Касание

      Я люблю тебя целовать. Это как пробовать на вкус ветер, напоённый запахами цветов, и гладить спокойную морскую гладь. Я касаюсь тебя и не чувствую, как ты касаешься меня, потому что мир расплывается. Мы с тобой, Макс и Одиннадцать, в этой маленькой комнатке в лесной хижине, в теплом желтом сиянии лампы и под стрекотание цикад в сине-чёрном вечере за окном…       Это либо сон, либо сломанная реальность. В ней, наверное, не только мы с тобой целуемся, но и Хоппер мой настоящий отец, и наши друзья-мальчишки не любят «Подземелья и драконов», и никакого ужасного сводного брата у тебя нет.       У тебя мягкие тёплые губы, сухие, но не потрескавшиеся, и щеки чуть шершавые от солнца. Веки мне щекочут твои волосы. Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя прекрасные волосы? Рыжие. Как лисья шерсть, огонь и мандарины. Каждый раз я придумываю новые ассоциации и каждый раз я хочу написать о них стихотворение или нарисовать их. Увы, я не поэт и не художник. Кажется, я вообще ничего не умею. Но я готова говорить о них, как и о твоих глазах цвета неба перед дождём.       Я вдыхаю тебя, и грудь сводит, живот — горит от спазмов. Я потею, и к холодной спине липнет одежда. Мне кажется, я таю и расплываюсь, будто мороженое, в этом ощущении и этом понимании: ты рядом и позволяешь мне целовать себя. Ни жалящий ветер, ни скрип половиц за дверью, о, ничего я не замечаю.       Ты отрываешься от меня, втягивая воздух, будто вынырнула из воды, а я, кажется, вообще не могу дышать, и от этого горло стягивает и голова кружится. Ты смотришь, и я смотрю в ответ. Твои глаза блестят, как меч, выкованный в звездном свете. В них — нежная любовь, тёплая, как оранжевый и жёлтый, как танцующее пламя в камине. Я вдруг теряюсь, и мои щёки наливаются багрянцем. Я улыбаюсь. Ты тоже улыбаешься, чуть не смеёшься, и искорка веселья перескакивает с тебя на меня.       Я упираюсь рукой в твою грудь и складываюсь пополам, захлёбываясь смехом. Ты громко хохочешь, набрасываешься на меня, и мы падаем на кровать, путаясь в волосах друг друга и не переставая смеяться непонятно от чего.       Я счастлива, определено счастлива. Не довольна жизнью. Не «наверное». Счастлива.       Ты смахиваешь слезинку, поворачиваешься ко мне.       Мы перестаем смеяться, но не улыбаться. И просто смотрим. Я на тебя, ты на меня. Губы ещё хранят твой поцелуй. Я не могу ни с чем сравнить это ощущение — я просто знаю, чувствую, что это была ты, как земля, наверное, помнит, что по ней ступали тяжёлые армейские ботинки и легкие кошачьи лапки.       — Это было чертовски странно, но приятно, — я знаю, ты не хотела сказать ничего грубого, ведь так и есть.       — Мне показалось, ты меня съесть хочешь, — признаюсь я.       — Кто бы говорил!