Fire&Gasoline

             У Лоры руки дрожат безвольным тремором, пока она идёт к раскуроченному автомобилю. Звук выстрела из ружья до сих пор звенит в ушах, а толчок от отдачи глухо ноет в плечах и ниже. Перед глазами белая тварь истекает кровью и хрипами, постепенно превращаясь в мальчика. В черепной коробке воют черти.              Кирни огибает ветки деревьев и торчащие корни, едва не спотыкаясь. За спиной плетётся шериф, устало пыхтя. Сбежавший самым первым Райан уже крутится у машины где-то далеко впереди, нервно заламывая пальцы. Ебучая проклятая ночь.              Когда до возвращения на дорогу остаётся только глинистый крутой подъём, Лора как можно беспечнее подаёт голос, скользя по траве в ботинках, больше нужного на пару размеров:              — Есть закурить?              Трэвис вздрагивает, не ожидая, что она заговорит с ним. Легко подталкивает её, помогая выбраться на твёрдость асфальта, и благодарно кивает, когда Лора протягивает ему руку и тянет на себя, затаскивая следом. Отвечает машинально, поправляя сбившуюся повязку на прокушенном предплечье:              — В бардачке.              Лора поджимает губы и разворачивается к переднему пассажирскому месту. Откладывает дробовик на капот и почти любовно проводит по рукояти кончиками пальцев. Исподлобья стреляет в Райана суровым взглядом, когда он предпринимает несмелую попытку поторопить их свалить отсюда. Открывает бардачок в машине и шарится на ощупь, выуживая помятую пачку и коробок чудом не отсыревших спичек. Старьё.              Трэвис мрачно наблюдает, как она дрожащими пальцами достаёт сигарету, небрежно затыкая пачку за пояс платья, как искусанными губами зажимает фильтр и чиркает спичкой, поджигая не с первой попытки. Кое-как подпалив кончик, удобнее отклоняется на капот машины и запрокидывает голову, закрывая глаза. Он встаёт рядом, подпирает поясницей покосившуюся выбитую фару и задумчиво буркает, складывая руки на груди:              — Не знал, что ты куришь.              Лора сглатывает яд со слюной и лишь вяло огрызается:              — Я не курю.              И действительно: судя по тому, как она закашливается на первой же затяжке и давится дымом, жмурясь от дискомфорта, Лора не курит.              Трэвис хмыкает и коротко кивает. Косится на протянутые не глядя сигареты и спички. И легко забирает уже подпалённую изо рта девушки. Затягивается с опаской коротко — сигареты отцовские, крепкие, за запах табака его, Трэвиса, последний раз отхлестали в двадцать два с такой силой, что лопатки и лицо, кажется, болят до сих пор — и отнимает табак от губ. Держит дым внутри до четырёх ударов сердца и на пятый выпускает тонкой струйкой в постепенно светлеющее небо. Лора фыркает.              И удивлённо-возмущённо мычит, когда сигарету бесцеремонно возвращают и фильтр снова упирается в кончик языка. Послушно сжимает, едва задевая чужие пальцы губами. Чувствует импульс напряжения и усмехается, придвигаясь ближе.              Мысли в голове гудят разбуженным роем ос. Бьют набатом, до треска, до ломоты височных костей. Водоворот неизбежного пиздеца сгущается и становится липким, противным. Кирни глухо рычит, зубами вгрызаясь в обёрнутое тонкой бумагой волокно.              Повинуясь давящей чугунным прессом усталости, наклоняет голову и укладывает её на широкое плечо шерифа, выдыхая. Трэвис расходится всполошённой дрожью, но быстро успокаивается и даже невесомо, по-родному, прижимает ближе, впрочем, будучи не до конца уверенным, что ему позволено.              Они какое-то время молча стоят, пока Лора дымит вхолостую, даже не пытаясь затянуться всерьёз. Райан тактично оставляет их одних, забираясь в салон и без сил откидываясь на жёсткие кожаные кресла. Постепенно пробуждающийся лес поёт несмелой птичьей трелью и шумом крон деревьев от позднего августовского ветра.              Лора зябко ёжится и прижимается к мужчине сильнее. Не то чтобы ей настолько холодно, не то чтобы ей настолько хочется, просто... что-то внутри неё просит сделать это.              Трэвис длинно и тяжело вздыхает. Говорит серьёзно, хмурясь на окрашивающуюся в рассветно-розовый стрелу дороги:              — Пора возвращаться...              Хочется добавить «домой», но слово колючим комом встаёт поперёк горла и лопается застарелым гнойником при мысли, что дома больше нет. Трэвис чуть поворачивает голову, щетинистым подбородком царапая линию роста некогда светлых волос.              Лора ловит его взгляд и долго-долго смотрит в ответ. В её сине-океанских омутах беснуются тоскливые морские волки, потерянные и проклятые за одну только ночь при полной луне. Ей думать о том, что будет после возвращения в чёртов лагерь, не хочется совершенно.              Она нагло и беспардонно затягивается несчастной сигаретой до фильтра, обжигая пальцы, и выдыхает шерифу в лицо. Его очертания на мгновение теряются в сизой дымке, и Лора не может сдержать короткого смешка, когда он чертыхается и отфыркивается от неё.              Опережая ворчливые возмущения и собственные мысли, она отшвыривает бесполезный более окурок прочь и коротко соглашается, отталкиваясь от помятого капота:              — Поехали.              

***

             В лагере до неприятного суматошно. Чудом выжившие вожатые щебечут перепуганными птенцами, неловко прикасаясь и недоверчиво озираясь по сторонам. Лора не досчитывает троих из первоначального состава.              Фантомный гул сирен и слепящий свет проблесковых маячков уже чудится где-то между деревьями. Наверняка кто-то вызвал и копов (нормальных в смысле, а не...), и скорую, и репортёров, и кого ещё там принято вызывать, когда случается дерьмо таких масштабов. Лора буравит хмурым взглядом главную дорогу лагеря через лобовое стекло.              Райан вылетает из машины как пробка из бутылки и, спотыкаясь, бежит к своим. Его тут же ловит в объятия долговязый парень, левой руке которого ну полный пиздец, и сжимает так крепко, что даже с такого расстояния слышно, как Райану не хватает дыхания.              Лора выбирается следом и неловко одёргивает подол платья, чужого и колючего, до тошноты мерзкого. Она ещё раз оглядывает вожатых и что-то внутри паршиво и липко шевелится, когда она не замечает среди них Макса. Убеждения, что он, наверное, остался на острове и терпеливо дожидается спасения, не успокаивают с той силой, с какой должны бы.              Трэвис прочищает горло и сухо сообщает, что пойдёт осмотрит территорию вокруг лагеря. Кирни порывается сбежать с ним, но он мягко пресекает её попытки и кивает в сторону остальных испуганных детей. Уходит быстрее, чем успевает услышать возражения, мрачный как грозовая туча и ещё более молчаливый, чем обычно.              Лора мнётся поодаль, не отходит далеко от машины, снова опирается на капот и цепко наблюдает, больше по выработанной за два месяца привычке, чем из-за настоящего интереса. Скрещивает руки на груди и ссутуливается, благодаря всех отвернувшихся от этого места богов за то, что её не замечают.              В голове рой мыслей перемешивается с какофонией наизусть выученных песен из старого плеера и шорохом пробуждающегося леса. Смотря перед собой, но насквозь и в пустоту, Лора кусает губы, морщась от въевшегося в кожу вкуса крови, и впадает в подобие транса, где не существует ни её, ни оборотней, ни этой грёбанной ночи, ни необходимости дышать и моргать.              Время замирает мухой в янтаре, приглушая неизбежно надвигающееся утро.              Кирни понятия не имеет, сколько так стоит.              От всполоха постороннего шума она невольно вздрагивает и поднимает глаза от носков любезно одолженных ботинок. Первым она видит Трэвиса, который осторожно придерживает за загривки и ведёт перед собой двух парней. Они оба в крови и едва ли одеты, но судя по тому, как к ним бросаются остальные вожатые — очевидно, это ещё одни несчастные, которых до конца жизни будут терзать кошмары о ёбаном «Хэкеттс Куорри».              Шериф покорно отдаёт мальчишек в гомон и кудахтанье других подростков и отступает, нервно потирая заднюю сторону шеи.              Лора замечает как самая маленькая из всех хэкеттёров — Кейтлин, кажется — несётся к самому крупному. Бросает ружьё им под ноги и влетает в грудь парня, обнимая руками и ногами.              Она, метр полтора ростом, не больше, обхватывает его — продрогшего, голого и грязного — так, словно для неё нет ничего важнее в этом мире. Жмётся, как к самому дорогому, шепчет что-то неразборчивое (но судя по движению губ — непрерывно злое) и вгоняет ногти в затылок, притягивая сильнее к себе.              И он, выше и шире неё раза в два, если не больше, не такой огромный, как Бобби, но тоже, блин, шкаф, обнимает в ответ и вжимает в себя до треска костей. Лора наклоняет голову к плечу и чуть сужает глаза: мальчишка же наверняка мокрый от росы и холодный как лягушонок, но едва ли это останавливает хоть кого-то из них.              Лора понятия не имеет, какие у них отношения, и тупая боль глухо отзывается за грудиной: она могла бы это выяснить, сложись всё иначе два месяца назад.              Она слабо улыбается, когда думает, что у них, у всех этих тискающихся и успокаивающих друг друга ребят, всё впереди. Что бы это «всё» ни было, оно у них ещё будет, потому что они, чёрт возьми, выжили.              — Кхм... Лора.              От звука собственного имени внутри что-то настороженно и напряжённо натягивается. Трэвис смотрит на неё звериной, так и невыболенной до конца, тоской и с таким видом, будто заносит для казни топор.              От вида своей некогда розовой, но сейчас лишь разорванной и окровавленной, кепки в его руках внутри что-то лопается и оглушающе больно ухается вниз. Лора таращится на него с неверием, безвольно опускает руки и лепечет побелевшими губами:              — Макс... он..?              Договорить не получается, слово не хочет укладываться ни в голове, ни на языке. И то, как Трэвис бесконечно виновато горбится и обречённо качает головой, бьёт наотмашь жгучей красным перцем в склеры правдой.              Первый её порыв — побежать, посмотреть, убедиться, лично под рёбра вонзить узкое лезвие случившегося и белыми нитками на обратной стороне век до конца жизни выбить образ своего солнечного и неживого мальчика. Лора останавливает себя на моменте толчка от согревшегося под её спиной капота. Движение получается сбитое, скомканное и прерванное на полпути. Трэвис от её резкости едва ли не шарахается.              Кирни сглатывает и ногти вгоняет в кожу ладоней, сдирая кровавую плёнку. Ей бы действительно найти Макса (или то, что от него осталось), чтобы поцелованные солнцем и потускневшие во мраке тюремной камеры рыжие волосы с бледного обескровленного лба убрать, чтобы извиниться за всё, что обещала и не выполнила. Она дозированно выпускает прогоревший в лёгких кислород сквозь плотно сжатые зубы вместе с затхлым пониманием: не сможет.              Не сможет, не вытянет, её наизнанку вывернет желчью, кровью и остатками так и не переварившейся гордости.              Все её старания только что рухнули карточным домиком и вспыхнули, щедро сдобренные горючей неотвратимостью вкупе с искрящимся волчьим проклятием. Кирни жмурится, забирая из рук шерифа кепку. Любовно проводит по заломленному козырьку, повторяя узор прострочки.              Всматривается в грязно-алые расплывающиеся кляксы помутневшим взглядом, но — не в силах долго терпеть — смежает веки. Как было бы замечательно, окажись эта ночь и предшествующие ей два месяца всего лишь кошмарным сном... Приоткрытым ртом Кирни выхватывает короткой порцией пропитанный лесом воздух.              И на выдохе вдруг совершенно необъяснимо и трескуче не чувствует ничего.              Её черепная коробка наполняется вакуумом, мысли тонут в амортизирующем месиве накатившей чёрной океанской волной апатии. Единственный всплеск вялой злости на мгновение колышется иссохшими луговыми цветами, когда до ушей доносятся обрывки фраз про вожатую, которой один из обратившихся оторвал голову ну вот совсем буквально.              Что-то животное язвительно рычит внутри Лоры: о, как прелестно, что Макс не одинок в своём несчастье!              Она давит ядовитую улыбку, которая предательски тянет уголки рта вверх, и с сумасшедшей лёгкостью откидывает кепку, попадая на погнувшийся дворник.              Прикосновение к щеке вырывает из нефтяной тьмы, в которую Кирни успевает загнать себя по самую грудь. Её широко распахнутые в удивлении глаза бьются вынесенными на морской берег синими бутылочными осколками о скалистую суровость чужих омутов, в которых кишат участливые провинившиеся черти.              Трэвис, словно всё это время не знал, куда себя деть, тянется к ней, мягко проводя от виска к линии челюсти. Лора косится в сторону движения и замирает, пропуская удары сердца...              ...потому что шериф Трэвис, блять, Хэкетт вытирает её лицо своим платком. Снова.              Белая мягкая ткань быстро собирает на себя грязь и кровь, пропитывается и пачкается окончательно и бесповоротно — Кирни сомневается, что эти пятна возьмёт хоть один отбеливатель. Она следит за изломом бровей и подрагивающими морщинами на лбу, неосознанно подставляясь под касание, словно никогда не знавшая ласки дворняга.              Трэвис хмурится ещё больше и начинает усерднее тереть её скулу, так наивно и невинно желая очистить её от всей этой мерзости, что Лора не выдерживает. Истерика разгорается в ней короткими смешками и вырывается надломленным и неровным в театральной беспечности:              — Это не поможет...              Подступает на полшага ближе, слыша, как лихорадочно бьётся чужое сердце. Легко бодает большую тёплую ладонь, позволяя оттереть от запёкшейся крови подбородок. В голове по-прежнему до смешного и злого пусто.              Трэвис наконец-то говорит, уводя тему от того факта, что Лоре в ближайшем прискорбном будущем придётся хоронить своего парня. Убирает вконец испорченный платок от её лица и указывает в сторону до сих пор мнущихся рядом друг с другом вожатых.              Лора неопределённо ведёт ладонями вверх и вниз вдоль своего тела, едва доходя до головы, и перебивает, не в силах отказать себе в удовольствии вернуть ему его же фразу, брошенную в ту злополучную ночь в начале лета:              — Как новенькая, а?              Трэвис раздражённо цокает языком. Собирает свою серьёзность заново и всё-таки говорит задуманное:              — Вас будут спрашивать обо всём, что здесь произошло. Если мы хотим избежать проблем, то нужно говорить нечто... определённое.              Подтекст «мы должны придумать историю, которой можно наебать все службы безопасности и прессу» слишком очевиден. Лора едва не закатывает глаза. Какая-то её часть была готова к этому.              Но ни одна её часть не оказывается готова к следующим словам:              — Мне нужно, чтобы ты помогла убедить их.              Она окатывает шерифа всем своим пытливым вниманием. И он, очевидно, намереваясь добить её окончательно, осторожно спрашивает, точно петлю для отлова на шею накидывает:              — Ты поможешь мне?              Его глаза, цвета раздавленной в пальцах переспелой вишни с расплывающимися бордовым соком от кошмаров этой бесконечной ночи капиллярами, смотрят на неё так, будто она виновата в смерти всех звёзд на небе и, одновременно с тем, она же — последняя надежда всего его грёбанного разложившегося на шаткие слои мира. От высокопарности тянет блевать. От собственного бессилия перед этим человеком и осознания невозможности отказать — тем более.              Внезапно вспоминая своего старого забытого друга, что стал ближе всех прочих вещей за эти два месяца, Лора воодушевлённо расправляет плечи. Плотнее прижимает дурацкую расходящуюся трещинами прорывающегося бессилия маску беззаботности и старается не думать, как же много ей придётся заплатить за терапию, чтобы заново научиться хотя бы создавать видимость нормального человека. Отбрасывая весь прошлый бред и путаясь в паутине нового, она тянет губы в хитрой ухмылке и с ненавязчивой шкодливостью пихает шерифа в плечо:              — Только если ты отдашь мне свой плеер.              Трэвис таращится на неё с нескрываемым изумлением. Позволяет взять себя под руку, приткнуться к боку и невесомо пробежаться кончиками пальцев по распухшим красным следам от волчьего укуса на предплечье. Прочищает горло и нехотя подхватывает её игру. Весь топорщится и с нарочитой напыщенностью недовольно буркает, внутренне поражаясь, сколько же в этой девчонке на самом деле силы:              — Ещё чего.