Fire&Gasoline

             Звук капающей воды после прошедшего по-летнему бурного ливня бьёт в темечко осколками кирпичей. Лора морщится, раздражаясь.              Солнце опускается на востоке, ползёт медленной горящей гусеницей, облизывая своими оранжевыми слепящими языками сырые стены сквозь узкое высокое окно. Лора раскидывает руки шире, на манер то ли крыльев, то ли распятия. Потягивается на нагретом собой же полу, игнорируя все степени его жёсткости и паршивости.              Закрывает глаза и выравнивает стук сердца с остатками дождевых капель. Через пару-тройку бетонных блоков ворочается Макс, похрапывая и похрипывая на каждой смене позы. Лора хмурится и ведёт лопатками, выгибает спину дугой и хрустит позвонками.              Притворяется не то мёртвой, не то спящей, когда слышит скрежет металлической двери и шаги в коридоре. Грузные, вышколенные долгом и уставом, подошвы чужих ботинок разносят чеканное эхо, что так удачно попадает в ритм дыхания.              Лора очень хочет приоткрыть один глаз, но гордость лишь смежает веки сильнее. Пропитанный озоном воздух спотыкается на вдохе, когда со стороны звучит почти-что-незаинтересованное:              — У вас всё в порядке, мэм?              Хочется несдержанно фыркнуть от словообразования: человек с той стороны решётки специально выбрал то обращение, которое дёрнет её нерв и выведет на диалог. Кирни стоически проглатывает издёвку.              Всё же окидывает фигуру снизу вверх через полуприщур, облизывает губы, сглатывает накопившуюся слюну и бросает с той небрежностью, с какой в воду падают мелкие камешки:              — Отвали.              Шериф цокает языком и это нарушает хрупкое равновесие среди всех остальных звуков: Лора почти выстроила в одну линию капли, дыхание и грохочущую в аорте кровь. Лора начинает злиться.              Она не глупа. И она это знает. А шериф, несколько поражённый её позой, не может этого отрицать. Он разглядывает её ещё немного, проверяя, насколько хватит чужого терпения. Отмечает, что Кирни держится достойно, прекрасно ощущая его присутствие и — ещё более прекрасно — его игнорируя.              До второй камеры он даже не доходит, предпочитая оставить сладко спящего мальчишку без своего визита. Вместо этого кашляет в кулак, привлекая внимание, и сообщает:              — Ужин через пятнадцать минут.              Кирни вместо ответа (или хотя бы кивка) переворачивает ладони тыльной стороной вверх и раздражённо царапает серый камень. Закатное солнце играет с её волосами, разливая их белым золотом. Мелкая пыль кружится над затянутой в чёрную футболку грудью, потревоженная глубоким дыханием.              Шериф засматривается. И не признаётся в этом, конечно же, даже себе.              Лора снова проводит пальцами, ощупывая зазоры в напольном камне, как дикие животные когтями землю пробуют, и ведёт лопатками, ёрзая. Поворачивает к нему голову неожиданно и взглядом впивается так, будто клыки голодно в хлюпающее кровью мясо вгоняет. Солнце красит её скулы в красный.              — Вы ещё здесь, сэр?              Издевательски тянет гласную обращения и последний звук прокатывает на языке до ощутимого рокота. Лениво выбрасывается вверх, собирает конечности и, опираясь на локти, наклоняет голову в изучающем жесте, жмурясь от бликов, что отскакивают от дешёвой позолоты значка шерифа. Под червоточиной его взгляда садится, подбирает под себя ноги и руки возводит к заколоченному в тюремный потолок небу.              Непринуждённым движением, изящным в той же степени, в какой и дразнящим, изгибает себя так, как живые люди, кажется, не могут. Её позвоночник последовательно хрустит, вставая на место, а с губ срывается лёгкий стон. Почти невесомый, но поперёк горла встаёт ком, а вслед за ним — загривок дыбом. И, наконец, зашедшееся тарантеллой сердце жарким пульсирующим комом ухается в самый низ живота.              Уходящее солнце обливает плавную фигуру в золото, пламя и кровь — дороже всех шелков и украшений. Шериф шумно сглатывает, когда девушка по ту сторону решётки поднимается на ноги, шаркает подошвами затёртых кед в полуграциозном подобии реверанса, оставляя руки свободными вдоль тела, и неторопливо толкает себя навстречу к нему.              Притворяясь святой невинностью, путая крупицы заката в вензелях голубой радужки, она обхватывает прутья своей клетки и прижимается к одному щекой. Шерифу не хватает сил отшатнуться, но хватает любопытства выдержать её взгляд, всё ещё показательный, снизу-вверх.              Лора, разморенная собственным развлечением, трётся ласковой кошкой о бьющий в нос кислотой металл и притискивается грудью, натягивая чёрную ткань и вырез заодно. Отстукивает ногтями ритм на слабо прослушивающийся манер чего-то из инди-рока и, окончательно опьянев от выдуманной и в секунду разгоревшейся бесконтрольным пожаром игры, хрипло шепчет:              — На что Вы смотрите, шериф Хэкетт?              Глухой звук ненавистного имени подскакивает на её языке, падает обратно в глотку и уже оттуда раздаётся тихим изводящим урчанием. Солнце за её спиной последними бликами штрихует силуэт, обводя и возводя, причисляя к самым святым демонам из всех живших и ныне живущих.              Подкрадывающиеся сумерки ещё слабые, подобно новорождённым щенкам, но уже являют её чернильным чудовищем, искусительницей, чьи цели неясны и далеки. Шериф Хэкетт сводит сурово брови, храбрится и не даёт увидеть свою слабость, как будто ещё действительно не поздно.              Предусмотрительно отходит на шаг, чтобы строптивая и раззадорившаяся Лора Кирни не потянулась к пистолету. Цокает языком и едва ли не вскидывает указательный палец, когда рычит предупреждение, впрочем, достаточно вяло и явно недостаточно, чтобы испугать по-настоящему:              — Не играй со мной в эти игры, девочка.              Девочка на такое усмехается и цокает в ответ, зеркаля. В мнимой капитуляции отходит от решётки и бесстрашно поворачивается спиной, увеличивая амплитуду покачивания бёдер выше среднего, пока неспешно возвращается к центру комнаты.              Дерзко бросает взгляд через плечо и садится на остывающий пол, закрутив себя в половину оси, чтобы снова быть лицом к лицу с собеседником. Собирает себя в позу поломанного лотоса и чуть откидывает голову, открывая шею.              Неторопливо почёсывает горло, красуясь, и звук скребущих о кожу отросших ногтей отчего-то вспенивает кровь, а движения пальцев пригвождают внимание сильнее нужного. Лора ведёт уголками губ и торопит, следя за каждой эмоцией на чужом лице:              — Поспешите с ужином, офицер. Я сегодня чертовски голодна.              Офицер сжимает челюсти до скрипа и не удостаивает её ответом. Выходит из тюремного блока быстрее, чем следовало, чтобы не вызывать подозрений. Дверь закрывается с оглушительным хлопком.              Лора, разглядев все его колебания ещё на поверхности, довольно улыбается, прокатывая на корне языка короткий смех. В который раз за вечер тянет себя вслед за руками вверх, зевая, и жмурится в сторону одинокого лучика, что на долю секунды лижет ей щёку, а потом исчезает, окончательно отдавая контроль набирающей силу ночи.