Promise

В самый холодный год Лоза принесет плоды. От радости до беды — Кольцо на твоей руке.

***

— Вы спите с моим братом.       Первое, что услышала Кокоми, когда вышла из спальни Аято, когда за окном едва начало светать. Он ещё спал. Но Аяка, очевидно, нет. Но в её голосе не было ни осуждения, ни чего-то ещё. Хотя такое резкое высказывание заставило Кокоми смутиться и густо покраснеть. — Отрицать бессмысленно, Госпожа Кокоми. Идёмте, — девушка пошла в сторону сада и жрице ничего не оставалось, кроме как пойти следом за ней, как была — босиком, лишь запахнув хаори.       Они вышли в сад через один из выходов. Здесь было очень хорошо. В имении Камисато всегда было хорошо.       Солнце ещё не встало. В саду царил сумрак и прохлада, стелющаяся туманом над небольшим прудиком, к которому они подошли. Кокоми смотрела на тёмную гладь воды, совершенно не представляя, чего Аяка пытается добиться этим тайным разговором. Скорее всего, это будет об Аято — иначе и не может быть. И что она скажет? Кокоми предполагала, что что-нибудь о том, чего нельзя было делать в отношении него. Это или глубокая ревность, или искреннее сопереживание. Ставила Кокоми на второе. — Вы правда его любите, Госпожа? — Аяка обернулась. На её красивом лице не было ни тени улыбки. Она была очень серьёзна, но в поведении всё равно отражалась целая гамма различных эмоций. Они с братом были такими разными, удивительно. Аято легко скрывал свои эмоции, в отличие от сестры. — Больше всех на свете, — тихо ответила Кокоми. — Послушайте, я должна знать… Аято — мой единственный родной человек и, если вы просто играете с ним, пытаетесь получить более выгодное положение. Если получить его сердце — часть стратегии, то прекратите это. Все эти игры, интриги, всё это… Ему это не нужно, Госпожа Кокоми. Вы ведь должны знать, сколько нужно сил на то, чтобы сохранить титул. У Аято невероятно много забот, связанных не только с кланом, но ещё и с Трикомиссией. Почти ни минуты свободного времени… — Аяка смотрела на лицо Божественной Жрицы с лёгким прищуром. Она очень беспокоилась за своего брата. Когда дело касалось его, то все тайные методики казались ненужными. Аяка била точно в цель. В данном случае — говорила в лоб. — Аято Вас любит. Я это знаю. Я вижу ваши лиловые конверты и то, как Аято бережно их складывает в шкатулку. — Что вы хотите от меня услышать, Госпожа? — Кокоми озадаченно хмурится. — Я хотела предупредить: не играйте с чувствами Аято. Если это всё фарс: ваши ночные свидания, письма, то уходите — исчезнете из его жизни, пока ничего не случилось. Если вы разобьёте ему сердце…       Аяка поджимает губы. Она не знала, что именно случится. Ей не хотелось бы, чтобы это случилось. А месть — это низко для Аяки. — Я беременна, — тихо говорит Кокоми, не давая Аяке закончить. — Он не знает. — Ах…       Девушка растерянно смотрела на жрицу. Аяка не ожидала подобного. Она моргает несколько раз. Это правда? Почему же тогда Кокоми рассказала ей? Ещё и брат ничего не знает. Какие-то обескураживающие новости, а солнце ещё не встало. — И я никогда не думала о том, чтобы получить выгоду от этих отношений. Если вы считаете меня расчётливой и меркантильной только потому, в какой ситуации оказался мой остров, то подумайте об этом ещё раз, Госпожа Аяка. Ваш брат для меня никогда не был средством или способом получения желаемого, — Кокоми кладёт ладонь на свой живот и устало выдыхает. — Я люблю его. И, будь у меня какие-то корыстные мотивы, этого никогда бы не случилось. — Госпожа… — Я не знаю, как доказать вам, что мои чувства к Аято искренны, но так или иначе. Теперь вы знаете больше, чем он, — Кокоми разворачивается и скрывается за дверью, отправляясь обратно в покои.       А Аяка остаётся наедине со своими мыслями, глядя вслед Божественной Жрице острова Ватацуми, с которой теперь она связана клятвой молчания.