Наше завтра

Марат так давно не был в церкви, и, честно говоря, не собирался туда идти. Но ноги, не договариваясь с разумом, сами принесли его в храм. Вдохнув запах ладана, Марат огляделся и увидел женщину, неистово крестившуюся около какой-то иконы (Марат в них абсолютно не разбирался) и решил подойти к ней: - Добрый день, матушка,- тихо начал он. Женщина удивленно посмотрела снизу вверх на долговязого мужчину. - Добрый день и вам. - Помогите мне, пожалуйста, у меня пропал дорогой мне человек. Любимый, можно даже так сказать. К кому из святых можно обратиться за помощью? - Ты к Николе обратись. Николай Чудотворец услышит твои молитвы и поможет. - А где он?- спросил Марат, оглянувшись. Женщина удивилась ещё больше. - Так вот он, за твоей спиной. - Спасибо, матушка. Подойдя к иконе Марат нервно потер замерзшие руки и достал из кармана заранее купленную на входе в храм свечку. - Я не умею молиться,- шептал он, глядя на лик святого,- но, прошу, помоги мне. Верни мне любимого человека. Прости, Господи, за любовь мою, грешную и неправильную, но не могу я без него. Верни, прошу. - И тут же засмеялся- тихо, полуистерично, - Блин, что же я делаю. Но свечку святому Николаю он все же поставил, перекрестился трижды, при этом один раз неправильно - слева направо - и быстро ушёл. На выходе из церкви его окружили попрошайки с мольбами подать на еду или лекарство. Достав кошелёк Марат каждому из просящих отдал по купюре и услышал в свой адрес пожелания здоровья, денег, радости, удачи и еще кучи всего. - Лучше бы вы мне пожелали Эдика найти,- с раздражением процедил он, сквозь сжатые зубы, покидая дом Бога. Никогда у них с Эдмундом не было споров касательно религии. Не та это была тема, чтобы о ней спорить. Эдмунд был католиком, а Марату было пофиг. Он верил не в одного какого-то абстрактного чувака, а во все человечество, а по молодости не грешил и атеистическими идеями. Но после посещения храма ему стало чуть легче, какая-то часть страха просто откололась от него и исчезла в небытии. * Метель возникла будто бы ниоткуда. Словно по щелчку чьих то пальцев снег, еще секунду назад лежащий на земле, взметнулся ввысь и заплясал демонический танец вместе с ветром. Видимость была никакой и Эдмунд шёл, что называется, по приборам. Он боялся лишь того что собьется с пути. Он не знал что уже сбился. Путь до Красноводска казался простым: иди себе по шпалам да иди. Эдмунд прошел чуть больше двух километров в гору. По пути он обнаружил настоящее сокровище- рябину. Ветки склонили к нему свои красные замёрзшие припорошенные снегом ягодки, уговаривая, убеждая «на, съешь». И Эдмунд грыз этот кроваво-красный лёд, даже не разбирая вкус ягод. Рядом с ним на ветке сидел воробышек и тоже угощался ягодами. Так они и объедали рябину вдвоём. Спустя еще два километра началась вьюга. Ветер рвал на куски одежду, обдувал лицо, стараясь словно сорвать с него кожу. Тулуп не согревал, в ботинки намело снега, но Эдмунд шёл, падал, поднимался и шёл не зная что идёт не туда. Из-за вьюги они не увидел как в одном месте железнодорожные пути раздвоились, и две дороги повели в разные стороны- одна наверх в гору, другая прямо. Эдмунд всё шёл и шёл прямо. Снег буквально обжигал всё тело. Настоящая матушка-зима, а Эдмунд полуодетый и полубосой…В неравной борьбе с метелью Эд явно проигрывал. Стемнело, но ветер не думал стихать, наоборот, набирал силы, а вот Эдмунда силы покидали с каждым шагом. Каждый шаг он практически отвоевывал у погоды. Он понимал: упадёшь - умрёшь. И шёл дальше, грудью разрывая снежный ветер. Вдруг вдалеке показался огонёк. Эд явно видел его, несмотря на снег и темноту. Спасительная желтая точка мелькала совсем недалеко. ГОРОД! Собрав остатки сил Эдмунд пошёл на этот огонёк, стараясь не упустить его. Но когда до огонька оставалось совсем чуть-чуть, особенно сильный порыв ветра хлобыстнул хилого Эдмунда так, что его сбило с ног. Его словно крошку со стола смело с пути и откинуло. Он ударился о что-то твердое, и наступила тьма. Тепло. Первое что понял Эдмунд, придя в себя. Ему тепло. Он лежит на чём-то мягком. Теперь надо бы открыть глаза. Светло. Свет не солнечный, а приглушенно-жёлтый, искусственный. Над ним висит картина. Кажется, Шишкин. Руки касаются мягкой поверхности. Кажется, одеяло. Он лежит на кровати. Теперь надо осмотреться. Люди. Небольшая комнатка и двое людей- мужчина и женщина. Оба уже пожилые.  Старичок сидя за столом что-то чинил. Лицо его украшала длинная белая борода. Старушка в цветастом платье и платочке, завязанном на турецкий манер, месила тесто. - Помогите,- простонал Эд. Первое что пришло в голову. Оба сразу оживились. - О, мать,- сказал старичок,- кажись, очухался. Не загнулся. Старушка, оставив тесто, быстро подошла к Эдмунду. От нее приятно пахло сдобой и цветами. - Как ты?- ласково спросила она. - Помогите,- повторил Эд. - Дед, принеси воды,- попросила женщина. Мужчина, кряхтя, встал и исчез из поля зрения Эдмунда. Старушка же присел к Шклярскому ласково поглаживала его по голове. - Бедненький,- всхлипывала она,- весь синюшный, замерз совсем. Старичок принёс кружку воды, женщина взяла ее и вдруг закричала на мужчину: - Ты чего ему холодной воды даешь!? Ты на него посмотри- синий весь, как льдинка! А ты ему еще ледяной воды налил! Из чайника налей! И кастрюлю поставь кипятиться, для грелки! Мужчина обиженно буркнул что-то и снова исчез. Эд понял что перед ним супружеская пара и главным, то бишь, матриархом в ней является женщина. Испачканной в муке́ ладонью старушка ласково гладила Эдмунда по голове. - Тебя как зовут?- спросила она. - Эдик. - Эдуард что ль?- спросил мужчина протягивая жене кружку с уже горячей водой. - Да. - Платон Семенович,- мужчина протянул Эдмунду руку,- а это жена моя- Вера Павловна. - Как я тут оказался?- спросил Эд, разглядывая рыхлое лицо Платона Семеновича с глубокими бороздками морщин и его пышную бороду, скрывающую шею. - Свалился на нас,- всхлипнула Вера Павловна. Супруги Звонцовы тихо-мирно смотрели телевизор и костерили почём зря власть: нашу и не нашу. Периодически сигнал старенького телевизора пропадал - метель вертела антенну на крыше как флюгер. Ветер бился в окна к пожилым супругам, снег залепил окно на половину. И вдруг старики услышали с улицы ужасный грохот (громче чем вой ветра), затем лай своего сторожевого пса. - Что это?- испугалась Вера Павловна. Её муж не говоря ни слова схватил со стола фонарик, снял со стены своё охотничье ружьё и накинув полушубок отправился на улицу, попутно вспоминая местные байки о живущих в этих краях лисах- куроедах. Его жена, накинув на голову пуховой платок, последовала за мужем. Держа ружьё наготове и свеча себе фонариком, Платон Семенович обошел дом, заглянул в курятник. Никого. Но Полкан не умолкал, соревнуясь с ветром в громкости воя. Пожилой мужчина спустил собаку с цепи и тот сразу побежал вглубь огорода, Платон Семенович поспешил за собакой. Возле старого обшарпанного вагона с горделивой надписью «Красноводск-Москва» мужчина увидел Полкана. Пёс скулил и обнюхивал лежащее на снегу нечто. - Тут что-то есть,- крикнул старик жене, оставшейся около дома. - Лиса? - Нет. Большое. - Медведь? - Не похоже. Из-за метели было плохо различить что это такое. Мужчина видел лишь вздыбленную и запорошенную снегом оранжевую шерсть. Он ткнул нечто носком калош. - Мягкое что-то. На собаку похоже. Склонившись мужчина оглядел «собаку» и вдруг заорал что есть мо́чи: - Вера!! -Что?- подбежала к мужу женщина. - Это человек!! Старики откопали незнакомца из снега, приволокли его в дом, раздели, натерли спиртом уже начавшее синеть тело, обложили его грелками и укрыли одеялом. Супруги сразу увидели распоротую спину незнакомца и синяки по всему телу и поняли что этот человек пережил кошмар. Эд отпил теплой воды и пошевелился на постели. И тут же понял что он совершенно голый. Но ему не холодно. По бокам и в ногах грелки, сверху одеяло, а на голове теплая женская рука. - Бедненький,- снова всхлипнула Вера Павловна,- ты весь в снегу был, не дышал почти. - Думали, загнешься,- кивнул жене Платон Семенович,- а ты живучий. - Спасибо вам,- тихо сказал Эдмунд. Он понял что если бы не эти люди, то он бы уже стал сугробом. Престарелые супруги, по сути, спасли ему жизнь. - Откуда же ты на нас рухнул?- спросил старичок. - Беглый раб я. Из рабства сбежал,- и Эдмунд пересказал всю свою невероятную историю. Пожилая женщина всхлипывала и охала все больше с каждым его словом, её муж качал головой. - Так вот откуда у тебя следы на спине. Будто тебя пороли. - Меня пороли,- согласился Эд. Вера Павловна молча встала и вернувшись к столу снова завозилась с тестом, изредка проводя грязными руками по глазам. - Мне в Красноводск надо,- сказал Шклярский, наблюдая за пожилой женщиной. - Ууу,- всплеснул руками Платон Семенович,- это тебе в другую сторону надо.- И добавил странную фразу:-А вот раньше не надо было. - То есть? - Ты развилку видел? - Нет. - Ну понятно. Ты от развилки пошел направо, а надо было налево. Тут ты до Красноводска не дойдешь ни по шпалам, ни вообще. Эд закрыл лицо руками, впервые ему захотелось взвыть во весь голос. Он шёл в пургу несколько километров не туда. Но сил выть не было, поэтому он снова уснул. Неожиданно и для себя и для пожилой пары. * «Приедь… Мне плохо» Алина получила такое странное сообщение от Марата, когда забирала старшего сына из детсада. «Опять надрался?». Но все оказалось хуже. Приехав, Аля застала настоящий разгром в папиной квартире. Одежда и посуда вперемешку на полу, все полки перевернуты, все шкафы выпотрошены. А в центре спальни на полу лежит Марат, обнимает гитару Эдмунда и рыдает горючими слезами. Срыв. А ведь начиналось все как обычно. Марат начинал собирать вещи, понимая что хоть он и уедет скоро отсюда, часть его останется здесь навсегда. Он словно амёба разорвался надвое и будто полип прирос к этому месту намертво, не оторвешь. А другая его часть уедет в Липецк и попробует как-нибудь начать новую жизнь. Но уходя из места, ставшего ему домом, он решил спасти хоть маленькую, но часть Эдмунда. Хоть что-то от любимого он увезёт с собой. Черновики. В рабочем столе Эдмунда было три выдвижных ящичка. В верхнем всегда лежали песни и стихи уже готовые, которые осталось только подрепетировать и предоставить на белый свет. В среднем- песни, написанные до середины и стихи без окончания (самая забитая полка), а нижний ящичек всегда был на замке и Эдмунд не показывал его содержимое никому. Но Марату,  за несколько дней до исчезновения Эдмунда удалось узнать где партнер прячет ключ. И вот время пришло открыть этот ящичек. Расковыряв землю в горшке с кактусом Марат извлек маленький ключик, которым и открыл таинственный ящичек. Да, у всех гениев свои секреты. Марату было стыдно что он заходит на запретную для него территорию, но он надеялся что Эдмунд его простит. Весь ящичек был под завязку набит сложенными вдвое тетрадными листками. Это был своеобразный дневник Эдмунда- его личные записи, размышления, рассуждения и признания, порой довольно интимного характера: «все бы отдал, лишь ночи, подобные вчерашней, были как можно чаще» Марат жадно впитывал каждое слово с каждого листочка. И нашел среди них фотографию…себя. Он помнил этот день. Фотосессия к туру. На фото он в длинном плаще с нашитыми на него элементами стимпанка, с басухой показывает «козу» в кадр. Волосы растрёпаны, глаза сияют, на губах улыбка хитрого лиса. Сзади на фотографии подпись все тем же родным плавающим почерком: моя любимая фотография Тебя Причём, "тебя" написано с большой буквы, так обращаются лишь к Создателю. И Марат не выдержал. Он держался, читая откровенные признания Эдмунда, о которых до этого дня знала лишь бумага. Но увидев свою же фотографию, его будто накрыло безумие. И он провалился в беспамятство. Алина попыталась отнять у Марата гитару, но тот лишь сильнее сжал гриф. - Все у меня отняли!- Кричал он.- Все что я любил! Оставьте мне хоть часть его! Но Аля знала что гитару ему не оставят. Стас давно уже облизывался на этот инструмент и строил планы по укрощению этой строптивой белой штучки. С трудом она успокоила Марата и снова принялась убирать хаос после бурного помешательства Корчемного. Тетрадные листы- дневники отца, она не глядя сложила в нижний ящик, догадываясь что там написано. Отец запрещал всем лезть в этот ящик. Отец никогда не ошибался. А насчет Марата…ему бы не помешал психиатр, пока это помешательство не зашло слишком далеко. Сегодня он разгромил квартиру отца, завтра придет громить к ней, послезавтра- к брату. Об уравновешенности отцовского полюбовника девушка задумывалась еще давно… * Эдмунд проснулся от…запаха. Желудок сработал как будильник, сигнализировав в мозг, что пора бы его наполнить хоть чем-нибудь. Эд снова увидел картину на стене- знакомый до боли пейзаж, а автора хоть убей не помню. В ногах его, свернувшись клубком, дремал огромный чёрный кот. Вера Павловна подошла к его кровати, внимательно осмотрела Эдмунда и убедившись что он проснулся, отошла и снова вернулась с банкой в руках. Банка до краев была наполнена чем-то белым, похожим на сало. - Давай я тебя мазью заживляющей намажу, чтобы раны твои зажили.- не спросила, а скорее сообщила пожилая женщина. Резким движением она скинула кота с кровати. Тот отряхнувшись, удалился, молча возмущаясь таким обращением с ним. И вторым таким же движением она откинула сразу оба одеяла, накрывающих тощее тельце Шклярского. И тут он вспомнил что лежит то голый! Вот стыд! И попытался снова завернуться в одеяло. Но старушка только недовольно цокнула: - Ты посмотри на него, стесняется. Да что я там у вас не видела. У вас всех всë одинаковое. Не спорь! Пришлось подчиниться. Но Вера Павловна ласково велела повернуться на спину. Эд послушно повернулся, положив под живот уже остывшую грелку. - Ой, кошмар!- горько произнесла женщина. Конечно же это касалось кровавых полос на всю спину. Кое-где раны вновь закровоточили. Теплые подушечки пальцев коснулись плеч, растирая странно пахнущую густую субстанцию по ним. Эд почувствовал что снова отключается, ныряет в какую-то густую, как та непонятная мазь, темноту. А в нее, словно первый лучик солнца сквозь ночь, пробивается далёкое полувоспоминание- полусон. От его рук на своем теле хотелось стонать в голос. Но Эд держался и лишь громко дышал как паровоз. Он может приказать своему разуму, своему мозгу, даже своему сердцу, но приказать своему телу не возбуждаться, когда к нему касаются любимые руки он не мог. - Вот так,- Марат растер согревающую мазь потив радикулита по всей его пояснице, и не имея рядом полотенца, вытер руки об свою футболку, оставив на ней жирные пятна и ментоловый запах. На спину Эдмунда следом лег теплый плед с ромбами. - Лежи, отдыхай,- затем последовал нежный поцелуй в висок,- и не вставай резко, если что- я рядом, зови меня. - Спасибо, Солнце,- ответил Эд расслабленным тоном, чувствуя как сходит на нет и боль в спине и возбуждение ниже. Нет ну такое может произойти только с ним! Весь отрезок тура, который вроде бы был центрально-европейским, а на самом деле гриппозно-заразным, у них в группе кто-то болел. Началось все со Стаса и от него по цепочке заболели все, последним погрипповал Марат, а потом снова Стас… И только Эдмунда не тронула ни одна бацилла, ни один вирус. Он самоотверженно ухаживал за больным участником группы, будь то сын, друг или любимый, сам в походных условиях варил куриный бульон, покупал лекарства и хоть бы что! И надо же было произойти этому по дороге домой. В купе поезда, где-то в районе Тулы он наклонился за упавшей на пол ручкой и…и всё. Щёлк и его «заклинило» в недвусмысленной позе страуса. Что тут остается делать? Только звать на помощь… Тепло было всему телу и непонятно от чего: то ли от мази с запахом ментола, то ли от пледа, то ли от пальцев, свободно бродящих по его лопаткам. Так и оргазм схватить недолго. С таким как Марат именно что недолго. - Переворачивайся на спину,- голос Веры Павловны вырвал Эдмунда из неожиданно всплывшего воспоминания. Медленно он повернулся на спину, показывая что спереди у него не менее кошмарно чем сзади. Не туловище, а выставка укусов. Следы укусов клопов, блох, комаров (!), даже змеиный укус на щиколотке, который уже долго не заживает (Эд огорчился тому что змея была неядовитая), на коленках следы от зубов волкоподобных Фобоса и Деймоса, живот в кровоподтеках и почти заживших синяках и все этой на еще не до конца отогревшейся коже. Женщина, поохав, стала растирать мазь по сине-желто-красно-черной коже, причитая и вздыхая. Эдмунд смотрел на картину (кто ж все таки автор!?), смотрел на паутину в углу под потолком, смотрел в окно (метель успокоилась и задремала), смотрел куда угодно, только не на женщину, растирающую вонючую и липкую субстанцию по его животу и опускает руки ниже. Стыдно, а как иначе то! - Вот так,- Вера Павловна закончила манипуляции с несчастным телом Эдмунда и встала,- одевайся и садись за стол, сейчас пирожки будут. На стуле возле кровати лежала одежда Эдмунда, аккуратно сложенная в стопочку и сверху накрытая тулупом. Пока Эд был в отключке Вера Павловна успела постирать и высушить все его вещи, зашить дырки на свитере и вытряхнуть из тулупа целую армию насекомых, которые, в отличии от Эдмунда, совсем не замерзли. И хоть от Эдмунда пахло как от болота, он не роптал и не спорил, и молча оделся. Его пожилые спасители вели себя совершенно спокойно и даже равнодушно по отношению к Эдмунду. Конечно, не каждый день к тебе домой заваливается полузамерзший беглец из ада, который влетает в старый вагон на их огороде и падает в обморок, но супруги Звонцовы не выражали вообще никаких эмоций, были поразительно спокойны, и отчасти напоминали Эдмунду его самого…раньше. Раньше. А было ли у него это раньше? Его усадили за стол, налили чаю, подвинули к нему чашку с пышущими жаром пирожками. Эдмунд вспомнил что последнее что он ел- это замерзшая рябина и разом отправил в рот сразу три пирожка. Он отвык от подобной пищи и даже не понял их вкус. Кажется, с капустой. Хотя, откуда ему помнить вкус капусты!? Во время ужина Платон Семёнович рассказал Эдмунду, ставшим для стариком Эдуардом, свою с женой историю. Он в молодости работал машинистом на поезде «Золотинка-Красноводск-Москва», она была проводницей, так они и познакомились и сошлись и поженились. За хорошую работу им на свадьбу подарили шикарный подарок- клочок земли в строящемся рабочем поселке для железнодорожников, и Семён Платонович своими руками построил этот дом прям возле железнодорожной ветки, мимо которой они проезжают (удобно!). Детей у пары не было, жили они работой. Поезда были их детьми и их любовью. Но вот наступили черные девяностые, Советский Союз после продолжительной агонии скончался и вылезшей из чрева почившего союза новорожденной стране больше не были нужны ни супруги Звонцовы, ни железнодорожная ветка из Золотинки в Красноводск, ни сам Красноводск. Супругов по-быстрому отправили на пенсию, железнодорожные пути у их дома разобрали и построили более короткий путь до города, который тоже быстро захирел вместе с городом. На память супругам остался лишь заржавевший вагон поезда, на котором они работали за год до их добровольно-принудительного ухода на пенсию. Эдмунд тоже рассказал о себе, но значительно короче. Живу в Питере, есть сын и дочь, хочу вернуться. И всё. Кнышу он рассказал гораздо больше. После ужина Платон Семенович истопил баню и помог Эдмунду смыть с себя эту вонючую мазь, склизкой плёнкой лёгшей на все его тело. Но мазь хоть и была премерзкой, но она помогла- раны перестали болеть, а укусы чесаться. Ночью Эдмунд не мог уснуть. Ему не давал спать странный шорох где-то под столом. Этот шорох навел на него печальное воспоминание. Это было 26 сентября, но Эдмунд этого не знал. Он вообще не знал какой день, какой год и какой сезон года. Все было одинаково- трудно, страшно и больно, и в этой ситуации все дни сливаются в один. Надзиратели привезли новеньких рабов- мужчину и двух парней. Мужчина, судя по его внешнему виду, явно не обладал определенным местом жительства и был рад даже миске склизкой гадости. Его определили на грязную работу- убирать коровник. А вот с парнями все было куда страшнее. - Ненадолго они тут - с первого взгляда определил Кныш. Он умел сходу определять кто из рабов продержится хотя бы первую неделю, а кого хватит лишь на пару дней. Кныш никогда не ошибался. И он был прав. Парнишки мало того что были парой (каким образом Кныш это узнал, осталось секретом), так еще и законченными наркоманами. Именно предложением халявной дозы их заманили в лже-такси золотозубого Рената, который привозил сюда всех, который привёз и Эдмунда. Но дозы не оказалось, парней сходу избили и погнали на стройку. А на следующее утро у одного из них случился приступ ломки прям на построении. Паренёк бился в конвульсиях на земле, рвал на себе волосы, просил себя убить или умолял дать ему дозу. - Могу только убить,- оскалился Хозяин и обратился к своим «псам», указав на несчастного наркомана,- этот лишний. И один из Надзирателей, не говоря ни слова, достал из голенища сапога длинный и кривой нож… Эдмунд закрыл глаза… Той же ночью Шклярского разбудил странный скрежет в том углу барака, где у них стоит ведро для человеческих потребностей. В темноте не видно никого, лишь слышен подозрительный шум. Затем звук рвущейся ткани. Снова скрежет. Стук табурета об пол. Несколько неразличимых звуков. И наконец грохот упавшего табурета. И последний звук разбудил кроме Шклярского всех обитателей барака. Люди достали припасенный огарок свечи, зажгли его. Им предстало страшное зрелище: под потолком на деревянной балке висел второй паренёк. Не перенеся смерть своего бойфренда и свой приступ ломки он повесился, сделав петлю из своей водолазки. Кныш первым опомнился от шока: - Снимите его! Быстрее! Срывайте!- скомандовал он. Люди засуетились, забегали, в темноте натыкаясь друг на друга, кто-то догадался опрокинуть ведро-сортир кверху дном и встать на него, кто-то встал на сломанный табурет. Отходы жизнедеятельности разлились по полу, но никто не обратил на это внимание. Трое мужчин (в том числе и Кныш) навалились на импровизированную петлю и сорвали её с балки. Парень словно кукла ничком упал прям в руки Эдмунду. Но было уже поздно. Руки синие сжаты в кулак, взгляд потух. Опоздали. - О-о-ой, ой-ой,- заскулили женщины. А мужчины лишь скорбно склонились над телом парня. Его бирюзовые глаза смотрели на всех мертвым взглядом… Под странный и до ужаса похожий шорох Эдмунд уснул, а во сне всё думал- чья же картина висит над его кроватью!? * Всего Эдмунд прожил у Звонцовых два дня. За эти два дня Вера Павловна только и делала что мазала его вонючей мазью для заживления и кормила пирожками. Эдмунд чуть окреп и даже рёбра перестали так остро выпирать (хоть он все еще оставался живым анатомическим экспонатом). Платон Семенович парил Эда в бане так, чтобы по его словам «мясо от костей слезало», правда костей в теле Шклярского было больше, чем мяса. Спустя два дня, обогревшись, наевшись и напарившись, Эд стал собираться снова в путь. Вера Павловна собрала ему целый холщовый мешок всякой снеди. Она положила ему буханку хлеба, десяток яиц, несколько лепёшек, бутылку молока, овощей и яблок, даже положила полуголовку домашнего сыра. Платон Семенович-добрая душа- отдал Эду свои валенки, взамен расклеившихся ботинок, нахлобучил ему на голову меховую шапку и отдал свои перчатки на меху. Эдмунд долго обнимался со стариками на прощание, затем взвалив на плечо мешок с едой, поправив тулуп и надев на руки варежки, отправился в обратную дорогу до развилки, чтобы затем повернуть налево и дойти уже наконец до Красноводска. Вера Павловна перекрестила его и всхлипнула. Вскоре домик Звонцовых оказался далеко. Эдмунд шёл по шпалам, снег хрумкал под валенками, мешок с едой приятно давил на плечо. Настолько приятно, что Эд с гордым видом прошёл мимо ещё одного дерева рябины. Выйдя к развилке Эд свернул налево- на правильную дорогу. Платон Семенович рассказал что для того чтобы попасть на автовокзал Эду не обязательно идти в город, ему можно дойти до старых бараков, пересечь их по прямой и он выйдет прям к автовокзалу. Погода стояла не в пример той, которая была два дня назад. Солнце светило на снег и он искрился, посыпанный блёстками. Эд насвистывал мотив какой-то песни, услышанной из телевизора Звонцовых. Один раз мимо него промчался товарный поезд, но Эд не решился к нему прицепиться. Переходя по мосту через реку Эдмунд увидел настоящую лису. Она бежала по своим лисьим делам, важно пересекла рельсы и скрылась в накрытых снегом ветвях, только хвост её мелькнул среди снега. Бараки начались неожиданно: вдруг заснеженный лес исчез и начались здания. Эдмунд надеялся увидеть людей, но увидел только полуразрушенные полуразбитые бараки, свалки и оглушающую тишину. Это какой-то Сайлент Хилл! Но Эдмунд не знал что такое Сайлент Хилл, поэтому едва только начались бараки, он не думая свернул с рельс к ним. Ему распахнули мрачные объятия маленькие бетонные коробки с разбитыми стёклами и раскуроченными дверьми, огромные горы дурнопахнущего мусора и смесь снега и грязи под ногами. Эдмунд шёл, не обращая внимания на унылую обстановку вокруг, но мечтал скорее отсюда выйти уже к автовокзалу. Губы шептали как заклинание только четыре слова: «Вокзал, Чёрный Уголь, Питер». Лабиринтами закрученными Да путями неизученными Переулками немыслимыми Чтоб никто, никто не выследил Странный шорох за спиной заставил Эдмунда обернуться. Никого. Только ветер гудит в разбитых окнах и гоняет туда-сюда пустые водочные бутылки. Решив не рисковать Эд прибавил шаг. Когда он пересек очередной разбитый барак шорох снова повторился, но Эд не успел обернуться, как неожиданный удар обрушился на голову. Мир погас, сознание покинуло его… - Эдик! Ну вставай уже!- Марат уже минут десять безрезультатно пытался растормошить партнёра, и в ответ слышал только недовольное мычание и нечленораздельное бормотание. Морфей никак не хотел отпускать Эдмунда из своих цепких пальцев и его совершенно не волновало что Шклярского вообще-то ждут многочисленные дела. Нет, не отпущу! Марат был поражён- когда в последний раз Эдмунд так сильно хотел спать, а спать так сильно хотело его? - Да, я сейчас встану…сейчас, сейчас,- бормотал Эд, но при этом даже не пытался вырваться из сладкого сновидения. Марат увидел что будить любимого бесполезно. Ну значит и стараться больше не зачем. - Аллё, Сашк, это я. Ну мы, короче сегодня не приедем… Да, ты не поверишь, я Эдика разбудить не могу… Да о чём ты говоришь, он глаза разлепить не может. Вчера и легли пораньше и будильник завели… Короче, давай завтра? Окей, спасибо друг. До завтра. Как хорошо что конструктор- их давнишний друг и все понимает и принимает. Побольше бы таких! Марат лёг рядом с Эдмундом, который пытался выспать из своих обещанных пяти минут все что можно. - Сейчас встану, Солнце… - Да не надо уже, спи. Голову буквально разрывала на части дикая боль. Эдмунд очнулся от небытия, не зная сколько он провалялся в грязи. Пальцы коснулись затылка, Эд зашипел от дикой боли, на пальцах остались красные следы- кровь. Рядом с ним валялся кусок кирпича. Тоже с его кровью. Поднявшись на ноги и дождавшись когда головокружение пройдет Эд понял что разбитая голова- это не самое страшное. Пропал мешок с едой. Не было и шапки и с варежками. С трудом перебирая ноги, вихляя от одной стены до другой, зажимая рукой рану на затылке Эд все же вышел к автовокзалу. Он убивался не столько о голове, сколько о мешке с едой- Вера Павловна с такой заботой его собирала. Было ранее утро, автовокзал только начинал работу. Собрав последние силы Эд решил сосредочиться на поиске автобуса до Чёрного Угля. Но разбитая кирпичом голова вообще не соображала. Из трех стоящих автобусов один был с табличкой «Красноводск- Чёрный Уголь» и возле него копошился товарищ, видимо водитель. Он пытался в одиночку поменять колесо, при этом шептал про себя самые грязные слова. Эдмунд решил подойти к нему и попроситься в поездку «зайцем». Этот ругающийся и посылающий колесо ко всем матерям мира мужик- его шанс. До дома еще далеко… Он подошел и попытался завести разговор, но водила был слишком занят ругательным монологом с колесом. Эд окликнул его погромче. - Ну чего, блять?!- водила обернулся и замер. Перед ним стоял тощий мужчина в тулупе и валенках, весь в грязи, с грязным лицом, держащийся за голову, с которой льется кровь. Если бы водитель был более впечатлительным, он бы подумал что это лихо болотное перед ним стоит. Но благо он был воспитан правильно и в нечисть не верил. - Блять, мужик, тебе в больницу надо. Что это с тобой? - Нет, мне в Чёрный Уголь надо,- стоял на своём Эд,- отвезите, пожалуйста. Давайте я вам помогу с колесом. В счет билета до Чёрного Угля. Водила, конечно, офигел от такой наглости, но вид несчастного человека заставит любого, склонного к эмпатии, сжалиться над ним. - Ну давай. Эд придержал колесо, пока водила его заменил. После этого водила помог Эдмунду очиститься от грязи, полил ему на руки из канистры водой, обработал голову зеленкой. На все вопросы о том что это с ним случилось, Эд отмалчивался, сказал только что идет в Питер почти пешком. - Совсем как Ломоносов,- усмехнулся водила. Эд лишь слабо улыбнулся за такое грубое сравнение. Ломоносову голову не прошибали и плетьми его не истязали. - Залезай, друг,- водила устроился за рулем и указал Эдмунду место рядом с собой. - Спасибо. Автобус медленно переваливался на ходу и скрипел. Эдмунд откинувшись на сиденье смотрел в окно. Красноводск- тихий и сонный город- мелькал серой лентой однотипных домов. В автобусе сидели несколько человек, с такими же унылыми лицами, как и вся атмосфера города. Это тебе не величавый Петербург. - Тебя как зовут?- спросил водила. - Зови Эдиком, так проще будет. - А я Игорь. Кто ж тебе, Эдик, башку проломил? - Не знаю. Я через бараки шел и никого не видел, потом удар и ничего не помню. - Через бараки? Ну ясно. Игорь замолчал, занятый дорогой. Эд снова уставился в окно. Город остался позади, автобус теперь ехал посерпантину. Вдалеке Эдмунд видел горы, за горами было море, и там наверняка живут люди из другой, недоступной ему  жизни. На остановке, которую Эд не запомнил, Игорь поделился с ним бутербродом с сыром. Эдмунд снова вспомнил мешок с припасами от Веры Павловны. Бутерброд ушел за полминуты, и Эд снова не понял его вкус. Вся еда для него на вкус как пластик. Вечером того же дня автобус приехал в посёлок городского типа Чёрный Уголь. Здесь стоял на стоянке поезд до Петербурга. Дом уже близко, но все еще так далеко… - Желаю тебе доехать до Питера, на прощание пожелал Игорь- водила от бога и человек от бога. - Спасибо, друг,- Эд пожал ему натруженную рулём руку,- с меня причитается. Я тебя обязательно найду потом. Найти искомый поезд не была проблема, так как Игорь почти подвёз его к нему. Проблемой было уговорить мрачных проводниц, больше похожих на эсминцы в юбках впустить его. Снова он услышал уже привычный эпитет «бомж» и угрозы сдать его в полицию. Эдмунд чуть ли не плача уговаривал, умолял, показывал раны (уже кое-где зажившие, спасибо Вере Павловне) и слышал в ответ только угрозы полицией. Эдмунд уже совсем было отчаялся сломить стремление этих гром-тётей, но одна молоденькая проводница (самая молоденькая из всех и самая стройненькая из всех) сжалилась все же над несчастным мужчиной и втихаря, когда поезд уже отправлялся, спрятала его в своем служебном купе. Миловидная девушка напомнила Эдмунду ясноглазую Малику- такая же красивая и такая же добрая. Сидя в купе в кромешной темноте, слушая как стучат колеса поезда Эдмунду на ум пришла фраза: «И тишина меня перебивает, а я перебиваю тишину». У него все еще лежал в кармане тулупа клочок бумаги с нацарапанными угольком строчками. Кое-где строчки стерлись, но Эд помнил их. И эту фразу про тишину он прикрутил к своему многострадальному мозгу намертво и дал себе слово написать песню с этой фразой. Спустя всего три станции вера Шклярского в доброту людей была уничтожена. В поезд нагрянула железнодорожная проверка. И естественно в служебном купе нашли неопрятного «зайца» и естественно его вышвырнули, даже не выслушав объяснений его и молодой проводницы. Девушке пообещали немедленное увольнение, а Эдмунда конечно же долой из вагона. Вся вера в мир, и то что доброта в нем преобладает, рассыпалась в прах в тот момент, когда его выкинули из поезда чуть ли не на ходу на неизвестной станции. Эдмунд смотрел вслед хвосту поезда и не знал что ему делать: то ли упасть и зарыдать, то ли лечь на рельсы и…будь что будет. Нет! Домой! Прав был Лёнька Кирнос, когда однажды сказал что все люди- уроды и не жди от них добра. А может это не Лёнька сказал… Эд просто не помнил. Всё, больше никаких унизительных просьб о помощи. Он сам дойдет до дома. Надо лишь идти вперед, вперед, по шпалам, по дороге, да хоть по воздуху, главное - вперед. Несколько дней, не щадя свои валенки, сбивая ноги, залезая чуть не по пояс в снег Эдмунд шёл вперед, ночевал на случайных станциях, да или просто в поле в стогу сена. А что? Тепло в сухой траве. Ел что попадется по пути, грыз еловые шишки, топил в руках снег и пил его, находил на деревьях и пнях зимние грибы- вешенки и ел их слегка поджаренными (на одной из придорожных станций он свистнул у работника путей зажигалку исключительно из вопросов собственного выживания). Из длинной гладкой палки Эд сделал нечто вроде посоха и опирался на него при ходьбе. А идти с каждым новым днем становилось все труднее- силы стали покидать его с каждым шагом. В одну из ночей в заброшенном свинарнике (Эд пришёл в какую-то деревню) он чуть не замёрз насмерть, но вовремя опомнился, когда понял что ему жарко и он начал раздеваться. Прогнав сон и собравшись с духом он пошел дальше, опираясь на палку, кутаясь в тулуп и держа курс только в одну сторону- домой. Где-то его по доброте душевной подвозили на телегах, но это случалось крайне редко, да и Эдмунд не решался больше просить о помощи; еще болели запястья заломленные во время его «вежливого» выпровождения из поезда. Так Эд шёл и ехал на пределе собственных сил еще дня три или четыре, пока наконец не ступил в родной город. Город, который он покинул не по собственной воле четыреста пятнадцать дней назад. Ступил и…растерялся. Петербург изменился. Там где был парк, теперь стоял торговый центр, мостовые выложены новым камнем цвета мокрого асфальта, движение стало более активным, люди более суетливыми. В городе была середина рабочего дня, Эдмунд оглядывался вокруг, не веря что он дома. Не обращал внимания когда на него смотрели с оторопью, удивлением и брезгливостью. Неважно. Он дома. Эдмунд шел не по памяти, а по инстинктам, и чем ближе подходил к дому, тем сильнее стучало сердце, тем сильнее дрожали ладони и тем страшнее ему становилось. Он дома, но…ждут ли его там? Где его Марат? Как его Марат? И главное- с кем его Марат? А вдруг у него кто-то другой? Глаза смотрели на окна квартиры на пятом этаже. Кажется, все те же занавески, что и было. Они вдвоем их вешали. Потоптавшись немного около подъезда, успокоив дрожь в руках и слишком громкий стук сердца Эд решил подняться домой. Одна ступенька, вторая, третья, четвертая… Это труднее чем было раньше. Вот она- его собственная квартира. Он пришёл домой. Кто там, за дверью? Ждут ли его? Есть только один способ это проверить... * Марат не знал что делать. То он метался по квартире, то успокоившись, снова собирал вещи, то снова доставал бутылку и ударялся в попойку. И вот так всю неделю. Вчера приехал Стас. Не один- со старшим сыном. Малыш, увидев Марата, вспомнил как этот дядя бил его папу об пол, спрятался за руку отца. Психика Яника стала первой жертвой войны Марата и Станислава. Разговора не получилось. Ребёнок слышал слова, не предназначенные для детских ушей. Марат сдерживался чтоб не наброситься на Станислава, сдерживал ребёнок возле него. Хороший психологический трюк, надо бы запомнить! А когда Стас с сыном уехали, он снова нажрался и всю ночь рыдал, а утром решил что все, хватит. Ноги его больше здесь не будет. От сбора сумки его отвлек звонок в дверь. Странный звонок, тихий, короткий. Ругаясь, кого это принесло в такую рань, он с силой распахнул дверь. На пороге стоял… - Здравствуй, Солнце.- и тут же слегка осуждающе.- А почему ты с хвостиком? * Праздник завершился. Торт поели, салют посмотрели, выступления гостей посмотрели, за здоровье виновника торжества выпили. Официанты уносили посуду, гости разбрелись кто куда. Эдмунд довольно раскинулся на кресле. День рождения, какой он и хотел- в окружении семьи, с детьми, внуками и, конечно же, С НИМ. Марат сидел на другом конце стола, весь праздник они переглядывались и улыбались друг друга. А какой Марат красивый тост сказал в его, Эдмунда, честь. Он назвал Шклярского «человек-жизнь»: одним он жизнь дал, другим показал, а кому-то сам стал всей жизнью. Такие банальные, но душевные слова мог сказать только его Солнце. Дождавшись когда вокруг не останется никого Марат подсел к любимому виновнику торжества. Пальца сплелись в крепкий узел, по шее скользнул теплый поцелуй. Эд блаженно прикрыл глаза. Ну что творит это человек! Даже за праздничным столом не стесняется возбуждать его. - Хороший вечер,- тихо прошептал Эд, млея от губ на шее. - Очень,- согласился Марат,- но это все заслуга Али, она старалась, бегала, устраивала. - Но и без тебя тут не обошлось, да? - Конечно,- с легкой гордостью ответил Корчемный. И вдруг он ойкнув согнулся, держась за спину. - Что такое?- испугался Эд. - Да что-то в спину стрельнуло. Ой! Перед испуганными глазами Эдмунда вдруг оказалась маленькая коробочка с лентой, которую Марат ловко достал из-за «стрельнувшей» спины. - Ух ты!- наигранно удивился Марат, смотря на коробочку.- Откуда тут это? Странно как! С днем рождения, любовь моя. Эд рассмеялся над этим нелепым розыгрышем и удивился неожиданному подарку. Вроде бы уже все подарили, но Марат снова его удивил! В коробочке лежали два билета на концерт. Эдмунд давно облизывался на этот концерт, который будет лишь через три месяца, но билеты на него было не достать. Как никак, легенда приезжает. Сам Сэр Маккартни. - Марат!- только и мог сказать Эдмунд. - Ничего не говори, я все знаю. - Откуда ты знаешь про концерт? - Птичка на хвостике принесла. - Стас сказал? - Ммм…да. Они оба засмеялись, а потом поцеловались. Это зрелище увидел один из официантов. Он так и стоял с подносом и глазами на выкате. - Ну чего выпучился?- Марат давно понял, что лучшая защита от шокировано реагирующих на их отношения людей- это нападение.- Сексом дружбу не испортишь. Водочки мне принеси, мальчик. И имениннику еще сока принеси. Так с вытаращенными глазами парень молча отправился выполнять поручение. А влюбленные принялись доедать остатки торта.