42

Феликс выходит на улицу и жмурится от яркого солнца, резанувшего по глазам. В телефоне куча пропущенных от матери, Чанбина и, почему-то, хозяйки квартиры. Немного подумав, первым делом перезванивает последней. — А, Феликс, — радостно здоровается старушка. — Мальчик мой, я тебе звонила, чтобы сказать, что тебе нужно съехать в течение трех дней! — Что?! — от такого заявления Ликс давится сигаретным дымом и пару секунд надсадно кашляет. — Почему? Срок аренды еще не истек, у нас договор! — А нужно было читать то, что написано мелким шрифтом! Моя дочь возвращается из США, и ей негде жить. В договоре это прописано. Также как и то, что в данном случае я не обязана платить неустойку. Все, Феликс, за ключами заеду через три дня, а сейчас у меня много дел, я побежала. До свидания. — Вот стерва старая, — растерянно попрощался Феликс, смотря на журнал вызовов. Телефон снова вибрирует. Не глянув толком на контакт, парень снимает трубку: — Да? — ФЕЛИКС! — мать. — ТЫ СОВСЕМ ОБОРЗЕЛ НЕ ОТВЕЧАТЬ НА МОИ ЗВОНКИ УЖЕ НЕДЕЛЮ?! — парень морщится и убавляет звук до минимума, чтобы не оглохнуть от воплей этой женщины. Даже отвык от них как-то. — Я ТУТ ПОМРУ, А ТЕБЕ ПОФИГ БУДЕТ! — Иронично, — спокойно хмыкает Ликс, оглядываясь на здание. — Я как раз рядом с траурным комплексом нахожусь. — ЧТО ТЫ ТАМ ДЕЛАЕШЬ?! — в голосе матери слышатся истеричные повзвизгивания. — Я умер, и это мои похороны. — ТЕБЕ НЕ СТЫДНО НАД МАТЕРЬЮ ИЗДЕВАТЬСЯ?! НИ СТЫДА НЕ СОВЕСТИ!! Феликс убирает телефон от уха, меланхолично выпускает вверх струйку ментолового дыма и равнодушно сбрасывает вызов. Он действительно отвык от бесконечных воплей матери и привыкать к ним заново не имеет никакого желания. Тем более, сейчас есть проблемы поважнее. Настроению, казалось, падать уже некуда, но внезапно перед ним разверзлась еще одна пропасть. Ликс щелкает зажигалкой и набирает Чанбина. — Алло? — Привет, Бини. — У тебя усталый голос, — несмотря на заботливую фразу, в голосе самого Чанбина чувствуется напряжение. — Да? Возможно. Знаешь, навалилось всякое. — Ликс.. — М? — Ты сейчас с Чонином? — Конкретно сейчас нет, — теперь и Феликс напрягается. — Но он недалеко. А что? — Я узнал про его брата. — О... — что сказать, слухи в их городе распространяются быстрее пожара. — Что ж, теперь ты понимаешь, почему я вчера был не дома. — Понимаю… — из напряжения между ними можно сплести макраме. — Не понимаю другого: почему ты мне ничего не сказал? Феликс шумно выдыхает и срывается. — Не сказал про что? Про смерть Донхека? Так это личное дело Чонина, к тому же я не хотел лишний раз при нем это упоминать! Или я тебе не сказал, где я и с кем?! Так я говорил! — А теперь посмотри, пожалуйста, на ситуацию с моей стороны, — хотя тон Чанбина остается спокойным, он тоже слегка повышает голос. — Вчера ты мне говоришь, что ты у своего бывшего, а сегодня я добрых пять минут целуюсь с закрытой дверью твоей квартиры. И трубку весь день не берешь. Я, дурак, хотел сюрприз сделать, провести с тобой день, а вместо этого хожу и вопрошаю у Ёнбока: «как думаешь, твой второй папочка мне изменяет?», «а он там жив вообще?». — Ебать, ты меня сейчас вынуждаешь оправдываться?! — перебивает его Феликс. — Блять, нет, Ликс! Я тебе просто честно словами через рот говорю о том, что мне неприятна вся эта ситуация, чтобы в будущем между нами не было каких-нибудь ебучих недомолвок. — Вот, блять, и продолжай это все словами через рот говорить Ёнбоку! — психует парень и бросает трубку. Пятьдесят граммов злости на старуху, пятьдесят граммов застарелой обиды на мать, пятьдесят граммов раздражения на Чанбина и на свой откровенно детский поступок с бросанием трубки, сто граммов ощущения смертности бытия. Украсить веточкой депрессии и пронизывающего холода. Взболтать, но не смешивать. Какой-то хуевый коктейль подала ему засранка-жизнь. Феликс докуривает сигарету и тушит бычок об урну. Яркие искры разлетаются во все стороны и тут же гаснут. Телефон снова вибрирует. На экране блокировки поверх фотографии милого котика висит уведомление: «42». Пару секунд Ликс тупо моргает, глядя на экран. В суете последних недель он как-то позабыл о данном самому себе обещании. Эти недели были наполнены если не счастьем, то каким-то подобием радости. Комфорт и тепло рядом с Чанбином, веселье в играх с Ёнбоком, чувство удовлетворения и наполненности от занятия танцами. Да он, черт возьми, даже какие-то взгляды на жизнь пересмотрел! Феликс вновь оглядывается на вход в здание и заходится в истеричном, каком-то сумасшедшем хохоте. И куда это все привело? На похороны. Жизнь сделала очередную мертвую петлю и наглядно показала, что все твои жалкие трепыхания всегда будут приводить к одной и той же точке. И эту точку необходимо, наконец, поставить.

***

Когда мир вокруг ловит крик на вдохе и выпускает тишину на выдохе, когда разум тонет в чернильной хаотичности безумия, когда в Ящик Пандоры пускают отравляющий газ, парапет на крыше многоэтажки кажется последним оплотом стабильности. Ощущать себя одиноким в пустоте, пустым в одиночестве… Это так избито. Держаться за сигарету полумертвым разумом — пошло. Шмыгать замершим носом и рассматривать искорки слез на собственных ресницах — чересчур театрально. Согревать ментоловым дымом едва теплящийся огонек надежды — бесполезно. А декабрь, словно в насмешку, вонзает в спину ледяные стрелы. Ликс безмятежно болтает ногами и смотрит в ночное небо. Говорят, на пороге смерти вся жизнь проносится перед глазами, но перед глазами Феликса лишь звезды. Они тонут в чернильно-синем бархате небес и кричат о помощи. Их крик бесплоден — многие из них давно мертвы. Это ебано-пафосное «вся жизнь перед глазами пролетает» схлопнулось до глупого «списка продуктов»: позволил Чонину себя выгнать, вернул Минхо костюм, подчистил историю браузера и удалил Инстаграмм, в котором и так практически не было фотографий. Письмо, разве что, прощальное не написал. Обычно же пишут? Прощальное слово. Завещание. «Простите». «В моей смерти прошу винить Клаву К». Но что оставлять ему, кроме горстки лет прожитой боли и зажигалки, сжимаемой в руке? А ветер так и норовит выдернуть из озябших пальцев тонкую сигарету. Под ногами пропасть, впереди — свобода. Феликс обречен на смерть, на амнистию от жизни. На освобождение от панических атак и шрамов от острых ножниц, от мутного болота вместо души и связки тяжелых камней на сердце. Феликс — не Мастер, но тоже заслужил этот покой: больше не будет боли от смерти отца, возведенной в абсолют. Острые клыки ненависти к себе, что давно поселились на ребрах гнилым дыханием, наконец, разожмут свой цепкий хват. Ядовитые капли бесконечной обиды на мать будут съедать пустоту, в которую превратится парень. Бессмысленность существования перестанет терзать его мысли. Наполняясь дымом, вглядывается в темноту. Слезы выходят на авансцену, пытаясь скрыть мертвые звезды, отчаянно имитирующие жизнь. В них проплывают лики знакомых, канонады их голосов. И тошнотворное одиночество, что ножом разрывает мысли. Феликс кидает бычок прямо в пропасть и завороженно смотрит, как гаснет в полете яркий огонек — смерть поистине бесподобна в ее бесконечном падении. А внизу фонари, машины, чувства. В окнах напротив — калейдоскопы человеческих жизней. Феликс рассматривает их, бегая от рамы к раме. Там кто-то танцует под сизый кашель, ловит сачком смешки, вынимает из ножен слова. За много километров отсюда в одном из таких окон находится Минхо. Интересно, брат тоже сейчас смотрит на звезды? Скорее всего, нет. Скорее всего, он сидит дома в обнимку с Джисоном и пьет кофе под аккомпанемент кошачьего мурчания. Где-то в таком же окне остались глаза, вглядывающиеся в темноту. Самые родные глаза на свете. Сердце предательски пропускает еще один удар. Чанбин. Улыбка трогает губы, стоит вспомнить этого потрясающего парня. Феликс никогда не верил в судьбу, но, кажется, их свела именно эта стерва. Сталкивала их лбами раз за разом, пока однажды не столкнула сердцами. Чанбин — самый ценный подарок в его проклятой жизни. Его комфорт. Его дом. В голову тотчас начинают лезть мысли о том, что с ним будет, когда он увидит тело. А увидит ли? С такой высоты от Ликса вряд ли что-то останется, что можно опознать. Кровавое месиво на холодном бетоне — это все, чем он должен стать. Его цель. Его суть. Но откуда сейчас эта блядская тень сомнения? У каждого следствия есть определенная причина. Логическая цепочка обстоятельств не даст обмануться: пути назад нет. Но почему-то сейчас как никогда до этого хочется жить. Хочется нагнуть эту суку-жизнь, схватиться за чью-то теплую ладонь и бежать в испуганное молчание космоса. Слезы на щеках — царапины, по которым низвергается кипяток. Свет упрямых, давно погасших звезд, преодолевая года, впивается в зрачки. Осталось только оттолкнуться. Руки инстинктивно обхватывают плечи, замершие пальцы не ощущают холодного материала куртки. Тело словно одеревенело. Ленивые до этого мысли мечутся в агонии. Последний шаг. Но в какую сторону? Нарушить данное самому себе слово легко: он делал это уже столько раз, что и не сосчитать. Безвольная тряпка. Слабак, неспособный сдержать обещание. Он откладывал суицид много раз, и каждый раз ничего не менялось. Уйти можно, сбежать — никогда. Феликс сидит не на крыше — он застрял на распутье миров. Цели? Мечты? Желания? Всего этого не было в его жизни. Смерть? Освобождение? Долгожданная пустота? И отсутствие его — маленького теплого комочка в груди. Родного. Любимого. Чанбина. Перекресток. Холодный парапет. Усиливающийся промозглый ветер. Безграничное тоскливое отчаяние. Бессильные слезы, что градом катятся по щекам. Феликс не видит выхода. Нет, не так. Он не видит жизнеспособного выхода. Шаг — и он потеряет все. Шаг — и он вернется в бессмысленность. Непослушные замершие пальцы из последних сил нажимают на знакомый контакт в телефоне. — Да? — Чанбин… — голос срывается, слова больше похожи на карканье вороны, чем на человеческую речь. — Помоги… Телефон выпадает из онемевшей ладони и разбивается вдребезги сорок два этажа спустя.