Осколки чёрных звёзд

      Стохес — город контрастов. Расположенный у центральной стены Сина, богатый и благополучный, он таил в себе районы, в которые боялась заглядывать даже военная полиция. Рядом со стеной Сина находились наиболее дорогие кварталы. Огромные каменные дома, мощеные брусчаткой улицы, экипажи, господа и дамы в шикарных нарядах — все это создавало невероятный контраст с обнищалыми домишками к востоку, где, как звучали кричащие заголовки газет, царили «разврат, преступность и нищета». Ходили слухи, что под Стохесом когда-то строили подземный город для элиты, но входы в итоге засыпали, забросив слишком дорогой проект.       Впрочем, для Леви это всегда звучало смешно.       В этом «выдуманном» городе он появился на свет. И мог поклясться, что страшные улочки Стохеса с нищими и наркоторговцами были всего лишь детским лепетом, в сравнении с ужасами, царившими под землей: там, где выживал лишь сильнейший, где тебе, даже будучи ребенком, приходится каждый день бороться за свою жизнь.       Быстро добравшись до малоизвестной лазейки, Леви шмыгнул внутрь. Вход напоминал маленькую щель в скале. Никто и не думал, что сквозь нее может протиснуться местный житель, и Леви пользовался этим заблуждением, выбираясь совершенно незамеченным. Этот проход он держал тайным даже для своих. В случае чего — это будет его последний шанс унести ноги, и Леви точно не хотел, чтобы этот лаз облюбовали его дружки, и его вовсе заделали.       Леви проскользнул по влажной, пропахшей плесенью земле, ощущая под подошвами сапогов твердый камень. Сырость и затхлость — вечные спутники жителя Подземного города.       Он представлял из себя маленький филиал ада на земле. Леви уже давно приспособился к местной жизни — в этом богинями забытом месте, до которого не было дела ни правительству, ни его жителям, словно крысы чахнувшим в зловонных стоках. Многие уже давно перестали бороться и выбирали прозябать свою жизнь там, откуда все равно не было возможности выбраться, так и подыхая под землей.       Полиция жестко контролировала все входы и выходы из города, не позволяя никому выйти без неподъемной для жителей платы, повышающейся с каждым годом. Леви возненавидел это идиотское правило еще с самого детства, когда начал понимать, что люди, живущие на поверхности, были гораздо здоровее тех, кто никогда не видел солнечного света.       Леви не до конца понимал, почему это происходило, но не нужно было иметь много ума, чтобы замечать, как от странной болезни умирают те, кто послабее, кто никогда не вдыхал иного воздуха, кроме заплесневелого и влажного воздуха города под землей.       Леви просто повезло. Когда Кенни взял его к себе, он старался вытаскивать Леви на поверхность. Кенни знал все тайные входы и выходы, знал, кого подкупить. И если бы не эти короткие вылазки, то и Леви явно не мог бы похвастать таким крепким здоровьем.       Если бы не дядя, он бы скорее всего сдох вслед за матерью. Единственное, что Кенни так и не объяснил ему, это то, как его мать, сестра самого потрошителя, оказалась в публичном доме. Леви уже за тридцать, но эта тайна преследовала его до сих пор. Приходилось останавливать себя, не задумываться о матери слишком много. Воспоминания о ее клиентах, о ее смерти до сих пор мучали Леви. Каждый раз, когда он возвращался домой, под землю, запах плесени сразу пробуждал в голове яркую картину иссохшей матери, уже который день обездвиженно лежавшей в постели.       Леви тряхнул головой, вышагивая по улицам. Нечего было думать о таких далеких вещах. Но волей-неволей мысли тянулись туда, в детство. А что если мать осталась бы жива? Каким бы он стал? Выбрал бы другой путь?       Леви хорошо усвоил, что мечты приводят лишь к разочарованиям, что жизнь никогда не делает приятных сюрпризов. Разве что сегодня.       Микаса. Очаровательная певичка никак не выходила из головы, прорезаясь сквозь мрачные тени прошлого словно мимолетный аромат парфюма в плотном сигаретном дыму.       Леви медленно тащился по улицам, разглядывая до боли знакомые места. Как бы ни хотелось домой — сначала надо было отыскать Кенни. Старик, наверное, уже его похоронил.       Дорога к штабу тянулась сквозь плотные трущобы старых каменных домов. В одном из таких Леви жил несколько лет. Идти мимо этих зданий было больнее всего. Как будто душу выворачивали наизнанку. А ведь уже столько лет прошло…       Образы Фарлана и Изабель Леви не забудет никогда. Они горьким воспоминанием теплились в его мыслях. Напоминали, что в этом мире нет никакой надежды. Любые планы раздерет на куски мерзкий Подземный город.       Когда-то Леви мечтал выбраться отсюда. Его друзья мечтали о том же. Думали, что для них правда есть место где-то там, на поверхности, где миллионами звезд искрится синее, как драгоценный камень, небо, где тело согревает яркое солнце, где воздух пропитан жизнью, травой, теплом — всем, что Леви было недоступно.       Они были совсем еще юнцами, верили, что смогут вырваться. Если бы Леви знал, чем обернется их самоуверенность, запретил бы им даже думать о поверхности.       У них не было денег. Они не знали лазеек. Но у них были их УПМ и страшное желание победить судьбу.       Фарлана пристрелили сразу же, как он показался у выхода. Изабель попыталась прорваться, утащить Фарлана за собой, попытаться спасти, но только попалась сама. Леви ничего не успел сделать.       Одно дело обокрасть проныру с ножом, и совсем другое — выбраться из подземного города сквозь вооруженных пушками, жадных до денег и крови бандитов.       К нарушителям здесь относились без какого либо намека на понимание.  Все жители здесь — отбросы, преступники. Одним больше, одним меньше — значения не имеет.       Их, пойманных, потащили в клетки, чтобы попытаться выбить штраф или хотя бы утолить свою жажду расправы.       Изабель бросили в соседнюю камеру гораздо позже Леви.       Не нужно было даже спрашивать о том, что происходило с ней все это время. Она бы и не рассказала. Но сломленный, потрепанный вид, пустой, безжизненный взгляд, и боязнь каждого шороха говорили громче любых слов. Леви отчетливо помнил боль в ее глазах, то, как она пряталась в углу камеры, не могла заговорить даже с ним.       Он никак не мог ей помочь.       Дни шли, а она так и не приходила в себя. Стала похожа на тень той прошлой — яркой, веселой Изабель.       До сих пор Леви помнил каждую деталь — опухшее тело, вывалившийся язык, пурпурное лицо и тонкую струйку крови, уже подсохшую под носом. Он смотрел на то, как Изабель медленно задыхается, и ничем не мог помочь.       Охране было плевать, одним отродьем меньше.       С того дня, Леви по-настоящему возненавидел этот город. Возненавидел людей за то, что эти уроды сделали с Изабель, растоптали ее настолько, что  она собственными руками смогла разодрать рубаху, затянуть петлю и просто сидеть на привязи, пока лицо покрывалось алыми пятнами. В камере не было даже достаточно высокого потолка. Изабель привязала свою удавку к пересечению прутьев решетки и просто села. Будто бы ей ничего не стоило отнять собственную жизнь.       Из тюремной ямы Леви вытащил дядя. Прознал как-то, что племянничек попался. Договорился, или «поговорил» с кем надо, Леви не знает и по сей день. Только вот после этого Леви понял, что простой разбой, жизнь от одного кусочка хлеба до другого, попытки помогать и быть хорошим, насколько позволит чертов город — все это полнейшая чепуха. Здесь нужно было выживать и бороться за свое место любой ценой.       Кенни взял его под крыло, проводил в мир настоящей наживы, мафии, которая гребла деньги лопатой, мафии, которая отняла у него самых близких людей. Леви продал свою свободу за возможность не нуждаться ни в чем здесь — в вонючем, гниющем городе.       Жалеть об этом не приходилось. Пусть не там, наверху, но он живет. И живет хорошо. Цена — всего лишь всепоглощающее чувство вины и горькие воспоминания о дорогих людях.       Леви учился не чувствовать. Игнорировать боль, страдания, стыд, горечь. В конце концов, чем меньше думаешь, тем меньше гложет совесть. Просто делаешь свое грязное дело и отлично зарабатываешь. Правда пулю в лоб получить гораздо проще, но Леви пока везло.       Свое УПМ Леви достал без особого труда. За пределами стен разведчики гибли, как мухи, и, заранее подкупив солдат, можно было достать УПМ, снятое с трупа. Никто не снаряжал дорогую экспедицию, чтобы забрать одно потерянное в схватке устройство. Да и на черном рынке, при должных связях, найти можно было что угодно.       Леви сам научился пользоваться этой штукой. В первый раз чуть не разбился, привлекая к себе внимание большей части Подземного города, но быстро сообразил, что нужно делать.       УПМ открыло Леви новый мир. Он мог быстро сматывать удочки с заданий, проехать на поверхность незамеченным и так же легко возвращаться. Его навыки могли уделать даже тренированных солдат, и Леви примирился со своей судьбой. Все-таки жилось и правда неплохо.       Облав ждать не приходилось. Полиция прекрасно знала о мафии, но до чертиков боялась тех, кто сторожит вход. Местные группировки давно и очень доходчиво объяснили военным, что будет гораздо проще, если их рот будет заткнут купюрами, а не кляпом. До руководства это не доносили. Для мафии Подземный город был совершенно безопасен.       Сосунки с поверхности боялись появляться в плохих кварталах Стохеса, вполне спокойных и тихих в сравнении с улицами Подземного города, а уж под землю за ними точно никто не сунется.       Улица тянулась бесконечно. От усталости казалось, что Леви идет слишком долго. Он думал слишком о многом.       В баре громыхала фальшивая музыка. Пьяные голоса разливались в затхлом воздухе. Рядом валялся мужчина. Тело, скорее. Вид у него был жалкий. Оборванец с посиневшим лицом, казалось, уже не дышал, и Леви поморщился, обходя тело.       Как ни пытался он убедить себя в том, что ему плевать, память подбрасывала ему все новые напоминания о прошлом. Леви сочувствовал всем этим проституткам, пьяницам, больным проказой и нищим, пытающимся хоть как-то выжить. Хотел перестать жалеть, перестать обращать на них внимание, но Леви на собственной шкуре ощутил, что такое бедность, что такое голод — не легкое желание перекусить и даже не боль в желудке. Леви до сих пор вздрагивал при воспоминании об агонии тела, когда каждый его сантиметр нестерпимо жгло. Он уже и не помнил, отчего точно умерла мать. Возможно, что и от голода. Когда Кенни появился на пороге, Леви был уже одной ногой в могиле. Не ел так долго, что голова совсем перестала соображать.       Как же было жаль.       Себя было жаль.       Когда-то Леви, как и его друзья, мечтал выбраться на поверхность. Сбежать, и больше никогда не чувствовать этого омерзительного запаха вездесущей выпивки и плесени. Город жрал его, пытаясь перемолоть в жерновах собственных грязных дел, но Леви привык. Так и не смог решиться покинуть свой дом навсегда. Он слишком сильно погряз в преступном мире, чтобы так легко отказаться от денег, какой-никакой славы и уважения.       Наверху он был никем. Грязным отбросом, ублюдком, тараканом, который чудом еще не подох под землей.       Ему ничего не оставалось, кроме как стать таким же, как дядя. Мужчиной, который заботится только о себе. Подонком, гребущим грязные деньги.       Все, что спасло Леви сегодня — Микаса, так кстати оказавшаяся рядом. У нее точно были свои счеты с полицией, раз она решилась помочь. Если бы только согласилась на ночь…       Микаса отгоняла мрачные мысли. Чего он вообще церемонился с ней? Мог бы легко заставить делать ее все, что ему захочется. Мог бы вообще положить ствол на нее и пользоваться, как живым щитом. Но она всколыхнула в нем что-то человеческое.       Она была для него никем.       Легко мог бы спасти свою шкуру и наплевать на то, что случится с певичкой. Что так зацепило его? Милая мордашка? Она была далеко не единственной красивой девушкой в его окружении, и все же ее необычный разрез глаз, манера держаться и такой нежный, манящий голос не покидали его мыслей. Леви постарался засунуть эти мысли поглубже. Он уже подходил к штабу.

⸻・⸻ ♤ ⸻・⸻

      Штаб — громкое слово. То, куда он пришел, скорее напоминало склад. Огромное помещение, выдолбленное в граните скалы, усиленное железными, давно проржавевшими балками, было завалено коробками с товаром, оружием и черт знает чем еще.       Леви не обращал особого внимания на все это барахло. Его инструментом был он сам. И кроме УПМ, его любимого револьвера и старенького, видавшего виды ножа, его ничто не интересовало. Жить было бы слишком просто, если бы лишь одно наличие крутого оружия спасало твою жизнь и давало власть. Но раз за разом приходилось доказывать себе и другим, что ты достоин быть на этом самом месте, что тебя нужно уважать. И все, что помогало Леви — его сила.       Прожорливая ржавчина уже проела в некоторых местах дыры. Железная дверь, помятая кое-где после прошлой перестрелки, со скрипом приоткрылась.       Леви вошел в комнату, недовольно отряхивая руки. Ржавчина въелась в линии ладоней.       — Эй, Кенни! — особо ни на что не надеясь, крикнул Леви куда-то в темноту.       Ответа не было. Кенни мог уже давно свалить вместе со всеми. Прошло слишком много времени. Он должен был вернуться еще несколько часов назад. Все, должно быть, решили, что он протянул ноги в какой-нибудь перестрелке.       В углу послышалось шевеление. Крысы, подумал Леви, но вдруг услышал невнятное бухтение знакомого голоса.       — Да не кричи ты так, голова раскалывается.       В темноте комнаты чиркнула спичка, и желтоватый огонек выхватил из темноты силуэт Кенни.       — Я уж думал, ты откинулся.       — И не надейся, я еще тебя переживу, — Кенни поднялся, зажигая керосинку. В комнате стало намного светлее.       — С твоим образом жизни это маловероятно, — сказал Леви, пиная ногой стеклянную бутылку из-под чего-то спиртного.       Кенни хрипло усмехнулся, доставая из кармана пачку сигарет. Снова чиркнула спичка. В сырых катакомбах все мокло. Кенни чиркнул сильнее, глубже вдавливая спичку в наждачку. Спичка переломилась пополам, и Кенни швырнул ее в сторону. Он был на взводе.       — Что с заданием?       Леви знал, что Кенни спросит. Но не знал, как объяснить, насколько все было плохо. Он невнятно выругался, цыкнул и отвернулся, собираясь с мыслями. Он легко бы справился с этим заданием, если бы не обстоятельства. И признавать свою неудачу было тяжело.       — Ясно, — задумчиво ответил Кенни, заметив его молчание, и Леви выдохнул. Хотя бы не придется отчитываться, как нашкодивший сопляк.       Леви достал зажигалку из кармана. Кремень заискрился, и желтый огонь лизнул сигарету. Кенни слегка улыбнулся. Красный огонек затеплился на бумаге. Кенни глубоко затянулся, выпустил серое облако дыма, и запахи жженой серы и табака быстро наполнили комнату.       Кенни плюхнулся на деревянный ящик позади.       — Ты прямо здесь уснул? — спросил Леви, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку.       — Я подумал, что тебя подстрелили, — Кенни поднялся с ящика, дергано прошагал по комнате взад-вперед. — Ты не вернулся в установленное время.       — Еще расплачься тут. Сам знаешь, как оно бывает. Если б не УПМ и… — Леви поднял взгляд на Кенни и на секунду запнулся. Имя Микасы задержалось на кончике языка, едва не сорвавшись. О ней Кенни точно лучше не знать. Лишние проблемы ей не нужны. Не хватало еще привлечь к ней внимание мафии.       — УПМ и что? — Кенни обернулся. Его глаза сверкнули в полумраке. Он был обеспокоен, и Леви никак не мог понять, чем именно. Неужто и правда за племянника переживал? но Леви достаточно хорошо знал старика. Задание — вот что действительно волновало его.       — И удача, меня бы изрешетили. Но не дождешься.       Кенни глубоко вздохнул. Сиплое дыхание с облаком дыма вырвалось из его груди. Кенни остановился, развернулся полубоком.       — Я пытался отговорить босса от набора бесполезного балласта, но, как видишь — не вышло. Ситуация дерьмо.       — Он сам от себя избавился, — ответил Леви, воспоминая, как растекались алые пятна крови по поистрепанным рубашкам там, где пули проделывали отверстия в мягком и слабом человеческом теле. Он видел смерть не раз, но привыкнуть к жестокости и глупости такой гибели все никак не мог. — Главное, чтобы тот, кого схватили, не сболтнул лишнего. Ему же лучше будет.       Кенни на секунду притих.       — Не сболтнет. Ему будет нечего сказать, — тихо проговорил он, и, снова затянувшись сигаретой, отвернулся.       — В смысле? — Леви теперь в упор глядел на Кенни. Звучит, как полный бред. На верхушках сидели не такие тупицы.       — В прямом. Они думали, это обычный грабеж богатеньких сосунков. Некоторые еще ни разу оружие как следует не держали.       Леви сжал кулаки. Ногти острой болью впились в мозолистую кожу рук. В груди потянуло жаром. Он был зол. Теперь по-настоящему. Неужели кража, которую они так тщательно и так долго планировали, оказалась саботирована настолько убогим образом? И зачем? За что умер молодняк?       — Как ты это допустил?       Леви прикрыл глаза чувствуя, как все сильнее бурлит кровь. Болезненные воспоминания проносились в голове. Он знал, каково это. Многие его сообщники погибали точно так же.       Молодняк отправляли на задание в качестве пушечного мяса. Не все были достаточно сильны и проворны, чтобы избежать печального конца. Его первое задание превратилось в кровавую бойню. Он один выжил. Он принял это как данность.       В мафию не брали просто так. Громкие имена, фамилии — все это ерунда. Всем плевать. Свое место надо заслужить. Постоянно приходилось доказывать, что ты имеешь право на жизнь среди сильных.       Организация всячески пыталась отделаться от тупых и слабых, подкидывая их на миссии, которые явно были им не по зубам.       Он принял это тогда.       Теперь же Леви это просто злило. Да, они преступники, убийцы, отребье, но чем тогда жизнь здесь лучше, чем в разведке? Там, за стенами, ребятня знает, что идет на верную смерть. Пусть это до смешного глупо и бессмысленно, но у них есть цель, стремление, надежда. Они свободны. Их зовут героями.       За что подыхают глупые подростки, решившие прибиться к мафии? По глупости? Потому что пороха не нюхали?       Леви хотел бы возненавидеть эти порядки, злился, разочаровывался, но все равно подчинялся этим чертовым правилам, даже не пытаясь вякать что-то против. Таков местный закон. Леви всего лишь один из тех, кому можно доверить грязную работенку. Его никто не спрашивал. Пробиться наверх? Уже просто нет сил. Да и зачем? Что он сможет изменить? Надежда умирает последней. Вот и подохла вслед за единственными друзьями.       — Были на то свои причины, — сказал Кенни. Интонация выдала то, что этот старый черт знает больше, чем говорит.       Леви ничего не оставалось, кроме как закрыть глаза на то, что в последнее время боссы окончательно озверели.       — Что будем делать?       — Проще всего будет вышибить себе мозги револьвером, пока этого не сделала верхушка.       Леви нахмурился.       — Мы настолько в заднице?       — Настолько. Слишком много знаем. Я и ты. Спасибо, что не притащил на хвосте полицию.       Кенни еще раз сильно затянулся. Сигарета ярко полыхнула алым, быстро сгорая. Рыжие всполохи подбирались к пальцам.       — Я попробую вытащить нас из этого дерьма завтра, — сказал Кенни, бросая сигарету на пол. Окурок заискрился, ударился о бетонный пол, плеснул алыми огоньками. Кенни наступил на нее, и искры погасли.       Леви поморщился, но ничего не сказал. Чистота этого пола теперь далеко не главная его проблема.

⸻・⸻ ♤ ⸻・⸻

      Микаса вернулась домой совершенно разбитая. Ноги нещадно саднили, хотелось лишь одного — поскорее забраться в ванную, и не вылезать оттуда, пока мышцы не перестанут ныть. Хотелось смыть с себя этот запах алкоголя, дешевого табака и гари.       И прикосновения Леви.       Дрожь пробрала все тело, когда до нее, наконец, дошло, кем он был на самом деле, и почему его лицо казалось таким знакомым. Микаса знала, что он состоял в какой-то группировке, но только сейчас поняла, в какой.       Ох, не того человека она бросилась спасать. Совсем не того. Микаса вздрогнула. Леви, которого боялись абсолютно все внутри стен, облапал ее всеми возможными способами. Вспоминать о том, как она сама плотно жалась к нему, мечтая о том, чтобы он поскорее унес их подальше от бара, было стыдно. Наглый, жестокий, не видящий перед собой препятствий в достижении своих корыстных целей, он умудрился показаться ей приличным человеком настолько, что она доверилась ему.       Как глупо.       Микаса бросила босоножки на пол, закрывая лицо руками. Как же это, черт побери, стыдно. Понятно почему его особо никто не замечает. В газетах печатали неказистого паренька, настоящий же Леви, хоть и правда небольшого роста, но был сильным и красивым мужчиной. И подумать только, Микасе и впрямь понравился этот воришка! Что на нее сегодня нашло?       Лишь сейчас Микаса поняла, в какой опасности она была рядом с Леви. Судя по слухам он был сумасшедшим, не меньше. Он мог сотворить с ней что угодно, и вряд ли она смогла бы защититься.       Зажигалка, хоть и очень похожая на настоящий револьвер, была бесполезна. Да и стрелять Микаса не умела. Она была достаточно сильной, чтобы постоять за себя, но Леви был явно сильнее. Она бы ни за что не справилась. Ему бы ничего не стоило подмять ее под себя.       Микаса с облегчением вздохнула. Хотя бы теперь она дома, сейчас уже все хорошо. С ней все в порядке, и она чудом избежала проблем.       Сдать Аккермана полиции следующим же утром было единственной здравой мыслью. Забыть все, как страшный сон.       Сверху послышались быстрые шаги.       — Где тебя черти носили?! — грубый голос болью отозвался в напряженных висках, и Микаса подняла глаза.       Эрен.       Она совершенно забыла, что на этой неделе его отпустили в увольнение. Они же собирались провести эти пару выходных дней вместе.       Микаса виновато разглядывала его военную форму, нашивки с крыльями свободы на рукавах, тусклую керосинку, едва освещающую комнату. Грустные и тревожные мысли начали медленно растворяться. Микаса наконец-то почувствовала, что она дома. Эрен вернулся. Это все, что сейчас было важно. Ей хотелось отдохнуть и побыть с кем-то рядом.       С тех пор как Эрен пошел в армию, они редко виделись. Микаса скучала, считая дни до того момента, когда он вернется домой. Если.       Микаса корила себя за то, что отказалась от службы. У нее были прекрасные данные, но это место было попросту не для нее.       За Эрена она волновалась постоянно Справляется ли? Как он там, без нее, без помощи? Представляла, как он изнуряет себя тренировками ради чужого блага, как бесстрашно летит в пасть к монстрам.       Сердце страшно екало, когда от Эрена подолгу не было новостей. Она не могла ни есть, ни спать. Ей хотелось быть рядом. Быть его поддержкой, защитой, опорой. Но Эрен ясно дал понять — нянька ему там не нужна.       Он обещал ей, что с ним все будет в порядке, что он сделает все возможное, чтобы вернуться.       Но вина, желание быть рядом — заставляли ее все больше и больше сомневаться. Правильно ли она поступала, продолжая петь, вместо того, чтобы защитить того, кого любишь?       — Мы договаривались, что ты будешь ждать меня около бара, я пришел, а там пепелище.       Голос Эрена звучал спокойнее, но глаза метали молнии. Он был раздражен. Микаса видела это в напряженном лице, в сжатых кулаках.       — Почему ты сразу не пришла домой? Что вообще случилось? И почему ты до сих пор в этом платье?       Микасе показалось, что она находится на допросе. Вопросы сыпались один за другим, и она не успевала вставить и слово. Было стыдно, что она забыла о его приезде, и только сейчас тонкое чувство вины от того, что она не вернулась домой и заставила Эрена волноваться, пробиралось в грудь. Микасе хотелось бы попросить его говорить потише. Если разбудят соседей — ругани не оберешься. Но гудящие ноги ныли, голова все сильнее пульсировала от боли, и, нахмурившись, Микаса смогла только приложить горячую руку к такому же горячему лбу. Под пальцами ощутимо вздувалась венка.       — Испугался за меня? — все, что Микаса смогла выдать. Его упреки были не в новинку, но сейчас он хотя бы был прав в своей злости. Микаса и сама это понимала.       — Нисколько.       Слова больно резанули по сердцу, но Микаса уже привыкла. Он не со зла. Не переживал бы — не кричал бы сейчас.       — Зато теперь ты понял, что чувствую я, когда от тебя не приходит никаких новостей.       — Не перескакивай на другую тему. Ты же знаешь, что это моя работа.       Микасе не нужно было напоминать об этом. Она не глупая. Да, это работа. Но смертельно опасная работа.       — Я тоже работаю. — Микаса с вызовом посмотрела на него.       — Моя работа приносит деньги. И пользу.       Он просто хотел уколоть ее больнее. Да, Микаса зарабатывала не так много, но ей хватало. Она справлялась. И без помощи Эрена. И не рисковала своей жизнью каждую секунду своей работы.       Неужели его жизнь стоила каких-то армейских денег?       Микаса часто проглатывала обиду, не пыталась отстоять свою правоту, но сегодня в ней будто что-то надорвалось, что-то болезненное и мучительное, что-то такое, что уже было невозможно держать в себе.       — Хочешь, чтобы я тоже полезла в пасть к титану? Как и ты? — она не заметила, как повысился голос.       — Могла бы. С твоей-то силой!       — Ты же сам говорил, что не хочешь, чтобы я бегала за тобой по пятам. Я и не побежала. Определись, чего ты хочешь, прежде чем упрекать меня!       Этот спор длился еще с тех пор, как Эрен подался в кадеты. Тогда он твердо сказал, что нечего ей делать в армии. Микаса очень хотела пойти за ним. Не представляла, что будет делать, если Эрена не будет рядом. Было обидно, что он не хотел быть с ней, но пойти против его воли она не смогла. Микаса убеждала себя в том, что завтра же сбежит с полей прямо в кадетский корпус, и плевать, что скажет Эрен.       Но дни шли, а она все не убегала. Привыкла к работе на полях. В свободное время пробовала петь. Получалось неплохо, и скоро ее начали приглашать в дома, в бары, а потом и на роскошные вечера.       Микаса не сразу поняла, что ей нравится внимание. Понравилось быть значимой. Человеком, которого с радостью примут где угодно. Солдаткой в эти дома она не могла бы сунуть и носа.       А потом Эрену стали неплохо платить. Жалования хватило на то, чтобы поселиться в доме в столице. Пусть на окраине, но в неплохом районе. У нее появились возможности. Работа. Жизнь.       Ее желание пойти за Эреном притупилось. Она привыкла справляться сама. Спасать человечество? Честно говоря, плевать хотела на все это человечество. Это самое человечество отобрало у нее все самое дорогое и с каждым днем старалось отхватить еще больше. Теперь и Эрен изводит себя ради туманного «всеобщего блага», а ведь ему наверняка никто даже не скажет за это «спасибо». Уж она-то точно не скажет. Хватит уже с нее.       Эрен тяжело вздохнул, устало потер глаза рукой, будто бы смягчаясь. Его голос звучал гораздо тише.       — Может все-таки расскажешь, что там произошло? Бар сгорел.       Микаса дернулась. Ей не хотелось думать о баре вообще. Страх, стыд, злость на Эрена — все смешалось, и она не понимала, за какое чувство хвататься. Если бар сгорел, то все, что она за последнее время сделала, сгорело вместе с ним. Денег за это время она теперь не получит. Микаса помнила, как все занялось огнем, когда Леви разбил керосиновую лампу, но искренне надеялась, что пожар смогут быстро потушить.       Видимо, зря надеялась.       Пока она прохлаждалась с этим воришкой, бар превращался в угольки.       — Не хочу больше ни о чем говорить, — тихо шепнула Микаса, чувствуя, как сильно давит на нее этот вечер.       Она попыталась пройти мимо Эрена, уже лелея мечты о горячей ванне и теплой постели, но взгляд зацепился за оборванный рукав его формы с явными разводами запекшейся крови.       — Это что еще такое? — с упреком спросила Микаса, хватая его за руку. Губы непроизвольно поджались, она глубоко вздохнула, едва сдерживая подступающий к горлу ком и слезы, готовые вот-вот политься из глаз. Она старалась держать все в себе. Правда старалась. Микаса была готова забыть обо всех бессонных ночах, о волнении и беспокойстве, но это стало последней каплей.       Эрен попытался вывернуть руку из ее хватки, но Микаса не позволила.       — Я же знаю, что происходит с тобой на вылазках! Ты можешь врать сколько вздумается, но, если бы не сила титана, тебя давно бы уже закопали вместе с остальными! — горячие слезы вырвались из глаз, дорожками растекаясь по мгновенно покрасневшим щекам.       — Почему, Эрен? Почему ты такой упрямый?!       Каждый раз, отпуская его обратно в разведку она думала — что если этот раз — последний? Что если его регенерация больше не будет работать? Что она будет делать, когда Эрен вернется домой без ноги, или если не вернется вообще?       Эрен грубо вырвал свое запястье, отворачиваясь.       Микаса знала — он не выносил ее слез. Они раздражали его, но остановить их Микаса уже не могла. Она так хотела бы, чтобы он ушел из армии, забыл это глупое обещание давно мертвой матери, перестал гнаться за мечтой. Ей не был нужен безопасный мир. Ей был нужен мир, где есть Эрен.       — Все со мной будет в порядке. Нужно очень сильно постараться, чтобы меня убить, — Эрен смягчился, коснулся ее плеча.       — И ты очень стараешься сделать так, чтобы это скорее произошло! — Микаса увидела ошметки ткани на рукаве, еще розоватую кожу кисти, и сорвалась на крик, тут же собираясь вбежать вверх по лестнице. Подальше отсюда, скорее в комнату.       — Да послушай же ты!       Эрен резко схватил ее, держал крепко, и ее почти бессильные трепыхания не позволили Микасе вырваться.       — У нас большие проблемы в армии, и я не могу просто бросить все. Я нужен им. Я нужен этому миру. Я хочу для нас лучшей жизни.       — Мне все равно, — тихо сказала Микаса. Какое ей будет до этого мира дело, если Эрена в нем не будет? Эрену ужасно повезло. Ему была дарована невероятная сила, защищающая его от смерти там, где простой человек давно бы погиб. Но Микаса все равно боялась за него. Эрен находился на передовой, в бесконечной опасности. И, зная его характер, Микаса могла точно сказать — он лез на рожон, совершенно не заботясь о последствиях, не оглядываясь на чувства тех, кому он так дорог.       — Когда же ты одумаешься? — обессиленно шепнула она, шмыгнув носом. Слезы все капали из глаз, но утереть их было некому. Ей действительно было все равно на то, что случится с этим гнилым миром. То, что Эрен был надеждой человечества приносило им деньги, но отдаляло их друг от друга.       Эрен давно не был прежним. Она почти не узнавала его. Микаса с удовольствием жила бы где-то в более дешевом районе, да хоть деревне, лишь бы в спокойствии. В конце концов, ее родители были фермерами. Она была готова на многое, лишь бы он был рядом, целым и невредимым.       Микаса быстро смахнула с глаз слезы, пытаясь взять себя в руки. Получалось плохо, но она нашла в себе силы перевести тему. Спорить с ним бесполезно.       — А где Армин?       Они должны были приехать в увольнение вместе, но Эрен так ничего про него и не сказал. Армин, такой светлый, добрый, даже немного наивный, последовал вскоре за Эреном, как ни старалась Микаса отговорить обоих. Армин считал, что нужно идти за мечтой, даже если это будет стоить ему жизни. Микаса понимала, что невозможно заставить их обоих жить, как хочется ей, но хотелось невыносимо. И то, что от Армина тоже долго не было новостей — пугало.       — Остался работать над планом.       Микаса вздохнула. Армина тоже полностью поглотила армия. Она теряла их обоих и ничего не могла с этим поделать.       — Давай нормально все обсудим? — сказал Эрен, потянув ее руку на себя.       — Не хочу, отпусти.       Микаса дернулась, сбросила с себя его ладонь, и ему пришлось разжать руку и выпустить ее.       Все тело дрожало. Злюсь и обида бурлили внутри. Почему Эрен не мог понять, что она даже здесь, в этом городе только ради него? Чтобы у него всегда было место, куда он может вернуться, где может отдохнуть? Неужели ему было плевать на то, что армейская жизнь в лишениях и постоянном страхе точно не для нее?       Всякий раз, когда он возвращался с очередными кровавыми следами на плохо выстиранной одежде, сердце Микасы сжималось от боли и тоски.       Микаса хотела бы не думать об этом, из раза в раз убеждала себя, что нет смысла постоянно бояться, что случится то, что предначертано судьбой, и если Эрену дано выжить, так оно и будет. Но страх перед неопределенностью парализовал ее.       Хотелось бы, чтобы рядом был хоть кто-то, кто мог бы выслушать, понять, успокоить, но Микаса не умела заводить друзей. Раскрепощенной и веселой она могла быть только на сцене. Уходя из яркого света, когда платье прекращало переливаться тысячами искрящихся огоньков, Микаса снова закрывалась в себе, возвращаясь к насущным заботам.       Микаса громко хлопнула дверью ванной комнаты. Специально, чтобы хоть так показать, как сильно Эрен задел ее.       Ледяные струи воды помогли Микасе прийти в себя. Когда вода нагрелась, Микаса опустилась в ванну, медленно заполняющуюся теплой водой. Мышцы постепенно расслаблялись.       Красивое длинное платье валялось рядом. Неудобное, тяжелое, липнущее к разгоряченному от бега телу, оно, наконец, лежало подальше, скомканное и такое же потрепанное, как и сама Микаса.       На удивление, грязь пристала только у самого подола. Это будет совсем не сложно отстирать. Микаса аккуратно обращалась со своими дорогими платьями, но сегодня на это просто не было сил.       Она отвернулась. Не хотелось смотреть на это платье и думать о том, как придется выстирывать грязные пятна и наглаживать глубокие мятые складки.       В теплой воде становилось все легче. Микаса сняла с крючка жесткую щетку, натирая себя до красноты. Смыть, скорее смыть с себя этот день. Она смогла остановиться, только когда почувствовала боль. Кожа раскраснелась и саднила.       Микаса быстро вымылась, закуталась в большое полотенце, бросила грязное платье в таз с водой, и, наконец, выдохнула. Нужно было просто пойти и лечь спать. Закончить этот бесконечный и мучительный день.       В постели сонные мысли переплетались и путались. Обрывки дня мелькали перед глазами, и все чаще всплывал образ Леви. Из-за него она не получит деньги, из-за него чуть не получила пулю в лоб. И он еще пытался ее купить!       Микаса фыркнула, переворачиваясь на другой бок. Какой же противный тип!       И все же, его уверенный, заинтересованный взгляд никак не выходил из головы.