Promise

      Так невозможно не оступиться, Не избежать высоты. Нам еще можно остановиться, Есть еще шаг до черты.

***

      Тихий стук в дверь прерывает размышления Аято о прошедшем дне: он только недавно лёг в кровать, но сон всё не шёл. Какие-то бешеные деньки. Слишком много работы накопилось за последние дни. Трикомиссия так сильно переживает о том, что переговоры с Божественной Жрицей острова Ватацуми пройдут плохо, что устроили целый переполох. И правда, после отмены указа об Охоте на Глаза Бога возникла необходимость в дипломатических отношениях с островом, который сотни лет существовал почти обособленно.       И шёл уже третий день переговоров. Это ужасно выматывало.       А за дверью была она. Аято знал, что раздастся стук ещё до того, как он произошёл. Пусть и ходила она бесшумно, но шелест хаори, накинутого на хрупкие плечи поверх ночной рубашки… Точнее, она ходила так несколько дней, нерешительно стоя у двери несколько минут, а потом уходила, но сегодня решила поговорить. Что же, это было хорошо. У Аято складывалось впечатление, что Кокоми его избегает: она почти всегда была в обществе Горо, на вопросы отвечала очень скомкано и, если был шанс остаться наедине, спешно удалялась несмотря на то, что раньше не упустила бы этой возможности. — Входите, Госпожа Кокоми, — тихо произносит мужчина и сдвигается на левую половину кровати.       Странно всё это было. Очень странно, но тем не менее. Аято дал ей то время, которое было нужно, чтобы всё обдумать и прийти к нему. Он ведь был терпеливым. И сейчас дверь открывается и закрывается, впуская ночную гостью.       Босые ноги бесшумно ступают по дереву. Кокоми присаживается на край кровати, глядя на мужчину. Она ведь знала, что Аято не спит. Знала, что и он знает, что она была за дверью. Но почему-то чувствует себя совершенно смущённо и обескураженно, когда оказывается в его спальне. Неловко и стыдно. — Мне тоже не спится, — Аято выдыхает и улыбается, приглашая прилечь рядом широким жестом. — Расскажите, что Вас тревожит, Госпожа.       Жрица глубоко вздыхает и опускается на подушки рядом с ним. Наощупь находит его ладонь, сплетая пальцы вместе. Так было спокойнее. — Комиссия Тенрё хочет ограничить автономию Ватацуми, сделав остров зависимым в экономическом плане, они хотят контролировать поставки морепродуктов и… — Кокоми начинает жаловаться, гладя в потолок. Её много вещей тревожило в последние дни. И Аято был единственным, с кем она могла поделиться этим. Он всегда мог понять Кокоми. И она его тоже понимала. И говорить начинает она с незначительного — почти незначительного, того, что Аято знает и так.       Это ведь именно Аято настоял на том, чтобы делегация Ватацуми остановилась в имении. Наверное, на это была причина, кроме безопасности, но так или иначе. Она здесь, Горо и несколько солдат — в других комнатах. И всё это время длительные переговоры не приводят ни к чему. Были приняты некоторые соглашения, но они были не настолько значительны, как нужда разобраться с экономическим блоком. — Я прекрасно понимаю Ваши чувства, — Аято сжимает маленькую ладошку и переворачивается на бок, чтобы посмотреть на её лицо. — И разделяю их. Для Трикомиссии лучше ограничить автономию острова, чтобы сделать его подконтрольным ей, но… Очень много времени остров жил обособлено от остальной Инадзумы, у Ватацуми есть своя собственная инфраструктура, система образования, органы местного самоуправления… Наверное, единственное, чего нет на Ватацуми — плодородной почвы, иначе вам не нужно было ничего больше. Свой Бог, свой мир…       Он проводит ладонью по волосам Кокоми и улыбается, когда она ластится, прижимаясь щекой. Она слушает, не перебивая. Не имела такой привычки. — Но мы должны учитывать интересы каждой стороны и сделать всё возможное, чтобы обойтись без войн и разрушений. Мне понятны мотивы и одной, и другой стороны, поэтому утром я постараюсь донести это до остальных. И всё будет хорошо. Ваш остров останется Вашим, Госпожа Кокоми. Сделаю всё возможное.       У Аято мягкий голос. Кокоми любила его слушать, всегда вслушивалась в интонации. Особенно, когда он читал вслух. И сейчас, когда мужчина сказал всё это — просто проговорил всё то, что она уже знала, стало спокойнее. Да, ей не о чем переживать. И, наверное, стоит вернуться обратно к себе. Кокоми кажется, что она совершенно не готова к тому, чтобы обсуждать собственное поведение. Даже встаёт, чтобы покинуть спальню. — Почему в прошлую ночь Вы не зашли?       А Аято так не думал. Его вопрос обескураживает. Она оборачивается, садится обратно, глядя куда-то на свои руки. — Я не хотела, чтобы Вы видели мои слёзы, — честно ответила Кокоми, глядя на лицо Аято в полумраке. — Я чувствовала себя уставшей все эти дни. Переговоры ужасно выматывали и мне казалось, что если я приду, то должна что-либо говорить, поэтому оставалась в покоях. А вчера вечером расплакалась перед тем, как прийти. И не смогла показаться Вам в неподобающем виде. Что Вы подумали бы обо мне… — Госпожа… — Вы ведь знаете, с каким трепетом я отношусь к острову. Да, я не хотела, совершенно не хотела становиться Божественной Жрицей, но сейчас им нужен сильный лидер, а не маленькая напуганная девочка, которая плачет ночами, а рядом сидят её печали, — Кокоми говорит быстро и достаточно негромко. И не смотрит в глаза. — Не хотела, чтобы вы думали, что я слабая или недостойная Вас или своего титула. Я… сама это знаю.       Аято шумно выдохнул и, сев на постели, притянул её к себе, прижимая к груди. Он не сказал бы, что их отношения всегда были простыми, но так или иначе, мужчина никогда не думал плохо о Божественной Жрице. Она всегда была словно сотканной из лунного света, такой хрупкой, но сильной. Сильной духом, сильнее многих, кого Аято знал. И, когда она допустила мысль о том, что проявление эмоций могло бы заставить его изменить своё мнение, он почувствовал себя обескураженным. Ещё и от всех этих слов. — Никогда не думайте, что Ваши слёзы — что-то плохое или стыдное. Я готов принять Вас любой. Для меня нет ничего «неподобающего», когда это касалось бы именно Вас. Слышите? И Вы всегда, всегда будете достойны. И своего титула, и меня. — Аято… — Она громко всхлипывает, содрогаясь от рыданий в его руках. Его слова всегда были слишком точными. И сейчас Кокоми почувствовала себя настолько уязвимой и беззащитной, что от чувств избытка вновь заплакала, прижимаясь к его груди.       Стыдно было. И за то, что она не может сдержать слёз, и за то, что думала, что мужчина её не примет такой, а также за то, что она не приходила, всячески избегая Аято. От собственной слабости, глупости, страха быть непонятой.       В объятиях Аято было ощущение, что Кокоми защищена от всего мира. Тепло и комфортно, а ещё он всегда знал, как её успокоить, какие слова сказать. Действительно, она такая глупая, что три дня от него бегала вместо того, чтобы поговорить. — Я люблю Вас, Господин Аято, — она чуть отстраняется, поднимает голову, чтобы посмотреть в его глаза. Как могла Кокоми вообще такое подумать? Это она сама думала плохо об Аято, раз смела приписать ему такие мысли. — Простите меня. — А я… Я Вас люблю больше, — мужчина тихо смеётся и коротко целует Кокоми в губы. — Только если пообещаете больше так не думать обо мне. И приходить в любом состоянии. — Обещаю.