Глава 1
10 июля 2022 г., 12:13
Стив выходит из помещения, где развернулись волонтёры, с отчётливым ощущением гулкой пустоты в груди. Она, пустота, дребезжит, как стёкла в рамах во время землетрясения, потому что чувствует вседозволенность, а потому рвёт его пополам.
Там, внутри, Стив Харрингтон — если не герой, то кто-то, уж очень близко подобравшийся к нему; здесь, снаружи, в Хокинсе с расползающимися по земле трещинами, Стив Харрингтон — неудачник.
— Стив! — это его нагоняет Робин, взъерошенная, волнительно закусывающая губы, по которым расползается нервная, не уверенная улыбка (последствие разговоров с Вики), закидывает руку на его плечо, прижимается и тараторит. — Давай напьёмся, а? У меня зубы прям чешутся, не могу это вынести. К тому же, ты сам на нервяке, давай, Стив. Земля вызывает Стива! Харрингтон! Давай, а?
Он её прекрасно слышит, кивает, как болванчик, но она, возбужденная, не замечает. И это хорошо, иначе бы он снова попал на сеанс к неквалифицированному психологу с Робин Бакли. Этот психолог говорит толковые вещи, Стив это ценит, но сейчас хочет только забыться, поэтому сам тянет подругу к машине, находу предупреждая, что сначала они закинут Дастина домой.
×××
Дастин выглядит помятым, когда плюхается на заднее сидение, но делает вид, что всё в порядке. — Эй, приятель, — Стив не обращает внимание на обратившуюся в слух Робин, пристроившуюся под боком и с мрачным видом созерцающую катящийся к чертям город, смотрит только в зеркало заднего вида, вылавливая лицо, на котором лица нет, — я у тебя есть, помнишь, да? Если что, если я понадоблюсь, ты только скажи, да? Дастин выглядит так, словно вот-вот расплачется, и, чёрт, Стив знает каково это: храбриться, когда внутри всё подчистую выжигает агония, улыбаться насилу, лишь бы никто не потянул за выступающую ниточку и не распутал, что там к чему (Робин постоянно за эти нитки тянет). — Всё путём, — дрогнувшим голосом произносит Дастин, улыбается совсем не утешительно и пулей вылетает из салона, вызывая в Стиве единственно верный инстинкт — кинуться следом, но Робин мягко придерживает его за плечо. — Дай ему время. И увидишь, он сам к тебе придёт. — Думаешь? — спрашивает он, оглядываясь на зашторенное окно Хендерсона. — Уверена.×××
Робин напивается и хихикает, лёжа на его плече, а потом срывается на лихорадочную тираду о том, как много-много и невпопад думает о Вики; Стив же невпопад кивает и раз за разом невпопад влюбляется в Нэнси. На глаза, как назло, попадаются квадратные конфеты-жвачки с риторическим «Love is…»… У него на изнанке век одна-единственная Нэнси Уилер. Всегда — Нэнси Уилер, никогда – Нэнси Харрингтон. Его глупые, несбыточные мечты не в счёт; они никому, кроме него, не сдались. — Да, шесть спиногрызов: три дочки, три сына. И каждое лето мы всей семьей могли погрузиться в таратайку, вроде этой, и ездить по стране. Скалистые горы, большой каньон, парк йеллоустоун… доехать до какого-нибудь прибрежного городка в калифорнии, припарковаться на пляже, научиться серфить или еще что. Он говорит ей: «Я хочу детей, Нэнс», но не говорит, что от неё. Не сразу, по крайней мере. У него сердце всё съёживается, как не было ни разу ни перед демопсами, ни перед Векной. — Помнишь, о чем я мечтал? о доме на колесах и шести карапузах. — Угу. А потом дамбу сносит. Спасибо, не крышу. — Это все правда. От и до. Но я кое о чем умолчал… о самом важном. Ты тоже там. И всегда там была. Вот только Стив внутренне замирает, перестаёт дышать-думать-мечтать, смотря в её по-кукольному красивое лицо, ожидая приговора (наверняка смертного). Сообщение до адресата доходит, он видит это по дрогнувшему свету в её глазах, читает по губам, по напряжению в каждой клеточке тела, но ответа так и не следует. Внутри Стива начинается отсчёт: это тикает надоедливо самодельная бомба (производства Нэнси Уилер). Он боится подумать о том, что спугнул её своими размышлениями о семье, о будущем (в котором всегда фигурировала она), о детях, в конце концов, а, отпивая холодное пиво, вполуха слушая больше исходящую непонятными звуками, чем связанными словами Робин, думает, что он был с ней искренен. А остальное неважно. Стив, действительно, о детях мечтает, прикипевший к этим шестерым, не родным по крови, но близким по духу, и у него всё болит от мысли, через что им приходится проходить. Стив сочувствует Оди, Майку и Уиллу. Стив готов позволить Макс разбить его машину, но не сердце (с этим всегда успешно справлялась Нэнси), поэтому мысленно произносит: возвращайся, Макс, будь задирой, будь язвой, будь чёртовой занозой в заднице, но, главное, живой, пожалуйста… Стиву больно смотреть на убитого горем Лукаса, находящегося, по ощущениям, на рельсах перед несущимся прямо на него поездом (и, главное, убитую Векной Макс). Стиву невыносимо от мысли, что страдает Дастин, каждый день погребая себя под грудой самобичевания и трёхтонной вины. У Стива в ушах голос Эдди, живой, хрипловатый, искристый: это ты — герой. Герой? А что он сделал, чтобы им считаться? Мир не спас, Макс не уберёг, Дастина от боли не оградил. Стив зовёт себя ничтожеством, усиливая вспышки перед глазами, когда воспроизводит в памяти трогательное воссоединение Нэнси и Джонатана. Он запомнил всё слишком хорошо: и поцелуй в лоб, и объятья, которых крепче не сыскать, даже их переплетённые на поле пальцы. Стив, когда Робин засыпает, сопя, на его плече, едва не разбив бутылку, задаётся риторическим вопросом, так что же это такое «Love is…». Стив не думает, Стив знает. Ответ: pain.
