Раскаяние без удовольствия

Когда мы выехали с парковки больницы, я сразу откинулась на сиденье, позволив себе наконец закрыть глаза. Голова гудела — не так, как утром, но достаточно, чтобы каждый толчок машины и каждая кочка на дороге отдавались тупой пульсацией где-то в глубине черепа, под свежими швами, которые буквально пару минут назад наложил врач. Дима вёл молча. Я слышала только шум мотора, ровное, почти гипнотическое гудение шин по мокрому асфальту и его дыхание: спокойное, глубокое, такое привычное, что на секунду мне показалось, будто мы перенеслись на два года назад в совершенно другой мир. За окном был все тот же серый, промозглый день, каких в этом городе больше, чем солнечных. Лужи на дороге отражали голые ветки деревьев и тяжёлые облака, которые висели так низко, что, казалось, можно коснуться их, если вытянуть руку из окна автомобиля. В салоне было тепло, так как Дима включил печку на полную, и это тепло постепенно пробиралось под куртку, согревало замёрзшие пальцы, однако оно не могло согреть то, что застыло внутри меня за последние дни. Его профиль на фоне мелькающих за окном домов, его руки на руле: длинные пальцы, крепкая хватка, которую я помнила на кончиках своих пальцев, на своей талии, на своей шее. Всё это было таким близким и таким недосягаемым одновременно, как будто я смотрела на него через толстое, мутное стекло. — Тебя домой отвезти? — спросил он, и голос у него был ровный, почти будничный, будто мы только что не проторчали с ним в больнице несколько часов. Казалось, будто произошедшее его никак не волновало, однако Дима никогда не был равнодушным, просто он умел прятать всё глубоко-глубоко, на самое дно, туда, где никто не видел. Я помолчала, обдумывая ответ. Илья. Наша ссора. Мой уход из дома и ночь, которую я провела у Лёши, думая, что это спасение, но которая оказалась совсем другим. — Я с Ильёй поссорилась, — сказала я, а мой голос прозвучал глухо. — Не хочу домой. Дима не спросил ничего и не повернул голову. Не задавал вопросы, на которые я всё равно не смогла бы ответить честно. Просто принял как факт и ехал дальше. — Тогда куда? — снова спросил он. Я смотрела в окно. На серые дома, на редких прохожих, кутающихся в воротники, на бесконечные вереницы машин, которые ползли по дороге, и чувствовала, как мысль о том, что мне некуда идти, медленно, но верно подбиралась к горлу, сжимая его ледяными пальцами. Домой — нельзя. К Лёше — страшно. К подругам? К Вике? Но Вика сейчас с Ильёй, а Илью я пока что все еще избегала. — Отвези меня к ближайшему метро, — сказала я, чувствуя, как слова давались с трудом. — Дальше я к Лёше поеду. Он ничего не ответил, и я была благодарна ему за эту тишину. За то, что он не сказал ни «ты уверена?», ни «может, не надо?». Буквально через секунду зазвонил телефон. Я посмотрела на экран, и внутри меня всё сжалось — так быстро и так сильно, что на секунду стало трудно дышать. Лёша. Я ответила, потому что знала: если не отвечу, он будет звонить снова и снова, пока я не возьму трубку. И от этой его настойчивости, которая раньше казалась заботой, сейчас меня тошнило. — Ты где? — его голос был напряжённым, с тем самым особенным тоном, который я уже научилась распознавать: когда он злится, но не показывает этого, а лишь чуть давит на нервы, делая голос ниже, острее, — Даша сказала, тебе стало плохо. — В больнице была, — призналась я, чувствуя, как горло сжимается от волнения. — Всё нормально. Швы наложили. — Почему не сказала? — в его голосе проскользнула обида, приправленная чем-то ещё, чем-то, от чего захотелось положить трубку и выбросить телефон в окно. — Я бы отвёз тебя. — Не было времени, — ответила я, и это была ложь, чистая, неприкрытая ложь, потому что время было. Я просто не хотела, чтобы он вёл меня в больницу. Не после того, как он, наклонившись надо мной утром, сказал «ну ты и неуклюжая» таким спокойным, почти ласковым голосом, от которого кровь стыла в жилах. Лёша помолчал несколько секунд. В трубке было тихо, только его дыхание, чуть тяжеловатое. — Ты меня избегаешь? — спросил он негромко, почти шёпотом, и это было страшнее крика. — Нет, — сказала я слишком быстро, слишком резко, и тут же сама поняла, как не искренне это прозвучало. Он вздохнул. Я представила, как он тёр переносицу, потому что злился, но не хотел этого показывать. — Тась, — сказал он, и голос его стал ещё глубже, почти интимным, таким, от которого по спине бегут мурашки. — Ты же понимаешь, что это не я виноват? Я замерла. Кажется, перестал дышать и Дима. Он все слышал. Я резко попыталась уменьшить громкость звонка, однако телефон меня совершенно не слушался. — Ты сама, — продолжал Лёша, а его слова доходили до меня медленно. — Это не моя вина, что ты споткнулась. Ты сама, Тася. Я сжала телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев. Смотрела в окно, но ничего не видела: только его лицо, склонившееся надо мной утром, перекись в руках, ватные диски, которые он менял, пока кровь не перестала сочиться. Его голос, спокойный, ровный, будто не случилось ничего страшного. Будто я правда просто споткнулась. Ни с того ни с чего. — Я знаю, — сказала я, но голос мой прозвучал совершенно чужим. — Всё нормально. — Точно? — спросил он, а в его голосе появилась та ласковость, которая раньше меня успокаивала, а теперь вызывала только тошноту. — Точно. — Хорошо, — только и сказал он, после чего я сбросила звонок. Мои пальцы дрожали. Голова закружилась, и я закрыла глаза, пытаясь дышать ровно, глубоко, но воздух застревал где-то в горле, не желая проходить дальше. В машине было тихо. Прошло несколько секунд, может, полминуты. — «Споткнулась», — повторил Дима с заметной злостью в голове. И я убедилась, что он прекрасно все слышал. Я открыла глаза. Он смотрел на дорогу, лицо было спокойным, до жути спокойным, но я видела его руки — пальцы сжимали руль так сильно, что костяшки побелели, а на тыльной стороне ладоней проступили вены. Он был зол. Но не на меня. Он услышал всё, каждое слово, и прекрасно понял, что это значит. Я могла бы солгать, сказать что-то вроде «я правда споткнулась», но не стала. Ведь в этом совершенно смысла. И теперь я сама это поняла. Машина ехала дальше. Город за окном жил своей жизнью: дома, светофоры, люди, которые спешили по своим делам и не знали, что внутри одной маленькой серебристой машины только что разбилось что-то важное, что-то, что я пыталась склеить последние месяцы. Я смотрела на станции метро, которые мы проезжали одну за друго: знакомые названия мелькали перед глазами, но я не просила остановиться. Я знала, что он не остановится. Он уже принял решение, а Дима был не из тех, кто меняет их на ходу. — Ты проехал метро, — все-таки подметила я, просто чтобы нарушить тишину, которая стала слишком тяжёлой. — Знаю, — ответил он. Я повернулась к нему. — И куда мы едем? Он бросил на меня быстрый взгляд, от которого сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. В его глазах было что-то твёрдое и в то же время уязвимое, что-то, чего я никогда раньше не видела. Потом он снова посмотрел на дорогу. — Ко мне, — сухо ответил он. — Зачем? Он молчал несколько секунд. Я слышала, как он медленно выдыхал, собираясь с мыслями. — Затем, что после того, что я только что услышала, ты не поедешь туда, — ответил он, и голос его был сдержанным, но в нем чувствовалась сталь, от которой шёл мороз по коже. — А почему к тебе? — спросила я, чувствуя, как голос дрожит, хотя я пыталась держать себя в руках. — А ко мне, — он снова посмотрел на меня, и на этот раз я не отвела взгляд, а встретилась с ним и замерла. Потому что в его глазах я увидела то, что боялась увидеть: не жалость, нет, это было что-то другое. Что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание и всё внутри перевернулось. — Просто… побудешь у меня. Поспишь. Придёшь в себя. А потом решишь, что делать дальше. С Ильей, с остальными. Я смотрела на него. На его профиль, на его скулы, чуть опущенные уголки губ, морщинку между бровями, которую он хмурил, когда думал о чём-то тяжёлом. На его руки — они всё ещё сжимали руль, но уже не так сильно, как минуту назад. Спорить не было сил. И не хотелось. — Хорошо, — сказала я. Дима кивнул и свернул в знакомый до боли двор.

***

Оказавшись в квартире, мы сразу же направились на кухню. — Садись, — сказал Дима, кивнув на стул. Я села. Положила локти на стол, опустила голову и прижала ладони к глазам. Свет из окна был серым, унылым, как и всё вокруг, но даже через закрытые веки я видела его. Дима поставил чайник. Я слышала, как он насыпал заварку — знакомая возня с банкой, которая всегда стояла в левом верхнем ящике, где также были орегано, тимьян и что-то ещё, чем он никогда не пользовался. Потом залил кипяток, подождал где-то минуту, и поставил передо мной кружку. Чай был некрепким, тёплым, почти прозрачным, таким, как прописал врач. — Пей, — сказал он, и сам сел напротив со своей кружкой. — Таблетки выпила? — спросил он, глядя на меня через стол. Я покачала головой, поставила кружку, достала из пакета упаковку, вытряхнула одну таблетку на ладонь и запила чаем. Горький вкус таблетки смешался с чаем. — Голова сильно болит? — спросил он. — Ну так, — я замялась. — Терпимо. Он кивнул и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Я знала эту позу — он так сидел, когда хотел о чём-то спросить, но не решался. Или когда хотел не спросить, а сказать что-то, но не знал, как начать. Мы сидели молча, и тишина между нами была странной, не тяжёлой и не лёгкой, а какой-то потерянной. За окном темнело: тучи сгустились, и солнце, которого и так не было, окончательно спряталось за тяжелыми свинцовыми облаками. — Дима, — сказала я. — М? — он поднял глаза. — Ты не спросишь, что случилось? Он помолчал несколько секунд. Я видела, как он обдумывал мой вопрос, как взвешивал слова, как решал, стоит ли говорить правду или лучше отделаться дежурной фразой. Дима всегда думал прежде, чем сказать, и это было одним из немногих качеств, которые меня одновременно бесили и восхищали в нём. — А ты расскажешь правду? — спросил он наконец. Я опустила глаза. Посмотрела на свои руки, бледные, с обкусанными ногтями. Прикусила губу, чувствуя, как на глаза закрывались от усталости, от бессилия, от того, что я не могла сказать правду, даже если бы хотела, потому что боялась произнести ее вслух. — Вот и я о том же, — ответил за меня Дима, но в его голосе не было разочарования, только усталость, такая же глубокая, как моя. Он встал и убрал свою кружку в мойку. — Я в душ, — сообщил он мне. — Посиди тут. И ушёл.

***

Я не знаю, сколько просидела на кухне после того, как он ушёл. Может, пять минут, может, пятнадцать, может, полчаса. Время потеряло смысл и растеклось. Я слушала, как шумела вода в душе, как хлопала дверца шкафчика, как Дима ходил по спальне, и все эти звуки были такими привычными, будто я никогда и не уезжала, будто мне всё ещё восемнадцать и я впервые ночую у своего учителя, дрожа от страха и предвкушения. Но это было уже давно не так. Больше не в силах сидеть на одном месте, я встала и прошла к балкону. Воздух ударил в лицо, такой резкий и колючий, но такой живой и настоящий, который напоминала, что я ещё дышу, что я ещё здесь. Я подошла к перилам, оперлась на них ладонями. Внизу, в сумерках, текла жизнь, проезжали машины, шли люди, где-то лаяла собака. Обычный городской вечер, в котором никому не было дела ни до меня, ни до моей разбитой головы, ни до всех этих запутанных мыслей в моей голове. Я достала из кармана джинсов пачку сигарет. Зажигалку нашла во втором кармане. Я закурила, глубоко затянулась и почувствовала, как голова закружилась от никотина, смешанного с усталостью и таблетками. Дым, горький и тёплый, наполнил лёгкие, и на секунду мне показалось, что стало легче. Дверь за спиной открылась. Я не обернулась, а Дима подошёл и встал рядом. Я чувствовала его тепло даже на морозе, даже через несколько сантиметров воздуха, которые нас разделяли. Он не сказал ни слова. Просто взял сигарету из моей руки. Молча, без вопросов, без упрёков, затушил о перила и бросил в пустую банку, которая стояла в углу. Потом повернулся ко мне, и я наконец посмотрела на него. Дима стоял в футболке и домашних штанах, волосы были мокрыми после душа: капли воды блестели на его плечах в тусклом свете уличного фонаря. Лицо у него было таким, что я сразу поняла: он зол. Зол настолько, что воздух между нами стал плотным и тяжёлым, как перед грозой. — Ты совсем с ума сошла? — достаточно грубо спросил он. — У тебя сотрясение, наложили швы, а ты курить вышла? — Я просто хотела… — Ничего ты не хотела, — перебил он, и это было так знакомо: не дать договорить, потому что он и так знал, что я скажу, и знал, что это будет полный бред. — Иди в комнату. Я посмотрела на него, на его сжатые челюсти, на руки, которые он скрестил на груди, на мокрые волосы, которые падали на лоб. Хотела сказать что-то обидное, что-то, что заставило бы его ответить, закричать, сделать что угодно, только не стоять вот так, молча, и смотреть на меня с этой смесью злости и боли, от которой у меня разрывалось сердце. Но не сказала. Потому что он был прав. Я прошла мимо него в гостиную и села на диван, поджав ноги. Дима зашёл следом, закрыл балконную дверь и сел в кресло напротив. — Голова не кружится? — спросил он, а голос его стал уже чуть спокойнее, хотя может мне так только показалось. — Нормально, — ответила я. Он наклонился вперёд, опёрся локтями о колени. Я смотрела на его руки — они висели между его коленями, расслабленные, но я знала, что это обманчивое расслабление. Он был напряжён, как струна. — Дима, — сказала я. — М? — Ты злишься? Он помолчал, провёл рукой по лицу: устало, тяжело, как человек, который не высыпался несколько суток. — Нет, — сказал он. — Не злюсь. Просто не понимаю иногда, чем ты думаешь. Хорошо, хотя бы слушаешься. Я опустила глаза. Посмотрела на свои колени, на джинсы, на которых всё ещё виднелись тёмные пятна моей крови, которая успела въесться в ткань, пока я ждала приема в больнице. — А если бы я не послушалась? — спросила я тихо. Он усмехнулся — коротко, беззвучно, одними уголками губ. — Послушалась бы. — Откуда ты знаешь? Он смотрел на меня несколько секунд. В его глазах было что-то такое, что я не могла описать — нежность? Боль? Ирония? Всё вместе, перемешанное, такое сильное, что у меня перехватило дыхание. — Потому что ты не дура, — сказал он. Я промолчала, и он, видимо, решил, что разговор окончен. Встал, прошёл к дивану, сел рядом, так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах геля для душа и шампуня, и что-то ещё, своё, такое родное, от чего у меня защипало в глазах. — Дай посмотрю, — сказал он тихо. Осторожно, почти невесомо, он отодвинул волосы с моего затылка. Я почувствовала его пальцы, они скользнули по краю повязки, не касаясь раны, просто проверяя, не промок ли бинт, не нужно ли его менять. Я замерла. Не дышала. Боялась, что если пошевелюсь, он уберёт руку. Его пальцы задержались на моей шее, там, где бился пульс. Он, наверное, чувствовал, как бешено колотилось моё сердце. Потому что когда он касался меня, я всегда теряла голову. — Заживёт, — сказал он, но сейчас в его голосе не было той недваней отстраненности. Было что-то тёплое, почти нежное. — Знаю, — ответила я шёпотом. Он не убирал руку. Просто сидел рядом и смотрел на меня, а я смотрела на него, в его уставшие глаза, в морщинки в уголках губ, которые я целовала сто раз, когда мы были только вдвоем. — Что? — спросил он, поймав мой задумчивый взгляд, и его голос стал совсем тихим, почти неслышным. Я подняла руку и коснулась его лица. Провела пальцами по щеке, по скуле, по губе, чуть приоткрытой, сухой, тёплой. Он не отстранился. Не проронил ни слова. Я просто смотрела в его глаза. В эти почти чёрные в полумраке комнаты зрачки, и чувствовала, как время замедлялось, как воздух становился густым и тяжёлым, как где-то глубоко внутри меня просыпалось что-то, что я так долго пыталась усыпить. Он наклонился ближе. Его дыхание коснулось моих губ — тёплое, частое, сбивчивое. Я закрыла глаза. Его губы остановились в миллиметре от моих. И ничего не произошло. — Ложись спать, — сказал он. Не отпуская моей шеи. Не отодвигаясь. — А ты? — спросила я, и мой голос был хриплым, незнакомым. — Я тоже пойду, — сказал он. Он убрал руку. Медленно, нехотя, и я почувствовала, как его пальцы скользнули по моей коже, прежде чем он отстранился полностью, как исчезло тепло его рук и как вернулась пустота, которая заполнила собой всё пространство. Он встал и поправил плед. — Все таблетки выпила? — Да. — Тогда спи. Он пошёл к выходу из гостиной, но остановился в дверях, не оборачиваясь. — Спокойной ночи, — сказала я, а голос мой дрожал. Он постоял секунду, потом кивнул. — Спокойной ночи, — ответил он и ушёл в спальню, прикрыв за собой дверь, но оставив небольшую щель.

***

Я лежала в темноте, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышал его через стену. Я не знала, сколько прошло времени — минута, час, вечность. В его спальне было тихо. Слишком тихо. Я не слышала ни скрипа кровати, ни его дыхания. Ничего. Может, он спал. Может, притворялся. Может, лежал и смотрел в потолок, как я, и думал о том, что сегодня произошло. Я не выдержала. Встала. Пошла на кухню, не включая свет. Не потому, что боялась разбудить Диму, а потому что не хотела, чтобы он знал, что я не сплю. На кухне было темно. Только полосы света от уличного фонаря, которые падали на пол, на стол, на стену. Я села на стул и обхватила колени руками. Дверь скрипнула. После чего Дима вошёл на кухню, остановился на пороге. Я слышала его дыхание, ровное, неглубокое. — Не спится? — спросил он, и голос его был тихим, почти беззвучным, как будто он боялся нарушить тишину. — Не спится, — ответила я, глядя в окно. Он подошёл к столу, сел напротив. В темноте я видела его лицо, уставшее, с тенями под глазами, с взлохмаченными волосами, которые он видимо взъерошил, когда лежал. Мы сидели молча. Я смотрела на его руки: они лежали на столе, близко, так близко, что я могла дотронуться, если бы протянула свою. Время шло. Глаза привыкли к темноте и теперь я смотрела, как двигался его кадык, когда он сглатывал, как напряглись скулы, когда он сжимал челюсть. Мы сидели молча несколько секунд. Я смотрела на его руки, лежащие на столе. На длинные пальцы, на знакомые вены, на то, как падает свет, делая его лицо резче, старше, красивее. Он всегда был красивым, но сейчас, в темноте, уставший и какой-то… настоящий, без защиты, без брони, он от этого он был невыносимо красивым. — Ты смотришь на меня, — сказал он. — Угу, — пробубнила я, не отводя глаз. — Почему? Я пожала плечами. — Потому что ты красивый, — не подумав выдала я. — А смотреть на красивого человека любому будет приятно. Он поднял бровь. — Это комплимент? — Нет, — я усмехнулась. — Это правда. Комплиментом было бы, если бы я сказала, что ты ещё и умный. Он покачал головой, но уголки его губ чуть дрогнули в легкую улыбку. — И на том спасибо, — сказал он. Мы замолчали. Но тишина уже не была колючей: в ней появилось что-то тёплое, почти уютное, будто мы оба на секунду забыли, кто мы друг другу, и просто сидели на кухне посреди ночи. — Ты хочешь что-то спросить, я же вижу — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Я опустила глаза. — Помнишь, я приходила к тебе? — спросила я, не поднимая головы. — В свой день рождение. Недавно. Он молчал. — Ты был не один, — продолжила я, и голос дрогнул. — Там была женщина. Он не ответил. Я ненавидела эту паузу. Ненавидела себя за то, что не могу промолчать. Ненавидела его за то, что он заставил меня это рассказать. — Вы?.. — я запнулась, сглотнула. — Вы вместе? Он моргнул. Посмотрел на меня, потом куда-то в сторону. — Мы? — переспросил он. — Да, — сказала я. — Вы с той девушкой вместе? Он помолчал. Потом покачал головой. — Нет, — сказал он. — Не вместе. Я выдохнула. Слишком шумно. Он заметил. — А что? — спросил он, и в его голосе появилась едва заметная усмешка. — Ты всё это время об этом думала? — Нет… — сказала я тихо, понимая, что это звучит не правдиво. — Может если только пару раз. — Зря, — сказал он. — Что зря? — Думала об этом, — а потом повторил. — Зря. И снова тишина. Но теперь другая. В ней появилось что-то, что не имело названия. Что-то, что висело между нами, требуя выхода. Я смотрела на его руки. Они лежали на столе. Близко. И так заманчиво, что я поддалась воле и протянула свою. Мои пальцы коснулись его запястья легко, почти невесомо. Он не убрал руку. Я провела по его ладони — медленно, чувствуя каждую линию, каждый шрам, каждую складку на коже. Его рука дрогнула, но он не отстранился. Я переплела свои пальцы с его. Он сжал ладонь, не сильно, но так, что мое дыхание сбилось. — Тася, — выдохнул он, и голос его был ниже обычного, почти хриплый. Я подняла глаза. Он смотрел на меня и в этом взгляде не было ни вопроса, ни сомнения, ни той отстранённости, которую он носил весь день. Там было что-то другое. Горячее. Опасное. Я не отвела глаз. Я встала, не отпуская его руки. Обогнула стол, подошла к нему. Он так и сидел, но теперь смотрел на меня снизу вверх, и я даже в темноте видела, как расширились его зрачки, как напряглись мышцы на плечах, как часто он дышал: рвано, прерывисто, не как обычно. Я встала между его коленями. Мои ноги касались его ног, я чувствовала его тепло через ткань домашних штанов, чувствовала, как напряжены его бёдра, как он сдерживался, как боролся с собой. Он не отодвинулся. Его свободная рука легла на мою талию. Он не притянул меня, но и не оттолкнул, просто приобнял. Пальцы были горячими, я чувствовала каждую фалангу, каждое движение, когда он чуть сжимал ткань моей рубашки, будто проверял, не исчезну ли я. Я положила ладонь ему на грудь. Сердце билось бешено — под моей рукой, через тонкую ткань футболки. Я чувствовала каждый удар, каждый толчок крови. Он был живой. Он был здесь. Он смотрел на меня так, будто я была чем-то, что он боялся спугнуть, и от этого взгляда у меня подкашивались колени. — Дима, — прошептала я. — М? — он не отводил взгляда. Он смотрел на меня, и я смотрела на него. Воздух между нами стал тяжёлым, почти жидким, и каждый вдох давался с трудом, потому что лёгкие отказывались работать, когда он был так близко. Я провела пальцами по его груди вверх. К шее. К кадыку, который дёрнулся, когда он сглотнул. Остановилась там, чувствуя, как бьётся пульс под моими пальцами — быстро, сильно, в такт моему собственному сердцу. Он не двигался. Я подняла руки выше, обхватила его лицо ладонями. Провела большими пальцами по скулам. Кожа была горячей, чуть шершавой от только появившейся щетины. Я чувствовала, как были напряжены его мышцы, как он замирал, боясь спугнуть этот момент. Он закрыл глаза. Я видела, как тяжело вздымалась грудь под моей ладонью, как часто и глубоко он дышал — так, будто ему не хватало воздуха, будто он задыхался от одного моего присутствия. — Тася, — снова повторил он моё имя, но это не было ни вопросом, ни ответом, а только предупреждением. — Не играй со мной, я ведь тоже человек. — он тяжело вздохнул. — Еще секунда и я забуду, что ты не моя. Это признание свело меня с умаЯ Я чувствовала его дыхание на своих губах. Тёплое, частое, сбивчивое. Он дышал ртом, чуть приоткрыв губы. Мне хватило бы одного движения, одного сантиметра, чтобы коснуться их. Я остановилась. Мы дышали друг другом. Я вдыхала его выдох, он — мой. И это было интимнее любого поцелуя. — Скажи, — прошептала я, касаясь губами уголка его губ: не целуя, почти не касаясь, просто чувствуя тепло его кожи на своих губах. — Если ты всё ещё любишь меня. Если считаешь, что у нас есть шанс. Скажи. И я больше никогда не уйду. Он открыл глаза. Он смотрел на меня, и его зрачки были такими расширенными, что глаза казались почти чёрными. В них была такая глубина, такое желание, такая страсть, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел так, будто хотел запомнить каждую чёрточку моего лица. — Тася, — сказал он, и его голос был хриплым и сорванным, почти чужим. — Ты просишь меня о том, что должна решить сама. Не я. Не кто-то другой. Ты. — Я знаю, — прошептала я, чувствуя, как мои губы дрожали, как дрожало всё моё тело от напряжения, от близости, от невозможности сделать этот последний шаг. — Но я хочу услышать это от тебя. Он поднял руку и взял меня за подбородок. Пальцы были чуть прохладными, но я чувствовала, как они горели. Он провёл большим пальцем по моей нижней губе. Медленно. Один раз, потом второй, потом третий. Туда и обратно. Изучал её форму. Её мягкость. Её тепло. Я замерла. Не дышала. Каждое его прикосновение отзывалось во мне где-то глубоко, где-то там, где я прятала всё, что боялась чувствовать. — Ты сводишь меня с ума, — сказал он, и это было так тихо, так глубоко, что я едва расслышала. Его рука скользнула с моего подбородка на затылок. Он запустил пальцы в мои волосы, не касаясь повязки, притянул меня ближе, но не поцеловал. Остановился в миллиметре. Я почти чувствовала его губы на своих, они были так близко, что могла представить их вкус. Он провёл ладонью вниз по моему затылку, по шее, по позвоночнику. Медленно. Проходясь по каждому позвонку через тонкую ткань рубашки. — Сними ты уже его чертову рубашку, — резко приказал он, сжимая ткань в руках. — Что? — не поняла я. — Рубашку, — он посмотрел на неё, на мои плечи, на воротник, который был великоват, на пуговицы, которые я застегнула утром. — Сними его рубашку. Сними, Тася. Я посмотрела на него. В его глазах была такая ревность, такое желание, такая невозможная, дикая страсть, что у меня перехватило дыхание. Я медленно подняла руки к вороту, взялась за край его рубашки, которая была на мне. Дима смотрел, не отводя взгляда. Я потянула ткань вверх. Сначала показались плечи, потом ключицы, потом рёбра. Он провёл пальцами по моей коже, когда ткань поднялась выше, и я вздрогнула от его прикосновения. Я стянула рубашку через голову и бросила её на пол. Осталась только в белье. И в его взгляде. Горячем, тяжёлом, который прошёлся по моим плечам, по груди, по животу. Я чувствовала себя обнажённой, хотя на мне ещё была одежда. Мои пальцы вцепились в его плечи. Он сжал мою талию свободной рукой. Сильно. Так, что я почувствовала каждый его палец. Не больно, но так, что невозможно было не понять: он держит себя из последних сил. Мы дышали друг в друга. Его нос касался моего носа. Его губы были так близко, что я чувствовала их тепло, чувствовала, как он хочет меня поцеловать, как он боролся с этим желанием, как проигрывал эту борьбу, секунда за секундой. Его рука скользнула ниже — по талии, по бедру, остановилась на внутренней части бедра. Я почувствовала, как низ живота сжался от этого прикосновения. Он водил пальцами туда обратно, медленно, дразняще, и я понимала, что всё внутри меня плавилось. Я провела пальцами по его груди, по ключицам, по шее. Остановилась там, где бился его пульс. Я прижала ладонь к его шее, чувствуя, как он сглатывал, как движение его рук отзывалось у меня где-то глубоко в животе. Он провёл большим пальцем по моей скуле, потом по нижней губе, потом опустил руку на мою шею. Не сжимал. Просто держал. Изучал. Я запустила пальцы в его волосы. Они были мягкими, пахли постелью и шампунем. Я сжала их, притягивая его ближе, хотя ближе уже было некуда. Его лоб коснулся моего лба. Его нос коснулся моего носа. Его губы замерли в миллиметре от моих. — Дима, — прошептала я ему в губы. — Пожалуйста. Он замер. Всё его тело превратилось в камень. Он перестал дышать, я чувствовала это — его грудь не двигалась под моей рукой, его сердце не билось, замерло на мгновение. Но вместо поцелуя он провёл рукой по моей спине. Сверху вниз, по позвоночнику, до поясницы. Потом обратно. Ещё раз. Его пальцы сжимали кожу, будто он пытался удержать меня и одновременно боялся отпустить. Мы остались так. Дышали друг другом. Касались. Чувствовали. Не целуясь. Я положила ладонь ему на грудь. Сердце колотилось бешено, я чувствовала каждый удар. Он положил свою ладонь поверх моей, сжал пальцы, переплёл их с моими. — Дима, — снова прошептала я. Он открыл глаза. Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая страсть и такое невозможное желание, что у меня сердце разорвалось на куски. — Нет, — неожиданно сказал он, а его голос был хриплым и сорванным, почти беззвучным. — Не надо. Не сейчас. — Почему? — прошептала я, чувствуя, как дрожали мои губы, как дрожало всё моё тело от напряжения, от желания, от невозможности. Он провёл большим пальцем по моей скуле. Медленно. Невесомо. Я закрыла глаза. — Потому что если мы сделаем это сейчас, — сказал он, а каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их через боль, — ты никогда не поймёшь, сама ты этого хочешь или просто убегаешь от проблем. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было сомнений. Была только правда, которую я не хотела слышать. — Я не хочу быть для тебя спасательным кругом, Тася, — продолжил он, глядя мне в глаза. — Или временной возможностью избежать реальность. — Ты не… — начала я. — Я знаю, — перебил он. — Но ты должна это понять сама. Ты должна понять это, после того как разберешься с проблемами, а не убежишь от них. — А если я сама не пойму? — спросила я. Он поднял глаза. — Тогда, наверное, мы не заслужили друг друга, — сказал он.