражает нежную кожу. В ушах шумно звенит, Сэм едва ли может что-то слышать. Глаза зажмурены до той степени, что на блеклой черноте века начинают маячить белые блики. И от всего Сэму хочется плакать. От переполняющих эмоций, чувств, ощущений. Всего этого на него одного сейчас слишком много. И ему кажется, что они вот-вот разорвут его на части, а сомкнутая внутри пружина непременно раскроется. — Дин, — голос раздаётся гулко, сквозь сомкнутые пальцы. Сэму просто нужно прошептать его имя. Только лишь как подтверждение, что всю страсть дарит ему именно Дин.       Старший Винчестер не откликается на собственное имя, лишь довольно улыбается, не отрываясь от своего занятия. Кружит языком вокруг трогательно сжимающейся дырочки, дразнит, вынуждая Сэма судорожно вздыхать, зажмуривая глаза. Слабо давит на вход, вырывая у младшего очередной стон. Давит ещё раз, проникая самым кончиком языка в жаркую пелену тела младшего. Ещё и ещё, раздразнивая чувствительный вход.        Дин чувствует, как под собственными пальцами мелко подрагивают мышцы напряжённых ног. Слышит, где-то над собой, будто издалека, тихие, почти что бесшумные — если бы не слух охотника — всхлипы. Он не видит, но представляет, как младший зажмуривает глаза, как часто дышит, как безмолвно шепчет его имя, лишь слабо шевеля губами. У Дина от этого всего внизу живота всё скручивается томным комом чувств и ощущений. Ему хочется ещё ближе, ещё развратнее, горячее, интимнее.       Он перестаёт дразниться. Вталкивает язык насколько может глубже, двигает им внутри в разные стороны насколько позволяют тесные стенки. Резко выдёргивает, осторожно, но резко прикусывает мягкую кожу ягодицы, слыша сверху вскрик, и снова быстро проталкивает язык внутрь до упора. Грубо толкается ещё и ещё. Пока дрожь мышц мощного тела под собственными пальцами не становится до одури явственнее.       Сэм держится на своих трясущихся ногах из последних сил. Ему не хватает выдержки для всего этого, ему не хватает рассудка и воздуха. У него побелели до неестественной бледноты костяшки руки, что вцепилась в изголовье кровати. Он отцепляет другую руку, зажимавшую до этого рот, и ей же вцепляется в несчастное изголовье. Двумя руками держаться не особо помогает. Там внизу всё пылает дьявольским огнём от всего того, что вытворяет Дин. Сэму душно. Ему мало.       Старший знает это. Знание сие оседает на кончиках собственных пальцев, прожигая кожу. Дин резко выдёргивает язык, отстраняется насколько может, подносит к губам два пальца и наскоро смачивает слюной уже их.       Сэм рвано выдыхает, когда язык покидает влажное нутро. Заминка для него длится слишком долго, ощущается вечностью, и Сэм думает, что все закончилось, пока не чувствует настойчивое поглаживание двух пальцев. Нет. Сладостная пытка, предназначенная только ему, не закончится так быстро. Дин не позволит.       Он мягко массирует вход своими сильными пальцами, раздразнивающе надавливая на него. Снова прикусывает трепетную кожу ягодицы, не жестоко, но так, чтобы след ощутимо горел ещё некоторое время. И под вскрик Сэмми от этого, настойчиво вводит один палец. Сначала размеренно входит по одну фалангу, уверенно давит, входя по вторую, и также уверенно доводит до третьей. Двигает пальцем внутри вперёд-назад, скручивает, давит на стенки. Привычная растяжка, но даже от неё Сэму становится невмоготу. Сейчас всё ощущается так остро, так ярко, что хочется выть.       Дин вынимает палец. Снова быстро смачивает собственной скопившейся слюной. Размазывает её уже двумя пальцами по пульсирующему входу. Вздохи сверху становятся учащёнее. И Дин на секунду успевает отвлечься и задуматься о том, как жалеет, что не может видеть сейчас лицо Сэмми, наверняка раскрасневшееся, смущённое, блаженное. Жаждущее большего.       Старший отрекается от своих дум. Он может слышать. И он постарается сделать так, чтобы услышать намного больше, чем мог бы увидеть.       Дин вводит уже два пальца, мягко, аккуратно. Наверху лишь замершая тишина. Водвинув пальцы до основания, слыша, как с губ Сэмми срывается выдох, тут же начинает ими давить на нежные стенки. Всё также чуть сгибает, проворачивает, ища заветное место. Вздохи младшего становятся громче, они мешаются с пока ещё редкими стонами. Дину этого малого.       Пальцы гладят изнутри раздражительные стенки, нащупывают нужный комок нервов, усерднее давят на него, слыша сладостный стон. Дин ухмыляется себе, добавляя язык — мажет им вокруг растянутого входа. Чуть растягивает пальцы внутри младшего, разводя их на манер ножниц, ныряет языком в жаркую тесноту между них, щекочет.       Сэм заходится в новом стоне от этого, жарко дышит, запрокидывая голову назад. Ноги затекли окончательно, ему ужасно жарко и душно, по спине меж лопаток скатывается капелька пота, такая же катится по виску. Слипшиеся некоторые пряди волос неприятно прилипли ко лбу. Но Сэм лишь думает о том, как ему мало Дина.       Жаркие соблазнительные выдохи дразнят и льстят старшему Винчестеру одновременно. Он начинает двигать пальцами вперёд-назад, стараясь с каждым толчком пройтись по нужной точке. Свободную руку перемещает на член брата — у самого стоит железно, но сейчас главное — доставить удовольствие Сэмми. Двигает рукой по члену в такт толчкам. Языком старается кружить в месте, где собственные пальцы исчезают в жаркой глубине. Но столько действий одновременно даются с трудом, Дин сбивается с ритма, то в одном месте, то в другом. Старается исправиться, наверстать упущенное время. Получается, что двигается резче, жёстче, яростнее. Распаляется от того, что не выходит выдержать один ритм, но слыша сверху скулёж, думает, что все правильно.       Сэм чувствует, что близок к финалу. Внизу все скручивается в стальной жгут, тело все напрягается враз, становится будто окаменелым. Младший глаза зажмуривает, до ярких вспышек на густой черноте, руки отрывает наконец от несчастной спинки кровати, тянет вниз, хватаясь за русый ёжик волос. Задыхается. — Дин, Дин, Дин, — шепчет как в бреду, молит, хотя и сам не знает о чем.       В груди слишком тесно от всего того, что он хочет сказать ему, что хочет прокричать о нем, о чём хочет попросить брата. И Сэма лишь хватает на простое зацикленное повторение его имени. Хотя порой ему кажется, что в этом имени заключено всё, что Сэм хочет выразить. — Дин…       Дин в последний раз ныряет языком в жаркое нутро, отстраняется. Сэм ощущает горячее дыхание, опаляющее кожу бедра, чувствует поцелуй горящих губ, слышит голос, разносящийся точно из гулкой туманной пелены, возвращающий в реальность или всё же подводящий к окончательному краю. — Давай, Сэмми, — шепчет Дин. Но для Сэма это подобно яростному крику.       Ещё пара толчков пальцев, терзающих нутро. Ещё пара скользящих движений по члену, замедляющихся и сдавливающих на головке. Ещё пара укусов острых зубов на мягкой ягодице. И последний мокрый след языка вокруг разгорячённого входа. И Сэм отпускает себя.       Часто дышит, стонет с почти нездоровым надрывом, пока белёсые капли покрывают собственный живот и грудь. Сжимает длинными пальцами зажатые меж них волосы. Запрокинув голову, кусает губы в наслаждении и оглушающем экстазе. Содрогается всем телом.       Пальцы Дина жаркая плоть тесно сдавливает внутри в преддверии оргазма и во время него. Волосы на голове сильно сжимают и неосознанно тянут. Уши оглушают сэмовы стоны. Ладонь становится липкой. И от всего почему-то Дин лишь довольно улыбается, с восхищением впитывая каждую деталь, боясь упустить хоть одну из них.       Тело всё дрожит до сих пор. Сэм не может сдвинуться хоть на дюйм из своего положения. Тягучий оргазм до сих пор хранит свои отголоски в его теле. Дин слабо поглаживает по бёдрам, призывно моля очнуться от сладкой неги. Но младший лишь часто дышит в надежде восстановить дыхание и унять рвущееся наружу сердце. Оно отбивает ритм в грудине похлеще барабанной дроби металлистов, вечно играющих в импале Дина. Пальцы из его волос так и не выпускает, все ещё продолжая крепко держать. И это ощущение одно как-то слабо врывает из дурманной пелены. Мягкие волосы забавно щекочут пальцы, и хочется как-то посмотреть туда, вниз…       И впервые за всё это время Сэмми решает опустить свой взор на Дина. Всё те же стройные бёдра, всё тот же растрёпанный ёжик волос, в который теперь только отчаянно зарылись и цепляются сэмовы пальцы. На собственном животе подтёки, как подтверждение любовного греха. Но главное — глаза. Зелёные яркие глаза, горящие живым огнём, смотрящие с пряным довольствием, с усмешливой искрой. С любовью. И та самая зажатая пружина, запрятанная внутри с треском рвётся именно сейчас, разлетаясь на железные осколки, ранящие все естество. Сэму рвёт душу от его глаз и их взора.       Дину нравится, что Сэмми наконец-то смотрит на него, смотрит на то, что они делают, делали и сделают ещё тысячу и миллионы раз. Но Дин и сам хочет видеть большее. Старший Винчестер, держа за тазовые косточки, с себя чуть ли не снимает дезориентированного Сэмми. Взгляд у того масляный, поплывший, дыхание сбитое, губы все блестящие от слюны, искусанные от удовольствия. Так лучше. Дин может это видеть. Может этим наслаждаться.       Стащив его со своего лица, Дин дальше своего малыша не пускает, так и оставляет сидеть у себя где-то на груди, позволяет облокотиться спиной на специально поднятые колени. В благодарность Сэмми блаженно выдыхает, чувствуя опору своему уставшему телу, ощущая как может расслабить бывшие только недавно напряжёнными бедра и икры. Смотрит на Дина совсем одурманенным взглядом.       Дин же отвечает ему улыбкой, и хитро поднимает руку, чуть приподнимаясь корпусом, чтобы достать, подносит два пальца ко рту Сэмми, мягко водит по заалевшим губам, собирая влагу, а после настойчиво толкается ими в жаркую пелену. Сэм вожделенно мычит и с вселенским усердием начинает вылизывать родные пальцы, проходясь по каждой фаланге. И конечно, не отрывает ни на секунду взгляда от глаз Дина. Чарует взором, утягивает за собой в собственный пьяный дурман. Но позволяет себе это совсем немного.       Сэм собственными руками вырывает пальцы из собственного рта, замечая, как тянется ниточка слюны и, разрываясь, падает на подбородок. Тут же припадает к родным губам, передавая им все — вкус, чувства, мысли, жизнь. Терзает чужие уста, остервенело, жадно. Как в последний раз. Как и всегда.       Дин хочет отвечать ему также, но сейчас время Сэмми показать свой характер, потому он позволит растерзать свои губы, как и всё тело, как и собственную душу, как и израненное сердце. — Ты был прекрасен, малыш, — отрываясь, шепчет старший Винчестер в губы Сэмми. Он не может оставить этот прекрасный секрет только себе одному. Он разделит их на двоих. — Мне понравилось твоё оригинальное пожелание доброго утра, — с усмешкой отвечает Сэм, скользя большим пальцем по заалевшим губам Дина, собирая с них влагу и всё ещё жадным и тем любящим взглядом смотря на них. — Будем считать это оно и было. Вот только, кажется, ты мне не пожелал доброго утречка в ответ, — усмехается Дин, вожделенно смотря на Сэмми. — Это легко исправить, — вторит Сэм, вновь припадая к любимым губам. Возможно, это будет утро — одно из тех, которые вопреки всем законам природы смогло растянуться для Винчестеров на долгие-долгие минуты и благодатные часы. А может для них это утро растянуло нечто очень важное, столь неосязаемое, но столь большое и всеобъемлющее, способное на многие жертвы и чудеса. То, что они ни разу не назовут своим именем вслух, но до боли ощутят в собственном существовании. Любовь.