42

Феликс устало ступает по заснеженной мостовой и незаметно для самого себя улыбается. Сегодня они с Чанбином защитили свой проект на высший балл, свинцовое небо над головой в кои-то веки не давит, а в теле присутствует приятная тяжесть после занятий танцами. Феликс все-таки записался через неделю после интервью с Хенджином — и даже не сказал никому; хоть преподаватель его и хвалит, парень все равно дико стесняется и абсолютно уверен, что получается у него не очень. Но танцы приносят удовольствие и выбрасывают из головы ненужные мысли, поэтому Ликс не бросает. Феликс поднимает голову к небу и завороженно смотрит на крупные хлопья снега, что медленно кружат в воздухе. Морозный воздух разбавляет многолетнюю смолу в легких, но Феликсу на удивление не холодно: то ли от того, что ветра нет, то ли греет стащенная у Чанбина толстовка. В наушниках играет «Winter falls» — последняя песня Хана, — вокруг снуют коченеющие прохожие, а меж глубоких облаков проглядывает темно-синее небо с редкими огоньками звезд. Изо рта вырывается облачко пара. И в этом горячем полупрозрачном сгустке словно концентрируется Великое Ничто, дающее начало всему. Феликс останавливается. Снежная телеграмма медленно тает в подставленной ладони. Мир поставлен на паузу, а в груди разрастается необъяснимое чувство, что вырывается облачками горячего воздуха через потрескавшиеся губы. Оно обволакивает белоснежные бусины рядом и россыпи небесных веснушек вдали. Оно нашептывает парню, что все его проблемы ничтожны, ведь он лишь один из множества сгустков молекул в бескрайней, беспорядочной вселенной. Оно объясняет Феликсу, что здесь и сейчас он и есть эта вселенная с ее пустотой и сверхновыми. «Про это говорил тогда Чанбин?» — мелькает мысль, и Феликс тянется к телефону, чтобы поделиться со своим парнем этим моментом. Но не успевает он открыть чат, как на экране высвечивается входящий звонок. Чонин. — Да? — Ликси… — парень на том конце провода рыдает, с трудом выговаривая слова. — Ликси, Донхек у-умер. Поставленная на паузу личная реальность Феликса рассыпается мелкими осколками. — Ты где? — быстро говорит он. — Я приеду. — Д-дома, — выдавливает Чонин и заходится в каком-то болезненно-тихом вое. Феликс сбрасывает звонок, на миг останавливается, перестраивая в голове маршрут и срывается на бег. Крошево мира хрустит под потертыми кроссовками, в немом крике распахнуты двери вариаций событий, а в голове испуганным колибри бьется одна-единственная мысль: «Черт его знает, это этот нежный ребенок может натворить, оставшись совсем один». Феликс знал, каково это — терять кого-то родного. Феликс знал, что за этим следует. И не хотел, чтобы Чонин превращался в него самого. Чонин не открывал целую вечность. Возможно, даже, минуту. Ликс за это время успел вообразить кровавые реки из вскрытых вен и петлю из простыни. Но дверь отворяется и Чонин отходит, пропуская запыхавшегося парня. Лицо бледное как мел, опухшее. Тонкие пальцы с силой впиваются в тощие плечи, босые пятки нервно переступают по полу. — Ликс, — шмыгает Ян и надрывно сглатывает, — прости. Я не должен был тебе звонить. Просто… как-то так вышло, я и сам не знаю. Со мной все будет в порядке, правда. Я справлюсь. — Конечно, справишься, — уверенно кивает Феликс, сбрасывая верхнюю одежду и обувь. — Но придется тебе, Нини, держать меня за ручку, потому что, боюсь, я не справлюсь. Я парень отбитый, ты знаешь. Чуть что — сразу режусь. — Ликси.. — шепчет Чонин. Вновь шмыгает и порывисто обхватывает парня руками, заходясь в рыданиях. Сжимает со всей силы, что Феликсу становится трудно дышать, но он лишь похлопывает Чонина по спине и осторожно ведет в комнату. Там усаживает его на диван и молча поглаживает по голове, тихонько баюкая в своих руках. Даже если бы он мог что-то сказать в этой ситуации, его бы все равно не услышали. Поэтому остается только дождаться, когда слезы иссякнут, а после позаботиться о парне, ведь вместе со слезами уйдут всякие силы. Феликс знает. Феликс проходил. Время остановилось. Или нет — никто из них не смотрел на часы. Но в какой-то момент Чонин затих, лишь изредка шмыгая носом. Феликс аккуратно его отстраняет от себя и заглядывает в глаза — стеклянные, безжизненные. Феликс со вздохом облокачивает его на спинку дивана (парень даже не сопротивляется) и идет на кухню. Там в аптечке, возможно, лежит снотворное, которое когда-то, словно целую жизнь назад, Чонин давал Феликсу, когда его так же крыло. «Вот, забавно, — размышляет Ликс, роясь в таблетках, — когда я встречался с Чонином, у меня то и дело сносило крышу, а с Чанбином такого еще не бывало». Возможно, пойди все же Феликс к психотерапевту, тот бы ему поведал про треугольник Карпмана, жертву, спасателя и абьюзера, про замкнутый круг и другие психологические штуки, но Феликс не ходил и заумных речей не слушал. И все же парень смог самостоятельно сделать вывод, что Чонин позволял ему страдать, в то время как Чанбин четко обозначил с самого начала: я люблю и принимаю тебя со всеми твоими бедами с башкой, но решать твои проблемы не намерен, потому что за тебя их никто и не решит. Феликс капает снотворное в стакан с водой и в который раз замечает эту разницу: Чонин перевязывал его порезы, уговаривал его поесть, гладил по пустой голове, разговаривал о его проблемах, безуспешно пытался направить на путь истинный; а Чанбин просто находится рядом. Молчит, но не дает плохим мыслям захватить сознание. Любит и ждет такой же любви, не требуя никаких изменений. Феликс направляется обратно в гостиную (которая по совместительству является спальней Чонина в их с братом двушке) и внезапно осознает: с Чанбином он свободен. Здесь и сейчас, в этой квартире, рядом с Чонином, Ликс словно возвращается в прошлое и от этого прошлого ему слегка некомфортно. Чонин никогда не был плохим, он искренне хотел помочь, но все же душил своей заботой. — Чонин-а, выпей, — протягивает ему Ликс стакан. Ноль реакции. Вторая попытка: — Нини... Ян все также продолжает сидеть, бессмысленно глядя в пространство и изредка моргая опухшими веками. Феликс вздыхает. На волне забредших в голову мыслей не очень хочется так его называть, но… — Лисенок. Чонин вздрагивает от ласкового прозвища, которым Ликс его когда-то звал, и переводит взгляд на парня. — А? — Выпей, говорю, тебе надо поспать. — Но я не хочу спать, — равнодушно пожимает плечами. — Ни я, ни лекарство твоего мнения не спрашиваем. Пей! И с силой впихивает стакан ему в руки, мысленно молясь всем богам, чтобы за время, прошедшее с их расставания, этот нежный парень не отрастил клыки. Потому что сам Феликс на такой тон сто процентов бы взбрыкнул и принципиально не принимал бы больше ничего съестного из рук этого человека. Еще и воду бы пил только из-под крана, либо из закрытых бутылок. Но Чонин покорно выпивает, Ликс укладывает его на диван и накрывает пледом. Следит, как заплаканные глаза устало закрываются, и тихонько выходит на балкон, доставая сигареты. Чонин не курит, но пепельница для курящих друзей всегда стояла на балконе. Телефон вибрирует. Changbin Ликс, не хочешь к нам? *фото* Феликс смотрит на селфи Чанбина, Бан Чана и Джисона в каком-то баре, смутно напоминающем тот, где он впервые увидел их выступление, и испуганно лезет в заметки. Если он случайно забыл про концерт 3racha, то эта Святая Троица, со всеми членами которой он в последнее время как-то даже подозрительно для самого себя сдружился, ему плешь проест. Феликс выдыхает: нет, парни просто решили устроить тусич.

Felix Извини, занят Но я в твоей худи, можно считать, что мы почти обнимаемся *фото*

Changbin Милашка Ты там не дома, чтоль?

Felix Нет Я у Чонина

Changbin Мне пора начинать ревновать?

Felix Не пора 😂 И вообще, я сегодня пришел к выводу, что безумно тебя люблю

Changbin А до этого? Любил, но чуть поменьше? 😂😂

Felix Я сам себя загнал в ловушку, да?

Changbin Да хд

Felix Бля (

Changbin Ахахаха, я тоже люблю тебя, Ликси

Felix ❤

Феликс улыбается в экран и чувствует, как теплеет в груди. Феликс смотрит на Чонина через залапанное стекло, а на маленькое солнце внутри медленно планирует громадный булыжник с острыми краями. Парень хотел бы сейчас оказаться вместе с 3racha: выпить с компанейским Бан Чаном, послушать шуточки гиперактивного Хана, ощутить горячие руки Чанбина на своей талии. Он хотел бы не знать о смерти Донхека, хотел бы жить как жил в последнее время: играть с Ёнбоком, обниматься с Бини, ходить на танцы, слушать колкие шуточки Минхо. И ничто ему не мешает сейчас уйти, кроме… Человечности? Кажется, так говорил Чанбин? Шрамы Феликса сплелись рунической вязью татуировок, на пустоту в груди то и дело набрасываются лоскутные покрывала. Стены этой квартиры давят, но в то же время парень не хочет, чтобы Чонин повторил его путь. Ликс тушит окурок и на цыпочках проходит на кухню. И сам не замечает, как засыпает, положив голову на сложенные руки.