Оберег

             Чейс Чесски с утра пригнал в мастерскую к Мхалычу красную БМВ – их помощницу и охранительницу Бушечку.       – Опять девочка шалит? – мастер улыбнулся Чесски, взглядом оглаживая бок машины. – Оставляй на три дня. Приведем в степень.       Мхалыч всегда вызывал в Чейсе смешанные чувства. Он очень уважал лёгкость общения и мастерство механика, но его габариты и, порой, шутки-совсем-не-шутки... М-да. Полярный медведь, какой-то: разгон в одну секунду от вальяжного миролюбия до откушенной лодыжки. Ну, это, конечно, только в фантазиях Чейса. Но когда это чуйка котов подводила? Опасненько. Хотя, если разобраться, от белого медведя у механика, был, пожалуй, только рост, крепость и масть... то есть окрас... то есть блондин он, в общем... Чесски в очередной раз почувствовал себя непроходимым тупицей рядом с Мхалычем. Вот куда уходит вся начитанность и умище? Гипнотизируют его здесь, что ли?       Быстрый как ртуть, механик скользнул к капоту, и уже с минуту осматривал, трогал, недовольно цыкал. Чейс отмер:       – Как она?       – Капризничает? То не заводится, то на холостых глохнет? – мастер фыркнул и посмотрел на Чейса из-под капота. Тот часто закивал. – Почистим, поправим, – вытер руки ветошью и вдруг подмигнул заговорщически: – Девочки любят СПА. Чейс поспешил ретироваться из мастерской, накручивая в уме про СПА и Магду: а действительно, хорошо бы порадовать любимую.       – Выходи уже, – Мхалыч напоследок задержал ладонь на прохладном капоте, – всё у тебя в порядке.       Отвернулся: его девочка терпеть не могла, когда кто-то смотрел на её трансформацию. Запахло озоном. На плечи Мхалыча легли тонкие карбоновые пальцы Бушечки.       – Я пр-росто немного соскучила-ас-сь, – обожгло шею.       – Ахм. Так немного, что с иглой нафеячила и два дня с мокрой дроссельной заслонкой ходила. Ты чем думала? – гремел в стену Мхалыч.       Чёрные ладони Бушечки, гладкие, как кожа младенца, прошлись по напряжённой спине, поднырнули снизу под рубашку:       – Не сер-рдис-сь, механик, – прокатилось по груди, плеснуло вниз, – тер-ряем вр-ремя.       Левой – поперёк живота, резко вжаться в него всей, без остатка. Правой – медленно, раскрытой ладонью вверх и наискосок: обвести, сжать, сорвать его тахикардию и мычание. Запустить пальцы левой под резинку, легонько прикусить плечо.       Как же он хотел завалить ее сейчас же на стол, войти не щадя, жадно, часто, сразу до звёзд. Так же безбашенно, как они делали это раньше, пару веков назад.       Ей нравится. До жара наслаждаться тем, как он почти со свистом сипит сквозь зубы на вдохе, поймать желанный стон его выдоха. Правой собрать бешеные обороты грудного мотора, левой – каменный горячий стояк. Не удержаться и самой: – Ахр-р-м-м-м... И тут же словить его торжествующую подначку "это вам, де-э-эушка".       Это "ахр-р-м-м-м" рассказало Мхалычу чуть больше, чем она сама хотела бы показать сейчас: ждала, горела, желала, бесилась от долгой разлуки:       – Беру, – он почувствовал, как она улыбается бионической частью лица ему в лопатку. Вжалась, потёрлась носом, вздрогнула.       Механик медленно, бережно развернулся в кольце небольших сильных рук. Кувшинкой широких ладоней взял её лицо – справа плоть, слева карбон – его боевая девочка, лучшая малышка на свете, самая красивая, какую он только мог представить. Он смотрел на неё так говоряще, обнажённо восхищаясь каждым стыком её замысловатого тела.       Втянуть его в долгий изматывающий поцелуй. Обхватить, заласкать десять мест одновременно, оттеснить к матрацам в углу мастерской, попутно вырывая пуговицы из всего, что ещё осталось ненужным на любимом теле, манко и остро сейчас пахнущем – только для неё – мужской жаждой, немного машинным маслом, и совсем чуть-чуть табаком. Её любимый коктейль.       Толкнуть спиной вниз. Оседлать и притереться. Взглянуть в глаза и пропáсть в двух умоляющих грозовых тучах – её личный дракон, её личное небо. Не отводя взгляд, медленно сползти до его колен, лизнуть на пробу кожу около – терпкая, – вытянуть язык над головкой и, дразня, незатейливо всего лишь часто постучать. Увязнуть во вкусе его смазки и сорваться самой.       Она иногда хитро улыбалась, пока выматывала механика ласками, каждой следующей ломая ожидаемый им ход действия. Он вернул руки ей на лицо, отвёл прядь: смотреть, как головка исчезает и опять появляется в лепестках её губ взвинчивало чуть ли не больше, чем сами ласки. Собрал слёзку справа, готовую сорваться вниз по маковой скуле: его девочка вошла во вкус.       – Маленькая, хочу в тебя, – прохрипел на остатках силы воли.       Одним рывком оказаться над ним. Упереться в молочные крупные плечи чёрными ладонями, проскользить вверх по его груди красным гладким корсетом-корпусом, лизнуть кадык, припасть укусом к прожилке подставленной шеи и насадиться на член одним слитным движением вниз.       – Мрхв-а-а! – упиваться его желанием до слез, сжать его внутри, захлебнуться восторгом от распирания, когда кажется, что лучше уже и быть не может. Но – может же, и тело знает, как будет хорошо, тело просит ещё. Её тело полуженщины-полумашины сейчас заведено на полные обороты.       Выпрямиться, прогнуться и двинуться вверх-вниз на пробу, медленно, дразня и изучая. Дать четыре коротких толчка и вытянуть на пике пятого, обрушиться с полной силой. Повторить. Ещё. Ещё. Ещё...       – Моя наездница...       – Мой др-ракон-н-н...       Механик грел её талию, пока она набирала темп: её пальцы впивались в плечи – хорошо, больно, как надо. Не удержался: сам впился в бока пониже – мягкие, человеческие – и сам взял ритм африканских тамтамов. Бушечка поддалась, закусила губу, завела руки назад и пристроила гладкие прохладные пальцы ему снизу. Механика выгнуло. Под его рык она метнула молнию из-под ресниц, выбила хват его рук, чуть откинулась назад и зачастила, хватая ртом запах железок и масел мастерской.       – Давай, моя девочка, – жар ладоней опалил её поясницу и лоно. Механик крепко держал странное, спаянное из частей любимое и вожделенное тело под нужным углом, освобождая от гравитации. Она коротко вскрикнула, вскинула руки, зарылась в растрёпанных смоляных кудряшках.       Пить любимый воздух. Забыть все тревоги и дела. Быть здесь. Быть с ним. Натянуться тетивой в его руках и опасть под его крыло.              – Как дела у наших славянофилов? – медленно и лениво спросил механик. Он лежал, заведя руку за голову, второй не прекращал поглаживать Бушечку. Вырисовывая узоры на белой груди суженого, та потихоньку сыто тарахтела о последних событиях:       – У них получилось. Чейс молодец, быстр-ро ор-риентируется и дер-ржит Магду в тонусе. Она ни р-разу не пр-рошляпила круг, как он пр-ришел к ней. Ни р-разу не отказалась от испытания. И, знаешь, с каждым кр-ругом сил у заклятья всё меньше, я это чувствую.       – Чем именно? Жиклером? И потому потеешь, глохнет и чхаешь... ай! – гневное шипение и ойканье от щипков заглушил раскатистый смех.       Дурачились, как дети, позабыв о веках возраста, боли и опыта. Как будто она никогда не собирала его по кусками, разрубленного очередным недобрым молодцом. Не вытаскивала в глину пьяного из лесов забвения, куда он – бескрылый, опустошенный, с выжженным сердцем уползал каждый раз после заданий императора. Не возвращала месяцами рассудок и совесть, выманив из золотоносных шахт.       Как будто он никогда не терял её в воздушной битве, думая что навсегда. Не отпаивал по капле живой водой изломанное девичье тело. Не привязывал к себе её, обезумевшую от горя над выжженой деревней родных, чтобы не пошла мстить тотчас, не разобравшись. Не собирал ей новое тело, притащив в их берлогу то, что от неё осталось с минного поля последней войны. Дракону нет жизни без неба, и нет неба без наездницы: так их в начале веков создавала Пра-Матерь мира. Их осталось всего двое – боевой дракон грозы Мха Лы и его вечная наездница, огненная дева Бу.       И надо же было этой умудрённой вечной парочке так по-глупому опростоволоситься почти двести лет назад – случайно запустить кармическую воронку смерти собственному коту и девчонке! Коту – ну, допустим, было за что – за дело (нечего драконьи тапки метить!), но девчонка-то случайно попала под раздачу: принесла для Бу фруктов из сада императора и заигралась с котом. А тут – заминированные тапки. "Чтоб тебя черти жарили каждую луну!" – и дохнул пламенем. До сих пор вспоминать стыдно. Бу тогда страшно сердилась, и взяла с него слово, что он всё поправит. Он бы и готов был взять свои слова обратно, но две кучки пепла не могут сразу опять стать девочкой и котом. Надо ждать круг реинкарнации и снимать с новоявленных путы драконьего заклятия. Непросто было договориться с небесной канцелярией и одновременно отпустить безвинно спалённые души в новый круг перерождения. Но даже и это не принесло мгновенный результат: оказалось, меченые тапки и слепую привязанность тоже надо было кармически отрабатывать, причем уже самим страдальцам. Мха и Бу направляли и подстраховывали обоих – и Чейса, и Магду, хотели полностью убрать с них следы драконьего заклятия. И пока всё получалось.       Мха навис над Бу, продолжая улыбаться, легонько подул на её непослушные кудряшки. Провел открытыми губами по скуле, нашёптывая:       – Умница. Всё чувствуешь, всё знаешь. Веди наших славянофилов к открытиям сансары. Помедлив, отстранился, вздохнул в сторону:       – Может, махнём домой до понедельника?       – Как говор-рит Чейс, а почему бы и не да, – весело отчеканила Бу.       – Мне иногда кажется, что нашего кота ты любишь больше меня, вон, уже цитируешь, – Мха смешно по-детски насупился и отвернулся в сторону.       – Эй, р-ревнивец, тер-ряем вр-ремя!       Над городом на секунду взметнулась огромная тень, и в нагромождении июльских разнокалиберных и разномастных облаков, туч и тучек появилась ещё одна – в виде длинного белого дракона. Он как будто обернулся посмотреть на свою наездницу и улыбался, весело щёлкая пастью с высунутым языком. А на его спине, раскинув руки в стороны и запрокинув назад кудряшки, на одной ноге стояла огненная дева – небольшая темная тучка над большим вытянутым белым облаком-драконом подсвечивалась пробивающимися лучами солнца, и её затейливый контур как будто горел.