Fire&Gasoline

             Лора думает, что ненавидит его от всего сердца, что называется, с душой.              Начиная от взгляда, дыхания, хвойного терпкого запаха и заканчивая тем, что он говорит ей каждый раз, когда заходит в проклятый тюремный блок.              — Доброе утро, мэм.       

— Лучше не пытайтесь выломать эту решётку, мэм.

      

— Время душа, мэм.

      

— Я серьёзно, прекратите это ребячество, мэм.

             — Ваш завтрак, мэм.              Лора бесится с того, что её камера ближе всех к выходу.              Лора бесится с того, что чёртов шериф видит её насквозь и на нервах играет очевидно специально.              Лора бесится с того, что ей до сих пор никто ничего не говорит и не объясняет.              Лора бесится с того, что Макс оборотень, но предположительно, конечно же, по его глупой теории тинейджера, задрочившего до дыр в своё время всех выродков массовой культуры о чёртовых волчьих перевёртышах, а она здесь лишь по той простой причине, что её задница — магнит для проблем.              Лора бесится с того, что укусили Макса, а звереет она.              И уж точно, железобетонно и несомненно Лора бесится с того, что ей снится.              Это начинается с размытых образов, после которых в реальность приходишь мокрой и липкой между лопаток от неясного жара, но и только. Со временем тона сгущаются, поют целым хором разрушения здравого смысла и крутят один и тот же сюжет на разные лады.              Лоре снится мечта, мерзкое желание, поцелуи и свобода. Шериф Трэвис Хэкетт — рядом, горячий и горящий фениксом в огне сбитого с толку сознания, нависающий и возбуждающий.              Он целует и освобождает. Лора в ответ кусается и рычит.              Солнце выползает будто бы неохотно, разгоняет ночной мрак и окутывает своим ленивым теплом.              Лора возвращается к себе, вся взмокшая и взбудораженная, всё ещё ловящая фантомные отголоски хватки чужих сильных пальцев на своих бёдрах. И слова грохочут со стороны решётки, окончательно растапливая непринуждённо-хриплым:              — Уже утро, мэм. Я принёс завтрак.              Кирни в ответ огрызается и с демонстративной злостью откидывает прочь тонкое одеяло, сбивая его в ногах:              — У меня есть имя, придурок.              Шериф по ту сторону решётки хмыкает и ставит поднос на пол. Ждёт, пока она подойдёт ближе, насупленно смотря на него исподлобья, и с торжествующей улыбкой сцеживает яд:              — Конечно, мэм. Разумеется.              Лора вскидывается разбушевавшимся морем, ощеривается хребтами молодых гор и рычит проклятия разбуженным вулканом, едва не захлёбываясь ненавистью. Шериф, смакуя триумф человека, раздразнившего льва и выдернувшего ладонь из зубастой пасти в последний момент, уходит прочь и не забывает издевательски звякнуть ключами напоследок.              Через стенку Макс забавно шепелявит из-за набитого едой рта и желает ей доброго утра и приятного аппетита. Так, будто бы ничего не замечает, будто бы всё в порядке вещей. Лора бесится.              Забирает с подноса небольшое яблоко и уходит обратно к кровати, уже там переплетая ноги и сжимая сильнее бёдра. Вгрызается в кислую мякоть, морщась от того, как сводит скулы, и представляет, что вместо хрустящего фрукта в её челюстях — беззащитное чужое горло.              Вздрагивает от своих мыслей, но жевать не перестаёт. Гипнотизирует расфокусированным взглядом полоску ржавчины на дверных петлях и отпускает фантазии в свободный вялый поток безрассудства и непотребства.              Приходящий во тьме и во снах восторг усмиряет её. И перерождает в осознание блаженного игнорирования бьющего под рёбра тока издёвок.              И с пробуждением в отместку очередному «мэм» она только наклоняет голову к плечу, слушая с внимательностью выдрессированного и послушного пса. Мягко улыбается, натыкаясь на предсказуемое непонимание. Воркует, вся подбираясь и выпрямляясь под хмурой чернотой взгляда:              — Да, сэр?              Трэвис щурится с подозрением и презрением. Уже вкусивший шторм её ярости, он слеп к набирающей силу буре в голубых и бездонных. Не оставляет незамеченным, как внимание девушки скользит по его груди с парой расстёгнутых пуговиц на рубашке, а затем ниже — к закатанным рукавам и обнажённым предплечьям.              Лора шумно сглатывает, пока прослеживает узоры тёмных вен и чувствует, как алое и текучее медленно и верно закипает в собственных. На улице сегодня пекло, такое, что сдирать хочется не только одежду, но и кожу. И не только с себя.              Шериф благосклонно приносит пару кружек с водой за неимением альтернатив, но со скудным подобием заботы, настоянным на нежелании губить заключённых жарой. Лора смотрит на подрагивающую и наверняка прохладную воду в твёрдых и наверняка умелых руках. Потом на него.              И, осмелев, стягивает через голову футболку. Остаётся в спортивном и уже начинающем вымокать топе. Смотрит дерзко, кусаясь всей своей позой и изгибом плеч. В таком виде идёт к нему, не стесняясь и не боясь вот вообще ничего. Трэвис эту выходку встречает с достоинством недвижимой скалы.              Лора неощутимо и под кожей бесится, потому что не получает желаемого эффекта. Даже после того, как забирает кружку, касаясь чужих пальцев и вгрызаясь во взгляд снизу вверх своим, и чеканит в интонации на его же манер:              — Спасибо, сэр.              Шериф Хэкетт остаётся бесстрастным, пока она, не отрывая от него настырного внимания, пьёт демонстративно и неаккуратно, так, что влага тонкими струйками бежит по её подбородку, линии челюсти, шее, ключицам, частично остаётся во впадинке между ними и устремляется дальше — в вырез топа, в глубокие и жадные тени, к груди. И только после этого, уже совсем чуть-чуть, теми немногими остатками, превращается в едва заметные дорожки на впалом животе, исчезая под пупком.              Лора глотает последние капли, облизывает губы и возвращает кружку, переборов желание бросить ту им в ноги. Вызов трещит в ней оголёнными проводами, она упирает ладони в ходящие ходуном бока и выпрямляет спину, выставляя на обозрение всё, что позволяет ей отсутствие стыда и хоть каких-нибудь рамок приличия.              Трэвис цокает языком и барабанит подушечками пальцев по алюминиевому боку посуды. Говорит таким тоном, что это больше настоятельная просьба чем реальный приказ, а потому и реакцию получает соответствующую:              — Вам бы поумерить свой аппетит, мэм.              — Ни за что.              Лора упряма как мул и одаривает его улыбкой, что без лишних уточнений даёт понять: бодаться она будет до конца и со вкусом.              Шериф хмыкает, старательно давя снисходительный смешок, и разминает мышцы шеи, ведя плечами. Совершенно точно и абсолютно не специально двигается так, чтобы уж точно привлечь ещё больше внимания.              У Лоры язык присыхает к нёбу. Она снова чувствует жажду и голод.              Вера в собственную адекватность и здравый смысл потеряна. В возможность возвращения назад — тоже.              И именно поэтому Лора терпеливо дожидается наступления ночи. Устраивается как можно удобнее на самой отвратительной кровати в мире. И тянется к резинке своих штанов, с нажимом проводя между бёдер, когда жаркие и скомканные сны приходят к ней, являя чёртового шерифа Трэвиса Хэкетта в расстёгнутой рубашке и с открытыми руками.              Падение в Бездну ещё никогда не ощущалось столь сладко.