Долгая ночь

      Он не понимает, что с ним происходит с того момента, как в шею у самого плеча впиваются клыки, а кровеносные сосуды обжигает невыносимая боль. Он слышит крик, но не понимает, чей он - его самого? Кого-то из них, кого он зацепил кинжалом? Одно смутное видение, окрашенное в болезненно-багровый, сменяется другим. Погоня. Преследование. Отражение света фонарей в тротуаре. Боль, выжигающая обезумевшее сердце изнутри, не дающая ему биться, его адское биение, отдающее в уши набатом, жжение под кожей, крики, чьи-то холодные ладони на его лице, вновь колкая, острая, невыносимая боль в том же самом месте, куда его уже укусили, он кричит, дергается, пытаясь уйти, защитить истерзанную уже шею, кровь, кровь, так много крови… Мама, хватающая его на руки и бегущая прочь из дома. Ветер относит ее слезы с щек прочь. Кровь на его детской ладошке.       “Мама, не плачь, мне не больно”.       Светлые волосы, собранные зеленой лентой, бледное лицо, маячащее над ним лунным диском. Полная луна?.. Сейчас разве уже полная?.. Холод, спасительный холод, успокаивающееся сердце, недвижность, прохлада… Вода, льющаяся ему в рот. Его зубы стучат о жестяную кружку.       “Тише, тише, обольешься же! Никто у тебя не отнимает, вот дурной! Не дергайся!”       Благодатное отсутствие боли, что есть само по себе благословение. Темнота. Сон.       Прохладная ладонь, нежно ласкающая его лицо.       Он окончательно приходит в себя, когда подушка рядом с его лицом нагревается от солнца. Морщится и стонет - конечности будто налились свинцом, в животе неприятно жжет, а виски разрываются от боли.       - …лист наперстянки. Порошок давать три-четыре раза в день по одной столовой… ложке. Записал, держите порошок, держите рецепт. И не бросайте вы, как только улучшение будет, Асклепием вас заклинаю!.. Мне-то какая печаль, ну придете еще раз, опять золотых мне отсыпете. А ребенку-то хуже станет, а все, привыкание сформировалось, придется сильнее средства изыскивать, нам надо это? Не надо. Все, идите и будьте здоровы. Куда побежал!.. Ах ты пострел!       Нежный перезвон дверного колокольчика.       Он вслушивается в этот юный голос с уверенными интонациями. Совсем молодой… Врач. Давно практикует, и люди эти к нему приходят не впервые. Врач нашел его ночью на улице, всего в крови, и подобрал? Звучит мило, но что врач вообще делал ночью на улице в дождь? Может, ходил к пациенту… А к какому пациенту можно ходить ночью?.. Да еще в дождь…       Голова слишком трещит, чтобы мыслить трезво. Очень хочется пить. Симптомы похожи на результат отравления - или похмелья, в те дни, когда он еще баловался таким, еще мог себе позволить быть глупым, беспечным и счастливым. Он скатывается с кровати, встает на четвереньки. Хрипло стонет от неожиданно перевернувшегося мира. Тошнит, так тошнит… Руки дрожат, ноги подгибаются, и он исторгает зловонное содержимое своего желудка прямо на чисто вымытый дощатый пол. Его выворачивает так сильно, что в глазах скапливаются слезы, скатываются с кончика носа, его бьет дрожь, но тело безжалостно исторгает из себя все до капли. Это ведь хорошо, верно?.. Тело само избавляется от остатков яда?.. Горло дерет, вонь стоит нестерпимая. Он морщится и отползает, держась за голову, садится, подтянув колени к груди, и только тогда замечает, что на нем ничего, кроме едва сходящихся на нем узких в поясе и сзади штанов. Чужих штанов. Больше ничего нет - ни плаща, ни одежды, ни кинжала… Он дико обводит взглядом небольшую уютную комнатку: кровать с жестким матрасом и плоской подушкой, даже без одеяла или покрывала, слишком узкая даже для двух худых людей, такой же узкий, под потолок, книжный шкафчик из светлого дерева, втиснутый в пространство между стеной и кроватью, маленький письменный стол из дерева чуть потемнее, придвинутый к небольшому окну, простой деревянный стул. Перо, торчащее в чернильнице, записная книжка, тетрадь, две книги, аккуратно сложенные в углу пирамидкой.       Он не успевает ничего сделать, как в комнату торопливо входит ее хозяин, спасший его молодой врач. И правда молодой, на вид не больше двадцати - двадцати пяти лет, светло-русые волосы стянуты в хвост, на носу красуются старомодные очки без дужек, огромные светло-карие глаза, острый подбородок, длинный нос, острые скулы, плотно сжатые бледные и тонкие губы. Врач осматривает открывшуюся перед ним картину - лужица желтоватой блевотины и свернувшийся в углу комнаты силуэт человека. Он сдвигает тонкие русые брови.       - До ведра не доползли?! У самого же изголовья стояло!       Только сейчас он видит у изголовья большое жестяное ведро. Морщится и осторожно качает головой. Зрение все еще туннельное, смотреть вбок физически больно, глазные яблоки простреливает будто насквозь длинной и тонкой иглой.       - Не… Увидел. Прости… - голос хриплый, будто он кричал всю ночь или сильно простужен. Скорее первое. Глотку неприятно царапает.       - Ладно, - бросает юноша без грамма осуждения и бесшумно исчезает. Через долю секунды, не меньше, он появляется в комнате с серой тряпкой, в которой смутно угадываются очертания старых штанов и быстро, без брезгливости, убирает рвоту. Мочит тряпку и протирает пол еще раз - быстро, но не суетливо, уверенно. Закончив с этим, он подходит к своему больному и опускается перед ним на колени. На лицо ложатся прохладные ладони, резко пахнущие растениями и лекарствами. Те самые ладони, которые сняли его боль ночью. Вопреки всем своим инстинктам и обычному поведению, он чувствует, что его плечи расслабляются. Он прикрывает глаза.       - Как вас зовут? - Голос смягчается, ладони скользят по небритым щекам, трогают лоб. Приятно…       - Константин.