Справедливо и без сожалений

      – Ванцзи! Прошу, постой.       Второй Нефрит клана Лань замедляет шаг прямо у огромной арки на краю Облачных Глубин, дожидаясь брата. Яркое весеннее солнце скрыто серыми мрачными тучами, и лишь редкие лучики, освободившиеся от плена, пробегают то и дело по траве и прекрасному лицу Ванцзи. Его темные аккуратные брови едва заметно хмурятся по мере того, как к нему приближается Сичэнь – знак недовольства и упрямо принятого решения поступать по-своему.       – Я иду сейчас, – тихо проговаривает младший и, стоит брату догнать его, вновь разворачивается и продолжает шагать дальше по неширокой каменистой дорожке.       – Я не собираюсь тебя отговаривать, – что-то хрупкое проглядывает в улыбке Первого нефрита, но тут же исчезает. Он все еще спокоен и сдержан, несмотря на то, что спешил за братом так нетерпеливо. – Дядя, несомненно, понимает, как важен этот момент, он долгие годы надеялся провести все как полагает традициям. Но и держать тебя он не будет.       Он замолкает ненадолго, давая смыслу сказанного дойти до собеседника. Тот отводит взгляд, продолжая молча вышагивать вперед.       Это странное чувство вины не отпускает его.       Сегодня, пятнадцатого мая, его связь с родственной душой наконец пробудилась и неожиданно настойчиво позвала, потянула на запад, заставляя сердце юноши тревожно сжиматься – случилось это спустя без недели четыре месяца после двадцатилетия Ванцзи. (п.а.: В древнем Китае, если верить Всемирной паутине, юноши считались взрослыми именно после 20 лет, девушки – после 15.)       Лекари разводили руками и объясняли такую задержку лишь слабой связью между душами или, что мало вероятно, сильной болезнью.       Все это, конечно же, волновало Молодого Господина, но, поскольку что-либо сделать в такой ситуации было невозможно, оставалось лишь ждать.       И вот, когда момент настал, случилось неслыханное – нить связи позвала именно Ванцзи. У Учителя Лань чуть не остановилось сердце – мужчина медленно прикрыл глаза и дотронулся ладонью до собственного лба, будто голова его грозила в любой момент разлететься на кусочки и растечься красными бутонами по белоснежному ханьфу. Ванцзи поджал губы и опустил взгляд в пол, лишь брат рядом оставался по-прежнему невозмутим.       Когда приходило время родственным душам встретится, одна душа всегда звала, а другая шла на ее зов – последние чаще всего принадлежали девушкам, и считалось, что Прославленный заклинатель никак не мог стать в союзе тем, чьей душе пришлось бы искать кого-то. Это было немыслимо, постыдно. Недостойно древнего клана Лань.       Ванцзи всегда думал, что это немного неправильно: если одна душа сильнее, то почему бы ей самой не найти другую, не заставляя ту мучиться. Девушкам часто приходилось нелегко, если их судьба оказывалась за пределами ордена, где они жили.       Тем не менее, тогда он не думал, что удобно, а что нет. Что-то тоскливо-обиженное сжало сердце в душные тиски, отчего нижняя губа внезапно предательски задрожала, а кулаки сильнее сжались на коленях.       Все случилось так, как должно было, и это лишь доказывало, что Ванцзи изначально не был тем, на кого стоило возлагать большие ожидания. Потому что он изо всех сил пытался их оправдать, когда сам не был властен ни над чем в этой ситуации.       Но что он мог сказать?       Извини, дядя? Извини, брат?       За что он извинялся, если ничто от него не зависело?       Молчание жгло огнем губы и давило на плечи, заставляя идеально прямую спину сгибаться.       В конце концов, что ему полагается делать?       Будь этот человек достойным или же нет, он все еще был назначен ему судьбой, и ему было необходимо его найти, увидеть, узнать. Обдумать свои будущие действия, зная все переменные.       Поэтому Ванцзи сейчас, только выйдя за пределы Облачных Глубин, достает из ножен Бичэнь, собираясь встать на меч.       – Я отправлюсь с тобой, – Сичень повторил его действия. Белые одеяния взметнулись лепестками сливы и плавно опустились, успокоившись. – Позволишь мне?       – Как брату будет угодно.       Не собираясь продолжать беседу, Ванцзи встал на меч – плавно набрал высоту и двинулся на запад, туда, где виднелись верхушки зеленых гор, редкие поля и ленты холодных рек. Меж ними ютились небольшие селения и перевалочные пункты, цветущие города и грязные, обглоданные зимой бедные деревушки, от которых что-то внутри тревожно звенело и тянуло – лишь бы не здесь, лишь бы невидимая нить не приказала снижаться.       Ветер бил в лицо, будто стараясь отвлечь от неприятных мыслей – но все тщетно. Ни одно слово не срывалось с губ, но в голове клубились клочья черного дыма. Тучи становились все тяжелее и темнее, и вот-вот, казалось, наступит момент, когда дальше лететь будет невозможно, и придется остановиться и потратить еще больше времени, пережидая грозу.       Ванцзи не мог тратить время впустую. Даже не зная, что ищет, все равно не мог.       Его родственная душа могла быть зазнавшимся юнцом из богатого клана, отхватившим по глупости рану на ночной охоте с какими-нибудь низкоуровневыми лесными духами, или же девой, страдающей от ужасных болезней в ветхой лачужке на краю села. Право дело, какая разница? Что бы это поменяло? Пустил бы его дядя в их дом с нищенкой? Или одобрил бы союз с незрелым бездумным юнцом?       И вот, когда казалось, что путь никогда не закончится, что это все какая-то шутка и судьба его хочет помучить и просто тянет вперед нить, на конце которой никого и нет – когда Ванцзи посетила тихая, бледная мысль: "А может, все это бесполезно? Может, его и не ждут? Не верят, не помнят, не примут?"       Когда все переживания заглушил порыв холодного ветра, нить внезапно вздрогнула, напряглась, натянулась – и позвала к земле, к верхушкам деревьев, к небольшой деревне в несколько десятков домов у каменистой горы, где росли серо-зеленые ели.       Сердце замерло и вновь забилось, тихий вздох вырвался из побледневших губ.       Чего он так боялся? Что он там себе напридумывал?       Ванцзи спускался медленно, оценивая поселение, мелькающее серыми пятнами под ногами – грязные улицы, старые дома, стоящие не первый десяток лет, зато с виду здоровый скот, разгуливающий по улице небольшими группами коз и стайками кур – и ленивые-ленивые коты, ползущие по заборам. Значит, все не так уж и плохо.       Но только тянуло его не туда, не к петляющим рядкам хижин, а дальше, к самому краю, к одинокому домишке на самом отшибе, прямо под горой, все еще хранящей утренний туман.       Внезапно спускаться туда не захотелось – хотелось бежать. Развернуться и полететь домой, забыв все как страшный сон. Потому что одно дело – видеть такие деревни каждый день, избавляя их от нечисти, но другое – знать, что там может жить кто-то очень важный для него.       Бичень, будто почувствовав переживания хозяина, тихо гудит, продолжая снижение, и, стоит Ванцзи сойти на землю, едва заметно вздрагивает в руках – единожды и очень неуверенно, как будто сам не может понять, волноваться ему или нет.       – Ванцзи? Все хорошо?       Голос Сичэня напоминает, что брат прямо за ним, и это немного успокаивает. За это немного стыдно, немного обидно – ведет себя как ребенок, ища защиту у брата, хотя сам уже взрослый мужчина. Не смешно ли это?       Перед домом небольшая чистая полянка, где, очевидно, когда-то регулярно убирали траву, но ныне она вновь заросла. У большого бревна стоит пузатый ослик, недовольно поглядывая на незваных гостей, а под ногами носятся рыжие курицы. Чуть поодаль видно полено с горкой нарубленных дров – совсем чуть-чуть, словно новые уже давно не рубили. Все это приводит какое-то непонятное уныние, будто без слов можно ощутить, что здесь случилось что-то нехорошее.       И самое страшное, самое противное, горькое, что нить тянет Ванцзи дальше, прямо за дверь низенького домика.       Никогда не было так страшно на ночной охоте, как сейчас, держась за ручку деревянной двери, но не решаясь войти.       Потому что он чувствует, знает, что то, что он увидит, совсем не понравится дяде и Старейшинам.       – Ванцзи?       Брату он снова не отвечает. С ним все в порядке.       Он стучит в дверь три раза, а после, не дождавшись ответа, глубоко вздыхает и входит внутрь.              Там – полумрак и прохлада подступающего дождя, запах сирени и недвижимое молчание. Два Нефрита клана Лань в белых одеждах становятся ярким контрастным пятном, выбивающим из картины гармонию.       Немыслимо.       Невозможно.       Невероятно.       Дико.       Ужасно.       Несправедливо.       На деревянном стуле у окна сидит сгорбленный худенький старичок. Он заторможено поворачивает голову к двери и щурится, превращая и без того маленькие глаза в две узкие щелочки, и улыбается, что едва видно из-за седой бороды и усов.       – Добрый день, господа заклинатели. Что вас привело сюда? О… – его хриплый тихий голос прерывается, старик кашляет, прикрывая рот дрожащей рукой. – Ясно, ясно…       Ванцзи не чувствует ни души, ни тела, едва не забывая дышать от ошеломляющей обиды и боли, распирающей грудную клетку. Ребра сжимает плотными тисками, потихоньку выплавляя изнутри.       Как.       Как такое возможно?       Старик наклоняет голову набок, медленно осматривая его с ног до головы, и нить, эта глупая, слепая, как и этот старик, нить, тянется к нему, вперед, к самому неподходящему на всем белом свете человеку.       – Как безжалостно судьба обошлась с таким красивым юношей, – шепеляво проговаривает тот. – Дала в пару старика одной ногой в могиле, – он замолкает, оглядывает обоих гостей, снова кашляет в кулак. – Мне жаль, господа. Мне действительно очень жаль.       Ванцзи его едва слышит, его сейчас нет ни в этом доме, ни на этой земле. Это он умирает сейчас, это его тянет могила к себе, его зовут из этого мира.       И как же хорошо, что брат пошел с ним.       – Господин, – Сичэнь протягивает руки перед собой и уважительно кланяется. – Мы заклинатели из ордена Гусу Лань. Я Лань Сичэнь, а это мой брат, Лань Ванцзи. Вижу, Вы догадались, по какому делу мы прибыли сюда. Тогда позвольте узнать и Ваше имя?       Старик хрипло смеется, поднимая руки, пытаясь жестикулировать, но, видно, сил для этого у него не достаточно.       – Хо-хо! Да кто ж не слышал о двух Нефритах клана Лань. Покорно прошу прощения, не признал. Не довелось мне встречать вас ранее, да и глаза уже подводят. К тому же, – прервался, оглядел свои колени в потертых холщевых штанах, – этот старик не имеет возможности поклониться вам, как полагается. Мои колени уж совсем не те.       Проговорив это, он снова громко закашлял, словно устал от такого длинного предложения.       Все это было неправильно, смешно и ужасно одновременно. Неужели при рождении никто не заметил, что Ванцзи родился под несчастливой звездой? Никто не мог предупредить его заране? Совсем никто?       – Этого бесполезного человека зовут Вэй Усянь, – представился наконец мужчина.       Сичэнь, единственный, кто ориентировался в происходящем, продолжил диалог:       – Господин Вэй, надеюсь, Вас не затруднит, если мой брат останется с Вами на некоторое время. Уверен, есть много вещей, которые вам нужно обсудить, а я не смею вмешиваться не в свое дело и отвлекать вас.       Он поклонился еще раз и вышел за дверь, и вместе с ним будто вся жизнь и вся надежда выпорхнула из этого дома. Ванцзи был сейчас не живее бродячего трупа. Он стоял на прежнем месте и смотрел на этого старика, на эту странную шутку судьбы и все думал, что же делать дальше. Для чего ему все это? Как ему с этим жить? Как это объяснять дяде?       Он вдруг заметил, что брата нет рядом, и вспомнил, что так и не поприветствовал хозяина дома. Его руки дрожали и не слушались, наверное, впервые за очень долгое время.       – Господин Вэй, Ванцзи из клана Лань приветствует Вас, – он поклонился, как кланялся всем Старейшинам, всем старикам, что жили на этом свете намного больше его.       Он поклонился этому человеку, потому что это все, что он мог сделать.       Это был лишь старик. Маленький и слабый. Ему осталось жить так мало, что их души просто не успеют соединить свои судьбы, так мало, кто, кажется, этот человек его и не касается вовсе.       Но разве мог он проигнорировать его и уйти? Разве могло его воспитание позволить такое?       – У тебя прекрасные манеры, юноша. Позволь… – Усянь двигался медленно, – позволь узнать твое второе имя?       Ванцзи замешкался на секунду. В любой другой ситуации он бы отказал, но сейчас разве мог он это сделать? Не будет ли он слишком жестоким к этому человеку, который, похоже, совсем неплохой, совсем не виновный в его страданиях – лишь очень старый и очень уставший, наверное, всю жизнь ждал свою родственную душу, чтобы судьба в конце так обманула и его? Рядом с ним Ванцзи вряд ли имел какое-либо право жаловаться на свое положение. Кроме того, это было запрещено правилами Гусу.       Благородный муж должен принимать судьбу без обид и сомнений и полагаться на собственные силы в принятии решений.       – Лань Чжань.       – Хох, прекрасное имя, Лань Чжань. Ты ведь позволишь старику называть тебя так? – тот сощурился как-то по-мальчишески хитро, весело, и Ванцзи, не зная сам почему, замешкался.       – Я… – он должен был отказать.       Он знает этого человека лишь пару минут, и тот не имеет никакого право так к нему обращаться, даже несмотря на статус родственной души, но…       – Ну что ж, я буду так тебя называть, хорошо, Лань Чжань? – в его слабом голосе сквозило веселье и легкость. – А я Вэй Ин. Но ты, возможно, не захочешь со мной общаться. Все в порядке! Я понимаю. Конечно же. Я правда ни на что не надеюсь больше.       Его оживленный монолог прервал приступ кашля, старик содрогнулся всем телом и вытер рот ладонью, оставляя кровавые полосы. Ванцзи невольно вспомнил, как в детстве мама тоже так кашляла. Тогда он не понимал, почему ее не лечили, ведь в ордене было так много опытных лекарей. Тогда он не знал, что существуют болезни, от которых невозможно оправиться.       – Только... – закряхтел Господин Вэй, тряся своей костлявой морщинистой рукой, – помоги мне лечь на кровать, Лань Чжань.       Ванцзи замер на секунду, дернулся вперед, остановился – отругал себя за нерешительность и снова двинулся к старику, поднимая того за плечи. Те были до ужаса хрупкие и острые.       Он проследил в сторону, куда указывал тонкий морщинистый палец, к стене, где стояла высокая, сделанная на совесть деревянная кровать. Усянь держался за его руку странно, как-то неудобно. Уложив того в постель, Ванцзи с удивлением заметил, что тот пытался не испачкать его одежды кровавыми ладонями.       Пока старик поудобнее ворочался на плоской подушке, он огляделся и заметил на табурете рядом миску с чистой водой и небольшой кусок ткани. Наверное, он не обязан был все это делать. Наверное, любой другой на его месте уже давно бы сбежал.       Но никого другого на его месте не было. Ванцзи потянулся, убрал длинные рукава ханьфу, чтобы не мешались, и намочил тряпку. Усянь удивленно замер, когда мокрая ткань коснулась его лица, стирая бордового цвета полосы, а затем перешла к ладоням, счищая кровь. Аккуратно и неторопливо, будто неуверенно в собственных действиях. Запахло металлом и чем-то болезненным, неприятным, как пахнет иногда в лазарете тихими молчаливыми вечерами.       – Ох, Лань Чжань, спасибо тебе, – почему-то лежа его голос звучал еще более тихо. – Не стоило, правда, я уж как-нибудь сам справлюсь.       – Вы очень слабы.       Усянь засмеялся, словно он сказал какую-то шутку. Несмотря на состояние, все его действия и слова были пропитаны какой-то легкостью и жаждой жизни, словно он не чувствовал приближающейся кончины. Но вот он откинул голову на подушки еще дальше, прикрыл глаза, замер – и весь сразу стал такой хрупкий, такой болезненный и беззащитный, что казалось, смерть подкрадывалась к нему ближе с каждым часом.       Сам не зная почему, Ванцзи вдруг испугался, и это жуткое ощущение прошло, только когда старик вновь заговорил. Он, кажется, любил поболтать.       – Ты, наверное, меня сейчас жалеешь, молодой господин Лань, но не стоит, правда. У всего своя судьба, своя доля и боли, и счастья. Не думай, что я так всю жизнь, как сейчас. У меня был племянник, молодой парень, постарше тебя, так он мне всегда помогал. Но вот уже как пару месяцев его нет. Ушел на охоту, и поминай как звали. Лишь одежку его нашли в лесу да меч…       – Соболезную Вашей утрате.       – Да, это конечно… да… Эх, но что теперь поделать? Живем как есть, по-другому не умеем, – эти слова, такие смиренные слова на краю смерти, вдруг пробрали Ванцзи до костей. Стало так тоскливо-тоскливо, так до невозможного грустно. – Да не смотри так, Лань Чжань. Что с правдой можно сделать? В конце концов, я помираю от старости, а этим не многие могут похвастаться.       Ванцзи опустил взгляд, сжал в руке грязную от крови тряпицу – затем положил ее обратно в миску с водой. Старейшины в ордене никогда не вели себя так. Никогда так не размышляли о смерти и жизни, так по-простому, так открыто признавая свою судьбу. Они все старались как-то себя спрятать, отгородить коконом из длинных трактатов, отвечая на все выученными строчками.       Они все принимали смерть, но никогда не говорили о ней. Они принимали жизнь, но никогда не видели ее такую – как она есть, короткая иль длинная, цветущая сиренью за окном и умирающая на соломенном матрасе.       – Может быть, – начал Ванцзи, все еще не поднимая взгляд, – вас можно вылечить. Ваша жизнь станет немного длиннее.       – Для лекарств нужны деньги, а откуда им взяться у такого бесполезного старика? – он попытался прозвучать как-то несерьезно, но не вышло. – К тому же, с этим ничего не поделать, старость не вылечить. Такой умный юноша должен это понимать, а, Лань Чжань?       Но он молчал. Брат не возвращался. Разговаривать Усяню, похоже, больше не хотелось, а может, просто на это не осталось сил, и он тут же заснул, тяжело посвистывая.       Вот так очень странно было встречать человека, зная, что тому осталось совсем недолго. Так быть не должно, но природа почему-то допустила это. То был какой-то жизненный урок? Или чье-то проклятье? Или он, Ванцзи, сам был проклятьем для этого человека?       Или… он был здесь, чтобы помочь?       Мог ли он чем-то помочь? Должен ли был? Хотел ли?       Сичэнь вернулся, когда солнце клонилось к горизонту, прячась за темной горой. Брат постучал в дверь, затем осторожно открыл ее и неспешно вошел под крышу. Ванцзи за это время успел оглядеться по сторонам, заметить грязь и пыль на полу, окнах, столе. Найдя в углу метлу, он убрал дом и приоткрыл старые скрипучие окна, пропуская в помещение немного свежего воздуха. Когда Сичэнь вернулся, он сидел на стуле, где они впервые увидели старика, и смотрел в окно. Тучи, так и не пролив ни капли, гонимые ветром, уходили на юг, в сторону озера Байлунь.       – Ванцзи, все хорошо? Если хочешь, мы можем отправиться домой.       – Брат, я…       Хотел он или не хотел? Должен был или не должен?       Как ему следует поступить?       Как диктуют ему поступать правила?       – Я останусь здесь, – повернул голову в темный угол, где на кровати все еще спал старик Вэй. – Я должен помочь ему… Он совсем один.       Брат будто бы понимал все без слов, смиренно кивнул, помолчал некоторое время, будто желая что-то сказать, затем, словно передумав, покачал головой и тихо вздохнул.       – Мне необходимо вернуться в Облачные Глубины. Сегодня же отправлю твои вещи и лекарства. Я постараюсь навещать как можно чаще, но, боюсь, эти дни я буду слишком занят, чтобы быть рядом. Дядя… будет недоволен, но я ему все объясню. Ванцзи… Пожалуйста, будь осторожнее. Я не сомневаюсь в тебе, но все-таки человеческие жизни – это очень серьезная вещь, надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.       – Я тебя понял, брат.       Сичэнь посмотрел на него внимательно, что-то выискивая в печальном, но упрямом взгляде, и после, вроде бы это что-то найдя, удовлетворенно кивнул и вышел из домика, скрипя тяжелой дверью. Ванцзи поклонился ему вслед и вновь посмотрел в окно, как внезапно раздавшийся голос заставил его вздрогнуть и развернуться.       – Хах, Лань Чжань, кто же знал, что юноша из такой богатой семьи окажется таким сердечным и упрямым, – старик Вэй, похоже, недавно проснулся и, услышав их разговор с братом, решил над Ванцзи немного позабавиться. Его хриплый голос содрогался и от кашля, и от смеха одновременно, что было не самым приятным звуком. – Признаться, я честно думал, что ты делаешь только то, что тебе прикажут старшие. Вот чудеса-то!       Ванцзи, который почему-то пропустил момент его пробуждения, невероятно испугался его внезапной болтовни и подскочил со стула, заставив старика еще больше смеяться.       – Вэй Усянь!       – Ха-ха-кха-кха-кхе… Это я! Кто же знал, молодой господин, что ты такой пугливый!       Старик снова засмеялся, смех опять перешел в тяжелый кашель, и Ванцзи, собрав в кулак все свое мужество, принял самый спокойный вид из всех, какой был у него в арсенале, и подошел к нему, помогая вытереть с ладоней кровь.       – Не говорите громко. Вам нельзя тратить много сил.       – Ну что ты, ну что ты… – чуть успокоившись, старик вновь откинулся на подушки и заулыбался. – Разве есть от жизни прок, если живешь, не наслаждаясь ею? Я буду смеяться, пока могу, так что, уж прости, Лань Чжань, тебе придется меня немного потерпеть, раз решил остаться. Ты все еще можешь уйти, хорошо? Я не просил тебя ни о чем.       – Мгм.       Конечно, Ванцзи это знал. Он знал, что единственной просьбой старика за все это время было лишь уложить того в кровать. Но сейчас, решив остаться, Ванцзи вдруг осознал, что не уйдет, даже если его прогонят. Он просто не мог оставить этого человека.       И потому, конечно же, он не мог никого винить, когда пришлось вкушать плоды своих решений.       Через полчаса, когда старик Вэй, устав рассказывать, каких жирных фазанов он ловил на ближайшей горе в годы юности, требует нагреть ему воды для ванны, Ванцзи невольно вспоминает слова своего брата. Да, конечно, он обдумал свое решение, но, возможно, ему следовало подумать еще чуточку больше.       Чтобы нагреть воду, Ванцзи приходится натаскать воду из реки, которая находится невероятно близко к селению, но не к конкретно именно этому дому. Затем он понимает, что нарубленных дров, вероятно, не хватит, и с горем пополам, впервые держа в руках топор, ему удается наколоть еще несколько поленьев, но вывод маячит перед глазами – завтра придется идти в лес за дровами.       За окном становится совсем темно, когда вода нагревается – печка в доме небольшая, почти древняя, и старик совсем ему не помогает, радостно командуя со своей кровати. И вот, когда бочка оказывается заполнена водой, когда, собственно говоря, Ванцзи уже готов вознестись от постоянных советов и комментариев старика Вэя по поводу того, что он не правильно наливает воду, его озаряет одно понимание.       В этом домике нет ни отдельной комнатки, ни ширмы, чтобы хоть как-то разделить пространство и обезопасить его от наготы купающегося. Возможно, он слишком молод, но на мгновение раздражение и желание уйти почти пересиливают его уважение к старшему и чувство ответственности.       – Ох! Лань Чжань! Как прекрасно! Эти древние косточки не знали ванны уже несколько недель. Спасибо, добрый господин!       Ванцзи сжимает челюсть сильнее и заставляет себя не морщиться от слов старика. Радостно вскочив с кровати, тот покачивается, так что его приходиться поддержать, и принимается раздеваться.       – Хо-хо, уж прости, я прекрасно знаю, как неприятна старость. Можешь не смотреть, если не хочешь, если, конечно, у тебя нет никаких странных наклонностей!       Ванцзи, конечно, отворачивается, придерживая того за руку, чтобы старик не упал, залезая в бочку, и возмущенно вздыхает:       – Вы бесстыдник, господин Вэй.       – Хо-о, – кряхтит тот, плескаясь в воде точь в точь как мужчины навеселе купаются в озерах в январские морозы. – Это еще что! Вот был я моложе… Эх! Зато ты, – краем глаза Ванцзи видит, как тот тычет в него мокрой мочалкой, совершенно не заботясь о каплях воды, падающих на пол, – такой красивый, уверен, все девушки на тебя вещаются, только убегают, стоить узнать твой характер! Где это видано – молодой парень, а такой скучный!       Ванцзи ничего не отвечает, и старик продолжает мыться, плескаясь во все стороны.       Его слова отчего-то бьют в самое сердце.       Воспитание, правила ордена, окружающие люди – у него было такое же, как и у брата, почти как у всех детей в их ордене. Конечно, их с братом воспитывали строже, ведь они сыновья самого главы ордена, но каким-то образом именно он, Ванцзи, никогда не мог найти ни друзей, ни собеседников кроме Сичэня. Никто не хотел с ним общаться, дети смотрели на него с завистью или же презрением, взрослые обходили его стороной. Кто-то был слишком громок и бестактен, кто-то слишком чопорен и высокомерен – кто-то считал самого Ванцзи таким, но это все никогда не было правдой.       Возможно, он сам просто не был способен завести друзей, а уж тем более влюбиться. Возможно, он не подошел бы ни одной девушке, потому что те тоже сочли бы его скучным.       Возможно, и правильно, что его родственной душой оказался старик, собирающийся умереть.       Возможно, только этого он и был достоин.       – Эй, Лань Чжань, помоги мне подняться, я-кха-кха-кха, – Старик Вэй снова закашлял, Ванцзи повернул к нему голову, ожидая слов, но все еще не смотря.— Я все!       Тяжело вздохнув, Ванцзи поднялся, взял полотенца, протянул старику руку, позволил ухватиться, потянул вверх, накинув полотенце на тщедушное тельце.       Тот вылез из бочки и опустился на полотенце рядом, продолжая кое-как вытираться. Пока он мог это делать, Ванцзи не собирался ему помогать.       – Эй, Эй! Смотри, Лань Чжань!       Ванцзи поворачивается, заранее хмурясь, ожидая какую-нибудь нелепую выходку – и не зря. Через мгновение его окатывает водой с ног до головы. Он в огромном шоке отскакивает назад, прижимаясь спиной к стене, тяжело дыша, пока старик смеется изо всех сил, потрясая уже пустым ковшиком.       –Ха-ха-ха! Ха-ха-кхе-кхе! Такой ты смешной! Твое лицо! Кхе!       Если ему было весело, это совсем не означало, что Ванцзи разделял его чувства. Зло рыча, он прижал кулак к мокрым на груди одеждам.       – Убожество!       С этими словами он несколькими шагами пересек дом и вылетел на улицу.       – Эй! Ты куда, Лань Чжань? Там холодно, Лань Чжа…       Дверь со скрипом закрывается, и продолжение он уже не слышит. Прохладный воздух остужает горящие гневом щеки. Ванцзи прикрывает глаза, не зная, что с собой делать.       Убожество.       Убожество.       Кто?       Кто?       Господин Вэй?       Умирающий господин Вэй?       Нет, это он.       Как он мог сказать это ему?       Правило номер сто сорок два: Необходимо уважать старших по возрасту и званию не зависимо от их пола, веры и состояния здоровья.       Ты молодец, Лань Чжань, берешь на себя то, с чем не можешь справиться. Дядя тобой гордился? Ну что ж, теперь он знает, что его племянник на самом деле не такой уж и идеальный.       Открыв глаза, Ванцзи долго-долго хмурится, разглядывая траву и опилки под ногами, пока не поднимает голову и не видит на темном небе приближающуюся белую точку. Чуть позже она приобретает очертания человека, летящего на мече, а затем оказывается адептом их ордена.       Молодой парнишка уважительно кланяется ему и протягивает мешочек цянкунь.       – Ханьгуан-цзюнь. Эти вещи просил передать Вам глава ордена. А также это, – с этими словами он достает из-за пазухи небольшой свиток.       Если его и удивил неподобающий вид старшего в мокром ханьфу, то он никак это не показал. Ванцзи кланяется ответ, и адепт вновь вскакивает на меч и так же стремительно улетает, как и появился.       Раскрыв свиток, Ванцзи видит привычный почерк брата.       «Ванцзи,

Надеюсь, у тебя все хорошо. Боюсь, как я и сказал, я не смогу навестить тебя ближайшие несколько дней, но настоятельно прошу тебя отправлять мне письма каждый вечер. Дяде невыносима мысль о том, что ты проведешь столько времени вдали от дома с незнакомым человеком. Он также находится в недоумении по поводу личности твоей родственной души, но ему как никому известно, как сложна бывает судьба человека. Не беспокойся на его счет, он изо всех сил старается убедиться, что ты счастлив. Как и я. Вещи отправляю вместе с этим письмом, если нужно будет что-то еще, обязательно пиши. Какое бы решение ты ни принял, оно будет правильным. Помни об этом.

С наилучшими пожеланиями, Лань Сичэнь»

      Ванцзи аккуратно сворачивает свиток и кладет в мешочек, чтобы он не промок от его одежды. Сжав кулаки, он поворачивается и возвращается в дом. Его тут же встречает голоса старика Вэя, уже лежащего на кровати.       – Эй, Лань Чжань! Ты вернулся! Неужели мои шутки так тебя обидели? Я не знал, что ты не умеешь веселиться. Прости этого старика!