Волосы

***

      — Ты постригся? — пришедший на шум открывающейся двери Есенин больше констатирует факт, чем спрашивает.       — Ну, как видишь, — Владимир пожимает плечами и снимает ботинки. — Шёл-шёл и решил, а почему бы и нет.       «Потому что теперь ты похож на яйцо какого-нибудь страуса. На тебя без слёз не взглянешь. Иди к тому горе-парикмахеру и приклей свои волосы обратно, прошу тебя, Володя», — думает Сергей, но ничего вслух не говорит, только уходит на кухню. Там он садится за стол, закрывает лицо руками и пытается убедить себя в том, что увиденное является просто глюком. Ну не мог Володя, в самом деле, постричься налысо! Он же так любит свои волосы, вон ещё утром стоял у зеркала и причёсывался почти час. Володя же за каждую волосинку трясся, как кощей над златом. Каждое утро из ванной комнаты было слышно, как Маяковский нахваливал свои волосы, постоянно повторяя, как же Серёже повезло видеть и трогать их каждый день.       — А как у тебя день прошёл? — Володя заходит на кухню и садится напротив хмурого Есенина.       — Да нормально вроде, вот стихи написал, — отвечает тот, не рискуя поднять головы.       Действие сулит вновь лицезреть противную лысую башку. Вроде она самая любимая, но желания видеть её совершенно нет. Сергей сжимает свои пряди и в какой-то момент убеждает себя в том, что Володя не брился, а увиденное — всего лишь глюк. И это заставляет поднять голову и посмотреть на собеседника. А волос на его голове нет, только плешь, которая блестит от света лампочки. Вроде забавно, даже смеяться можно, но вот Сергею совершенно невесело. Нет, ему хочется выколоть себе глаза, лишь бы только не видеть человека перед собой.       — Покажешь? — Володя слегка усмехается и привычно проводит ладонью по голове и, не почувствовав мягких волос, только шире улыбается. Кажется, он по-настоящему в восторге от своего нового внешнего вида.       — К-конечно, — еле выдавливает из себя Серёжа, по-прежнему глядя на блестящую лысину. — Только там опять про природу. А ты вроде такое не любишь, — он шумно проглатывает слюну.       Обычно Серёже плевать на комментарии о стихах, ведь чаще всего Володя только на публике нелестно отзывался о строках и обзывал их. А наедине говорил: «Я не любитель такого, но у тебя получилось вроде нормально. По крайней мере, из моих глаз не потекла кровь от прочитанного». Поэтому стихи можно преспокойно показать, но Есенин не может заставить себя встать с места. Почему-то кажется, будто напротив сидит не Володя, а какой-нибудь оборотень, который в любой момент может накинуться и разорвать в клочья.       — Эй, Есенин! — Володя нервно вздыхает и щёлкает у лица Серёжи несколько раз, дабы привлечь к себе внимание.       — Что? — тот дёргается и растерянно трясёт головой в попытках хоть немного прийти в себя и отогнать прочь дурные мысли.       — Ты застыл на месте. Неужели так сильно нравится моя новая причёска? — самодовольно улыбается и смеётся Маяковский.       Серёжа нервно кивает, еле сдерживая себя от того, чтобы сказать: «Володя, пожалуйста, свали из этой квартиры до тех пор, пока твоя лысая башка хоть немного не заимеет волосы. А пока — будь добр пожить где-то ещё. На тебя больно смотреть». Произнести это будет равносильно глупому капризу маленького ребёнка или просто придиркой на ровном месте, или ещё чем-то подобным.       — Так ты покажешь стихи? — Маяковский поднимает бровь и осторожно кладёт ладонь поверх чужой.       — Сейчас, — Есенин кивает и слабо улыбается жесту футуриста, на секунду забывая об отсутствии волос. — Только отпусти меня сначала.       Маяковский кивает и убирает руку, тогда Серёжа уходит в комнату, собирает со стола бумаги и краем глаза замечает гребень. Зубчики того толстые, а их концы надломлены. И Есенин откладывает стихи и берёт гребень в руки, начиная более внимательно рассматривать его. Он обычный, такой можно приобрести чуть ли не в каждом магазине. Единственная отличительная черта Володиного гребня — кривой рисунок щенка на ручке и инициалы владельца: «В.В.М.». Серёжа сам покупал вещь и рисовал всё это, чтобы потом подарить Маяковскому на день рождения. Володя тогда поблагодарил и начал пользоваться исключительно этим гребнем, игнорируя другие. Наверное, именно поэтому кончики зубчиков отломались, а ручка потемнела. Хороший гребень, жаль только, теперь он не нужен и, скорее всего, полетит в мусорное ведро. Забрать вещь себе Есенин не может: Володя начнёт вопить о том, что это негигиенично, мерзко и «просто фу». А потом ещё будут бесконечные лекции, так что лучше просто оставить гребень на месте. Пусть Володя сам с ним разбирается и решает его дальнейшую судьбу.       Серёжа с тоской откладывает гребень, забирает бумаги и лениво идёт обратно на кухню. По пути взгляд то и дело цепляется за рисунки, висящие на стенах. Красивыми их нельзя назвать: половина из них карикатуры на различных людей, чьи черты возведены в абсолют. Среди таких портретов есть и тот, на котором изображён сам Серёжа. И, на удивление, нарисован он красиво и в реализме. Володя как-то упомянул, что рисует так только тех, к кому испытывает «особенно тёплые чувства». Проще говоря, реалистичные портреты получали люди, которых Маяковский любил. Он не мог говорить об этом прямо, только через стихи, рисунки и действия.       — Серёжа! Ты чего там застрял?! Иди уже! — кричит Володя с кухни, тяжело вздыхая и громко цокая языком.       Есенин отрывается от рассматривания картин и заходит в комнату, где сидит недовольное «страусиное яйцо». Ему вручают стихи, которые прочитываются достаточно быстро. Но обсуждать их не спешат, медлят, наблюдая за реакцией. Серёжа стоит с каменным выражением лица, чем вводит Володю с замешательство. Тот слишком привык к тому, что Есенин нервничает, когда молчание по поводу его стихов длится слишком долго. Обычно Серёжа не выдерживает, матерится и требует начать говорить. А сейчас он просто смотрит куда-то в неопределённую точку пустым взглядом. Создаётся чувство, будто Серёжа, как минимум, увидел призрака.       — Серёж, ты точно в порядке? Ничего не произошло? — обеспокоенно спрашивает Володя, откладывая бумаги в сторону и поворачиваясь лицом к Есенину. — Опять соседи писать не дали? Или это я что-то натворил?       — Всё точно в порядке, я просто… — Серёжа на секунду замолкает, думая над оправданием. — Спал сегодня плохо. Ты опять меня с кровати скинул, глыба, — Серёжа выдавливает из себя возмущение и наигранно подкатывает глаза. — В следующий раз будешь спать на полу на кухне, — ловко переводит тему он.       — Сам иди на кухню, это я всю ночь страдаю от того, что ты жмёшься. Я уже сжарился из-за тебя, балалаечник, — Володя действительно отвлекается и от стихов, и от недовольного лица Есенина.       — С каких пор ты жалуешься на это? — тот умело поддерживает шуточный спор, ещё больше отвлекая не только Маяковского, но и себя от отсутствия волос у того.       Последнее вспоминается только ночью, в кровати, когда мужчины легли спать. Володя засыпает почти моментально, стоит ему только коснуться подушки. А к Серёже сон всё не приходит. Молодой человек просто лежит и слушает чужое дыхание. Оно успокаивает и заставляет на секунду забыть о событиях сегодняшнего дня. Тогда Есенин по привычке тянется к голове Володи, желая зарыться в них пальцами. Но именно тут Серёжа получает своеобразную «пощёчину» в виде лысины. От неё почти моментально убирают руки и укладывают их куда-то на плечи Маяковского. Он даже не проснулся, когда до его головы дотронулись, только пробурчал сквозь сон нечто неразборчивое.       Серёжа, уже привыкший к темноте, смотрит на сопящего Володю и всё пытается понять, как тот решился сбрить волосы. Это совершенно не было похоже на бунт или попытку выделиться из толпы. Для подобного у Володи имелась ярко-жёлтая кофта, которую так сильно он любит, и так же сильно ненавидит Есенин. На радость последнему предмет одежда надевается всё реже и реже. Но даже жёлтая кофта в сто раз лучше лысой головы. Она стала самым настоящим ударом в солнечное сплетение, отчего забылось всё хорошее и возникло всё самое плохое и ужасное.        Возможно, Серёжа слишком драматизирует и раздувает из мухи слона, но признавать это — наступить на горло своей гордости. Молодой человек никогда, даже самому себе, не признавал, что ему нравятся какие-то определённые части в Володе. Если бы тот узнал — ходил бы важный, как индюк или какой-нибудь павлин. Поэтому Серёжа и молчал, а про себя лишь изредка говорил: «У Володи мягкие волосы». Они действительно были приятными на ощупь, и Серёжа любил их перебирать в любые удобные моменты. В основном, когда Володя либо балансировал на грани бодрствование и сна, либо просто спал. Тогда можно было преспокойно гладить пряди, забывая обо всех проблемах, критиках и о другой ерунде, мешающей жить.       А теперь придётся придумать новый способ для успокоения. И обвинять в этом Володю глупо: он взрослый человек, имеющий все права делать со своими волосами что угодно. Но Серёжа не может перестать злиться, нет, откровенно говоря беситься, как маленькая собачонка. Почему-то кажется, что Маяковский должен был хотя бы посоветоваться или предупредить о своём решении. Но Серёжа всё равно понимает, насколько это было бы тупо по целому миллиарду причин. Он сам никогда не предупреждал Володю перед тем, как сделать с собой что-либо. Нет, налысо Есенин никогда не брился, но несколько раз отпускал щетину, а сбривал только когда Маяковский просил об этом прямо или пинками под зад отправлял бриться.       Серёжа всё же закрывает глаза и ложится поудобнее. Спать у стенки он ненавидит так же сильно, как и новую причёску Володи. Но тот уже достал посреди ночи скидывать на пол и просто прижимать к краю. Но теперь выясняется новая проблема — Маяковский слишком сильно сжимает в объятиях, и это кажется не таким страшным, как отсутствие шикарных волос.

***

      Привыкнуть к лысине всё не удаётся. На ощупь она уже не напоминает яйцо, нет, теперь это наждачная бумага. На Володю всё ещё больно смотреть, и слегка отросшие волосы не шибко спасают ситуацию. И Серёжа всячески старается избегать Володю в светлое время суток, когда глаз не может не цепляться за безволосую голову. А вот ночью Есенин готов болтать чуть ли не до рассвета. Но Володи обычно хватает на час и лишь иногда на два. А потом Маяковский вырубается, чаще всего прямо во время разговора. И вроде Володя не жалуется, но Серёжа чувствует его недовольство, граничащее со страхом. Последний вызван многочисленными провалами на «любовном фронте» в прошлом, и теперь молодой человек жутко боится вновь наступить на те же грабли.       Да и сам Серёжа устал постоянно бегать от вида лысины. И решение находится относительно быстро: на одном из литературных вечеров Есенин замечает на головах «коллег по оружию» головные уборы. Не все они красивые (половину лучше сжечь, дабы не позорить мир одежды). Но каждая выполняет свою роль. И под всеми не видно волос тех, кто решил надеть головной убор. Тогда Есенин мысленно надевает на Володю различные шляпы. Пытаясь понять, какая больше подойдёт. Мысли почти моментально приводят к одному выводу — цвет головного убора определённо не должен быть жёлтым. Иначе Володя откопает где-нибудь и штаны жёлтого и нарядится в этот ужасный костюм. В таком случае Серёжа точно выколет себе глаза, чтобы не видеть этого ужаса во плоти.       Сразу после окончания вечера Серёжа выбегает на улицу и мчится в сторону магазина, где приобретает сразу несколько шляп. После этого в кармане остается совсем немного денег, но на это так всё равно. Серёжа быстро возвращается. Наспех стягивает с себя пальто и ботинки и фактически вваливается на кухню. Где сидит Володя.       — Ты чего так резко убежал и мне ничего не сказал? — хмурится он, грея руки о кружку с чаем. — Я тебя уже устал искать по всем городу.       — Не искал ты меня так долго, не ври, — отмахивается Серёжа, не желая выслушивать нудные лекции. — У меня были важные причины, чтобы уйти, — он прячет за спиной шляпы и переминается с ноги на ногу, не в силах унять странное предвкушение.       — И что это за важные причины? — хмурит брови «человек с наждачной бумагой на голове» и сильнее сжимает кружку.       Серёжа ничего не говорит, только надевает на голову Володи одну из шляп, чем шокирует и вводит в ступор того. На лице Есенина расплывается широкая и жутко довольная улыбка. Он будто алмазы на улице нашёл, настолько его счастье велико.       — Что это? — Володя снимает большую шляпу и хмуро глядит на неё, а после и на «сияющего» Серёжу.       — Это шляпа, — пожимает плечами тот и натягивает ещё один головной убор на Маяковского. — Будь добр не снимать её, пока твои волосы не отрастут, — Серёжа делает короткую паузу. — Иначе я выгоню тебя спать на кухню.       Володя растерянно хлопает глазами, обдумывая сказанное, а после усмехается и отпивает горячего чая из кружки.       — Я так и знал, что тебе не понравилось, — смеётся Маяковский.

***