Каждую ночь полет мне снится

Он хлопал крыльями, отряхиваясь по-гусиному от воды, пропитавшей насквозь белёсые перья. А за распахнутым окном выли ветра, гремел гром, изредка сверкала гроза, расчерчивая небосвод, как неаккуратный мазок кисти, где чернила летели во все стороны, сплетаясь в единую жирную линию с разветвлениями. — Спасибо, что впустил, — улыбается солнечным светом, будто Сяо хоть когда-то отказывал. Ворчал исправно, хмурил брови и фыркал, но раскрывал створки, позволяя ветру ворваться внутрь с задорным смехом. Голые ступни создают поток воздуха, Венти по привычке качает ими, пока прилаживает пёрышко к пёрышку, а Сяо не видит и хорошо. Он каждый раз давил в себе острое желание схватить за тонкую лодыжку и притянуть к себе божественное создание, вплести пальцы в косы, растрепать их к чертям и углубить поцелуй под тихий смешок от столь резкой настойчивости, опустить ладони со скул ниже — на основание крыльев, и провести большими пальцами с нажимом, Венти сразу подбирался, съёживался весь, пытаясь унять мурашки, и вздыхал надрывисто. Слишком изнеженно чувствительный. Тянет руки вперёд, награждает благодарной улыбкой и зарывает пальцы в ткань полотенца, позволяет себе помогать, избавляясь от влаги мерными поглаживаниями. Сяо подхватывает под бёдра, относит на скромную постель и накрепко закрывает окно, и так воды принесло. Венти не чувствует за это ни капли вины, но для приличия, и чтобы его не выставили за дверь, строит кислую мину, опускает глаза в пол и только крылья расправляет, позволяя вдоволь ими налюбоваться. Слышит глушимый восхищённый вздох, когда адепт касается впервые за несколько десятков лет. По человеческим меркам прошла целая вечность, для Барбатоса прошло несколько дней. Ведь ничего существенно не изменилось, он вернулся к делам лишь из-за Двалина, а в Ли Юэ оказался, чтобы справиться о здоровье Моракса. Долететь до его обители не позволила гроза, то есть, это он так оправдывался перед Сяо, который и слушал то вполуха. На деле божеству, разумеется, никакой гром помехой не был, но сердце тянуло, а он не привык ему противостоять. Откидывается на чужую крепкую грудь, глаза закрываются сами собой — физическая усталость, не свойственная архонтам. Но Венти один из самых человечных. Говоря откровенно, слабый. Впрочем, это совсем не тяготило его существо. Сил хватало на то, чтобы оборонять Мондштадт и единственную живую душу, которую ещё любил. К чему жаловаться? По плечам проходят мозолистые пальцы, все руки испещрены шрамами бесконечных битв. Таков удел якши. Сяо не жаловался, он в принципе редко награждал своим голосом. А Венти любил их рассматривать ночами и мог по-долгу расспрашивать откуда тот или иной и ему отвечали, односложно, но говорили: «Этот от пиро орхидеи, слева от остатков древнего божества». Их имена затерялись на страницах истории, адепт не любил вспоминать, Барбатос придерживался его мнения. Они могли молчать часы, смотря в одну и ту же точку. Сяо гладил покатые плечи, скользил по бледной коже и изредка целовал, будто пробуждаясь от глубокого сна и вспоминая про их отношения, о которых оба молчали меж друг другом. Венти пел, сладким соком разливаясь по закоченевшим артериями сердца, лира говорила за него, копьё вторило мелодии, когда по случайности ноги приносили на рубеж территорий. А он шёл вперёд, как заведённая кукла, хоть и знал, что это уже не его земли, что защищать их не нужно. Но он брёл навстречу поющим ветрам, подставлял впалые щёки солнцу, купался в лучах. Сяо откидывает полотенце в сторону, Венти обнимает его одним крылом, на ощупь чуть влажным, льнёт к чужому телу, в глазах отражается вполне конкретное желание. Богам нужно служить и подчиняться, якша не нарушает обетов, позволяя усесться себе на колени, под сверкнувшие в радужке огни. Каждый раз его любовь так радовалась близости. Будто он выиграл главный приз, вытянул лотерейный билет со счастливым числом. Сиял закатным заревом, рассыпался на искры и облизывал губы в томном предвкушении. Как ему такому возможно отказать? Сяо не знал и принимал с горестным вздохом все прихоти. Тонкие пальцы проводят по в миг напрягшемуся прессу, оглаживают выступающие кубики, стучат по мышцам; внимательно пересчитывает, как он делал уже десятки раз, но упрямо продолжал повторять один и тот же ритуал, а адепт реагирует, как в первый раз. Хочется вытянуть инородное тело из-под облегающей майки, но вместо этого, он стягивает одежду, откидывает к полотенцу на вторую часть постели. Это отвратительное глупое решение принадлежало разумеется Венти, который на спор вынудил его снимать номер с двуспальной кроватью. Сяо жалел о том, что согласился каждую чертову секунду, проведённую в пустой комнате, но боготворил «голубиные мозги» стоило деревянной оконной раме скрипнуть под весом тела. За створками громыхнуло, перышки вздрогнули, но Венти быстро отвлёкся, рвано шепнув под нос что-то про разбушевавшегося архонта грома и молний. Адепт не старался вслушиваться, его касался исключительно Ли Юэ и его благополучие. Где-то усмехнулся Моракс, ведь он был свидетелем, как Сяо нервно спрашивал, можно ли ему на пару суток отойти от дел, когда слухи про бедствие в Мондштадте достигли шумных улиц гавани. Адепт проводит кончиком носа по основанию шеи, Венти с готовностью запрокидывает голову, позволяя метить. В этом он никогда не отказывал — Сяо был ужасным собственником. И если что-то могло сгладить острые углы его чувств, то архонт с удовольствием воплотит. Укусы раскрашивают бледноватую кожу, у них почти тон в тон, только для Сяо, хранителя солнечного жаркого Ли Юэ, это было странно. В одну из ночей он объяснил, что охотится преимущественно ночью — кожа просто не успевала загорать, так как днём он уходил на покой в тени пещер. Сколько бы Венти не убеждал, что ему очень пойдёт, адепт так и не согласился. Архонт изредка возвращался к тому разговору, не любя бросать дело на середине, но упирался в каменную стену под названием «бескомпромиссное решение Сяо». Сяо, который самозабвенно искусал всю тонкую шею, завалил на постель, вжимая в привычно жёсткий матрац, и навис сверху, будто ожидая разрешения на продолжение банкета. Венти усмехнулся, вплёл пальцы в волосы, оттянул у корней и шепнул почти неслышно за шумом дождя: «Я тебя люблю». Эти слова, что красная тряпка для быка. Якша впивается в розоватые губы, кусает нижнюю, тут же зализывает ранку, чертыхается и жмётся грудью к груди, отстраняется, смотрит глаза в глаза, рваными движениями пытается через голову вытряхнуть Венти из одежды. Тот смеётся неумелости и просто развеивает её, позволяя рукам упасть на обнажённое тело. Они вытворяли это бесчисленное количество раз, архонт каждый раз возвращался, для адепта всё было впервые. Остро, резко и до дрожи в коленках чувственно. Мечется обезумевшим существом, не знает где ещё пройтись поцелуями, кусает запястья, ведь они первые попались под заострённые клыки, вздрагивает от невесомого прикосновения к спине — то оказались крылья, которыми Венти обнимает его, в знак чистейший любви, немого разрешения — целуй, меть, кусай, испей меня до дна. Тебе можно всё. Его срывает от переизбытка эмоций. В темноте ночи под грохот грома они целуются, пытаясь сплестись в единый организм, как животные в брачный период льнут к друг другу, скрещивают пальцы, боясь разжать объятия хоть на секунду. Венти дышит через раз, загнано, как после марафона, шепчет строки любовных песен и выгибает спину, стоит отросшим ноготкам пройтись по внутренней стороне бедра. Вздрагивает всем своим существом и толкает в плечо единственной свободной рукой, увещевает отстраниться на пару секунд за смазкой. У них одна стихия, что совсем не поможет сейчас. Сяо каждый раз фырчал на это, мол, Барбатос мог и не одаривать его, но Венти лишь головой качал, ничего не отвечая из раза в раз. Возвращается уже с бутылёчком меж пальцев. Даже архонт ёжится под этим голодным взглядом, но они прошли бок о бок столетия не чтобы стесняться друг друга. Молочные бёдра расходятся в стороны, Сяо стоит на коленях, льёт густую массу на пару пальцев, обильно смазывает меж ягодиц, наблюдает, боясь моргнуть, за тем, как трепещут нежные крылья. Венти запрокидывает голову, дышит глубоко, сглатывает. Янтарь чужих глаз наблюдает за движением кадыка, пока пальцы кружат вокруг ануса. Медленно погружает на одну фалангу под шумный вздох. Склоняется ближе, покрывает мокрыми поцелуями всю грудь, проходится горячим языком по ключицам, ощутимо контрастируя с озябшей в прохладе комнаты кожей. По спине бегут мурашки, тонкие пальцы, что спички, царапают оголённые плечи, адепт играет мышцами рук под смущённые восклики нижнего. Сяо входит двумя пальцами, вбирает воздух с шумом и так же медленно выдыхает. Горячо. Узко. Венти всегда был тугим, сам он по пьяни шутил, что это потому что он ни с кем кроме него не был. Якша не то, чтобы не верил, но хмурился. Бог свободы может выбрать одного? Барбатос не отвечал, лишь смеялся, прикрывая ладонью белозубую улыбку, звон бокалов вторил ему. Венти вьётся змеёй под ним, обнимает крыльями, расчерчивает кровавыми линиями белоснежную спину. Не выдерживает, тянет на себя, топит в поцелуях, так что они прерывались лишь, чтобы набрать воздуха в оголодавшие лёгкие и снова приникали друг к другу. Отпустишь — и рассеется прямо из протянутых рук. Сяо не мог позволить такому произойти. Дождь за окном разошёлся, ветра выли, стучались в окна, вслушиваясь в дыхание своего бога. А Барбатос выгибался дугой под крепкими ладонями, скулил в скомканное одеяло и просил безостановочно, чтобы адепт наконец ускорился. Тот хмыкал и всё равно тянул, утопая в их нежности, слизывая слёзы, скопившиеся в уголках глаз от избытка ощущений. Этого было слишком много, но чертовски недостаточно. Венти колотил его по плечам требовал чего не знал сам, но якша был послушным и склонившись к уху кротким шёпотом признавался, как любит. Партнёр мгновенно затихал, кивал присмирено и напоследок шутливо ударял за усмешку на чужих губах. Сяо обнажал клыки и ускорял ритм растяжки, продолжая раздвигать пару пальцев на манер ножниц. Этот процесс был самым нудным и скучным. Бывало, Венти находил в себе силы даже поболтать во время или же приходил уже растянутым, но Сяо это слишком не нравилось и после агрессивных речей архонт соизволил перестать. Добавил ещё один, вводя медленно фалангу за фалангой, прокрутил, на что услышал задушенный писк снизу и трепет крыльев. Протянул руку, погладил у основания, снова накрывая губы чередой мокроватых поцелуев, утёр влажность глаз. Венти обхватил ладонь обеими руками и прижал к щеке, вынуждая гладить себя. Едва не замурлыкал под ними, а потом попросил шёпотом: — Входи. Сяо сорвался, будто только этих слов и ждал. Стянул штаны, как попало, оставляя их болтаться у коленей, но застыл, уткнувшись истекающей головкой в промежность. Венти заёрзал весь, откинулся назад, комкая кончик одеяла в одной из рук. К его эрекции не прикасались по обоюдной договорённости, которая пошла едва ли не с первого раза близости. Член пачкал смазкой впалый живот, а якша дышал тяжело, прерывисто. Старался контролировать себя, что вызывало лишь приглушённые снисходительные смешки от бога. Мягко и нежно, сопровождая процесс тягучими поцелуями, Сяо входил, опасаясь толчков — Венти и так был очень тугим, и пусть архонту не страшны такие незначительные ранения, он не хотел причинять боль. Одну руку уделил любимому, сплетаясь с ним пальцами, партнёр откровенно обожал это, часто поворачивал голову и разгорячённо дышал с открытым ртом в тыльную сторону ладони, тихо постанывая. Якша всё же закинул одну ногу к себе на плечо, придерживая за бедро, которое не преминул искусать под краткие вскрики и чертыхания. Внутренняя их часть была особенно чувствительна и он нагло этим пользовался. Венти, разумеется, ругался, но крылья выдавали его, а стоило скрутить соски или погладить перышки, как облик юноши терял всю разгневанность, поддаваясь ласкам. Барбатос сжимается, впивается острой коленкой Сяо в бок и дышит через раз от наполненности, кажется, он никогда к этому не привыкнет. А его любовь, чёрт бы его побрал, забывает о людском сострадании и постепенно начинает толчки, да к тому же одной рукой поглаживая основание крыльев у лопаток — самое нежное место. Ему одному позволено прикасаться там, где растут и отрубаются крылья. Сама основа жизни божества, исполненного свободы и горечи. Но он открылся, распахивая все внутренности наизнанку — вот смотри: здесь смерти, слёзы и реки алкоголя, которыми я пытался заглушить боль от воспоминаний; ты прими, ты держи, а я взгляну на твои и займу на время груз с плеч. Венти кричит, скулит, мечется, гнёт спину дугой. Сяо сцепляет их руки намертво, целует попеременно, не желая заглушать сладострастные звуки, что музыкой льются с приоткрытых влажных губ. Зацелованных, раскрасневшихся. Они сплетаются в единое существо, распирает изнутри, от чувств, от обжигающих ощущений, руки Сяо были везде, успели пройтись по каждому сантиметру и сжать бока, перейти на ягодицу, измять несчастные бёдра, а после исцеловать запястья, вбирая каждый палец и отмечая губами. Адепт боготворил эти руки, и поцелуи — лишь малая часть благодарности, которую он мог вернуть. Они оба разгоряченные: капельки пота стекают по крепкому прессу. Венти облизывается на них и снова тянет якшу за волосы, вынуждая целовать себя всего по второму, третьему кругу. А тот мстит, наглый юноша, сажает к себе на колени, входя до упора, так что бог замирает на секунду, прежде чем слезы скатываются по щекам, а стоны вырываются из глотки — кончает. Содрогается, дрожит, цепляясь и царапая плечи. Крылья расправляются полностью, он хлопает ими, отчаянно пытаясь выпустить эмоции и наслаждение. Патока течёт по жилам — падает носом в изгиб плеча Сяо, усталость накрывает с головой, перед затуманенным взором своды стен такой родной комнаты, а рядом с ним бьётся чужое сердце, слышит — дышит. С ним в унисон живёт и гладит волосы, расплетает косы. Казалось бы готовится ко сну, но Венти знает. Знает, что нет, это лишь прелюдия перед вторым заходом, ведь адепт и не думал выходить. Он в полной мере наслаждается пульсирующими мышцами, которые сжимаются вокруг члена и стимулируют. Венти самую малость проклинает его. Но он любит. С обезумевшей силой, так что трещат рёбра под сердцем духа, лишь имитирующим подобие человеческого тела. Сяо знает и потому они совсем не говорят, пьют слова из взглядов и дыхания друг друга. Меняют позицию, Венти снова под ним, обнимает ногами, скрещивая лодыжки за спиной и вздыхает чересчур горестно для того, кто ёрзает в предвкушении. Толчки возобновляются, якша грубоват и резок — сжимает бока, удерживая на одном месте и проезжаясь по простате, что заставляет молоденького юношу под ним скулить и извиваться. Он прячет лицо в подушке, цепляется за неё руками, будто найдёт помощь и избавление от той сладкой пытки. А Сяо знает его до ужаса отлично, замедляется, когда видит, что Венти до пика ничтожный шаг. Того гнёт, он лупит крыльями по щекам и спине нещадно, выкрикивает, как якша ужасен, но не успевает договорить шуточную тираду — череда особо резких толчков мгновенно затыкает без рук. Кончают поочерёдно. Венти с обожаемым именем на губах, застывает статуей и обмякает, пока сперма растекается второй порцией по животу, а Сяо наклоняется и слизывает — абсолютно ужасен; заставляет пинаться и выкрикивать что-то бессвязное в бреду страсти с оголённой любовью. Адепт жмурится, только сейчас от него можно услышать подобие стонов, больше напоминавшее кряхтение старого деда — это тему Венти обшутил до коликов. Он падает рядом, медленно выходит, отдыхает жалкие десятки секунд, которые божество едва ли замечает, и несёт партнёра в ванну — отмываться. Вода тёплая, снимает испарину со лба. Венти задерживает дыхание, погружаясь полностью под сосредоточенный взгляд Сяо. Боится так, будто он в самом деле может захлебнуться и умереть. Не противится, выныривает прежде, чем адепт вытащил бы силой. Он так неумело заботлив, поджимает тонкие губы в полоску — ни за что не сознается. Впервые признался под градусом заплетающимся языком, смотря в глаза стеклянно трезвому Венти, который полез к нему целоваться прежде, чем осознал всё, что только что сказанное. Отстранился перепуганно, проверил температуру, всерьез думал не сводить ли его к Барбаре. Но якша продолжил говорить и архонту захотелось поскорее его заткнуть, потому что со рта лился кипяток, обжигающий душу, пробирающий до дряблых костей. Он был таким уже тогда и любил по-звериному. Либо его, либо ничей вовсе. Венти был уверен, что он будет остро против, но смотреть на других не получалось совершенно — в голове были руки, оставляющие синяки на бёдрах; голос, что спустя несколько лет сказал ему, как изящны пальцы, рождающие музыку; охрипший шёпот, которым Сяо признавался, что любит. Якша обнимает со спины, нежит и намывает чем-то сладко пахнущим спутанные прядки волос. Он хранил это для него — понимает Венти, и на грани слёзных признаний в верности до гроба. Правда, они им вовсе не нужны. Есть что-то доверительное в том, чтобы ждать, в тени адепта с копьём в землях Мондштадта и взмахе крыльев в горах Ли Юэ. Никто не ждёт приглашения, оно ни к чему — пустая бумажка. Не шлют писем, но боятся не наговориться ночами. Сяо, впрочем, не нужны слова, он хороший слушатель, молчаливый и внимательный, нужно лишь смотреть в глаза, чтобы прочитать всё, что он думает о Синьоре и фатуи в целом. Фыркает злостно и так картинно скрещивает руки на груди — откровенное пожелание смерти в муках. Милый. Милый и забавный якша. Только его, Венти, якша.

♡

Кто-то играет на лире. Пространно и нежно перебирает струны, поёт тихо, полушёпотом. Сяо приоткрывает глаза, поднимается на локтях, пока по груди сползает кромка тонкого летнего одеяла, и щурится. Перед мутным взором встаёт лишь отдалённый образ истины, но ему не нужны глаза, чтобы знать кто играет, кто поёт ему через строки собственного сочинения о чувствах, о прошедшей ночи, о будущих. Это обещание, надежда, благодарность. Водоворот чувств и ощущений, любви и горечи, и он поднимает смерчи, способный уносить целые поселения и жизни, но слишком милостив для смерти. Улыбается ему, точно отражение солнца, светится от счастья, пока рассветные лучи вплетаются в растрепанные ветрами из открытого окна косы. На потолке играются солнечные зайчики. В отражении зеркала, которое всё ещё стоит на полу — а руки всенепременно дойдут его повесить; божество. Его божество, в его накидке на голое тело, ткань скользит по бедру, оголяет царапины и засосы. В тёмных зрачках отражается тоже он. И, кажется, готов заплакать. От счастья или горя сам пока не решил — чувства переполняют грудную клетку и хочется то-ли взвыть, то-ли зацеловать Венти до смерти. А тот смеётся чему-то своему, качает голыми лодыжками в воздухе. Соблазняет одним своим существованием и призывно тянет к нему руки. Любит обниматься, Сяо знает и пусть не выносил столько тактильности, но Венти можно. Ему позволено абсолютно всё вплоть до жизни. Якша накрывает худощавое тело своим, лира исчезает россыпью изумрудных искр в воздухе. Пальцы проходятся по спине — там, где аккуратно сложены крылья, что лишь ждут шанса. Два влюбленных дарят рассвету первые поцелуи. Они портят накидку, вырезая в ней дыры для размаха крыльев. Венти подходит к этому очень ответственно и горбатится несколько часов на ряду с девушкой, пока Сяо колдует что-то на кухне в отсутствие повара и лучше бы ему не возвращаться, ведь адепт был очень раздражённым, если его как-либо отвлекали. Зато блюда пахли, так что только успевай слюнки утирать. Было решено сделать перерыв на обед. Парочка уединилась на веранде — самый верх постоялого двора Ваншу. Венти сидел на ограждении, болтая ногами в воздухе, пока Сяо ел на весу и успевал кормить и его. С ложечки, как малыша, но никто не возражал. Архонт с готовностью открывал рот и неустанно хвалил кулинарные способности любовника. Сильнейший защитник тупил взгляд, пока по щекам расползался стыдливый румянец. За это Венти тоже его любил. Каждая черта, каждая мелочь в этом существе была им горячо обожаема и воспета. Якша смущался, Барбатос только это и умел. Он поёт полуденному небу, тянет руки к солнцу, пытаясь коснуться огненного светила. Сяо придерживает за руку переплетает их пальцы, скрывая то за спиной. Никто не осмелится подойти к престранному извечному жителю постоялого двора. Хозяйка только родилась, а у него уже был здесь номер, обращённый на восток. Потому что так любил Венти, а Сяо любил его. Накидка ложится второй кожей на тело. Швея недоумевает зачем ему непонятные прорези, но Венти улыбается обворожительно сладко и протягивает двойную плату в мешочке. Все вопросы в миг исчерпаны, а ткань очень идёт его глазам. Сяо всё ещё не понимает траты, ведь Барбатос мог претворить задумку в жизнь из ветра, но он почему-то очень загадочно улыбается ему и покачивает головой на манер птиц шумной гавани, куда по первоначальному плану они должны были направиться, но Венти, конечно же, перевернул всё с ног на голову, руководствуюсь мимолётным желанием. Сяо не умел ему отказывать и крайне страдал по этому поводу, награждая раздражённым шипением, но стоило этому ангелу обернуться и состроить миловидное личико, как все разумные аргументы «против» рассыпались карточным домиком. Соглашался. На самую очевидную глупость. Знал чем кончится и кивал устало. Венти ведёт пешком в противоположную сторону от домов. В горы, на свободу, столь обожаемую им. Цветы колыхаются под ветрами, чей хозяин ступает босым по тропам средь чудищ и совсем не страшится их. Птицы напевают давно утерянные мотивы, он подпевает им, чуть прикрывая глаза в блаженстве, пока солнце ласкает румяные щёки, листья шепчут колыбельные, а он распускает крылья, поправляя венок из цинсинь. В закатных лучах исчезают две тени. Крепкая фигура древнего защитника Ли Юэ и крылатое воплощение ветра Мондштадта.