Наше завтра

Эдмунд спал на своей кровати, а вокруг него как Цербер о трёх головах сидели его самые главные люди: дочь, сын и любимый. Молча сидели и смотрели как он спит. В тишине все еще слышались тонкие всхлипывания Алины, брат успокаивающе поглаживал ее по руке. Марат молча, с обливающимся кровью сердечным стоном рассматривал своего любимого мужчину. Вернее того, в кого превратился его любимый мужчина. * Он подумал сначала что к нему пришла «белочка» в виде Эдмунда. Неужели он вчера допился до такой степени!? Но когда «белочка» вдруг тихо поздоровалась с ним и спросила почему он с хвостиком, его будто молотом по голове шибануло. - Э-эдик? Эдик, боже мой… Он много раз мысленно представлял эту встречу. Много раз про себя повторял слова, которые скажет. Но как только дверь распахнулась, сквозняком от нее все слова сдуло из головы. И он только и мог брякнуть про тугой хвост из волос на голове родного человека. - Я замёрз и кушать хочу,- только и мог произнести Эдмунд, когда его крепко прижали к теплому телу, пахнущему домом. Пахнущему любовью. - Конечно, конечно.- Марат еще не до конца осознавал что обнимает Эдмунда. Его Эдмунда. Эдмунд стоял в уголочке тихонько и смотрел как Марат мечется возле него, хватается за все подряд и делает несколько дел одновременно. И ванну наливает и на стол еду ставит и чистую одежду ему ищет. Марат бегал по квартире, ронял посуду, путался в ногах, руки тряслись, в голову молотком вбивалась лишь одна мысль: «он вернулся». - Иди в ванну, я пока еду разогрею,- Марат старался держать себя в руках, но чёртов голос осип, и слова вылетали из глотки нервным комком. Эдмунд послушно медленно снял тулуп, стянул через голову свитер, скинул это все на пол. От его вещей пахло просто сногсшибательно и ему стало стыдно. Но еще стыдливее смотреть на своё изувеченное тело, на руки в занозах, на синяки- зажившие и не очень. Прошлой ночью он упал на скользкой дороге и ударился всем, чем только можно было, и теперь боль пульсировала везде, особенно сильной была отдача в голову, в то место, которое ему пробили кирпичом. Стянув все свои лохмотья, Эд скрылся в ванне, прежде чем Марат, крутящийся у плиты успел на него взглянуть. Сидя в ванне он смотрел как прозрачная вода медленно но верно становится по его вине грязно-серой и ощущал как на него рухнула гигантская усталость. Все эти дни, пока он шёл домой его поддерживало желание оказаться скорее дома, увидеть семью, это питало его необходимым адреналином чтобы не умереть от голода и от холода. Но вот он дома, все еще не понимает этого и чувствует как его организм исчерпал себя. Хочется только спать, спать и еще раз спать. Желательно часов тридцать подряд. Марат залетел в ванну с полотенцем, в тот самый момент когда Эд потянулся к мочалке, чтобы стереть прилипшую к телу грязь. Залетел…и обомлел, увидев шрамы на его спине и рану на голове со свернувшейся кровью. Эд спинным мозгом почувствовал шок Корчемного. На секунду обернувшись и поймав его испуганный взгляд на своем теле, Эд отвернулся, про себя ругаясь что не добавил в воду пены и негде спрятать свои шрамы. Марат быстро очнувшись, молча повесил полотенце и вылетел за дверь. Эдмунда начало сильно клонить в сон, он быстро обтёр себя, наскоро почистил зубы и обернувшись в принесенное Маратом полотенце он, стараясь ступать как можно тише, вышел из ванны и прошел в спальню. На кровати уже лежала аккуратным чистым свертком его одежда. Те домашние вещи, которые когда то сидели на нём идеально, теперь висели мешком. Уродство. Марат принёс в спальню поднос с едой- яичница, остатки колбасы, чай, овощи, все что нашел в холодильнике. Дрожание рук перенеслось на посуду, тарелки вибрировали, чай из кружки проливался на пластиковое дно подноса. - Вот, -он шумно поставил поднос на тумбочку у кровати, - кушай, кушай… Эд сел на край кровати, посмотрел на поднос. Марат присел перед ним на корточки, глянул на него снизу. Не человек сидел сейчас перед ним - скелет. - Эдик… - прошептал он, все еще не веря. - Да. – также шепотом ответил Эд. - Что… что случилось? Эд вздохнул, сжал рукой плед. С подноса вкусно пахло. От этих запахов мозг совсем впал в анабиоз и Эд не сразу понял что у него спросил Марат. - Я все расскажу, Солнце. Но потом. Марат кивнул, поняв что сейчас он вряд ли добьётся от любимого объяснений. В коридоре раздался непонятный шум, слишком громкий топот и в комнату влетели двое: Стас и Алина. Аля совсем не поняла бормотание Марата, но уже мысленно приготовилась к очередному бреду алкоголика. «Пора бы его уже выселять» раздраженно подумала она. Корчемный бормотал только одно: - Эдик! Эдик вернулся, Аля. Бери брата и ко мне. Быстро! - Ты опять нажрался? – разозлилась Шклярская. - Нет, я трезв. А он…он вернулся. Он жив. Вот, слушай. Марат приложил телефон к закрытой двери ванны, за которой слышалось лишь журчание воды в кране. - Эдик! – нарочито громко, чтобы Аля слышала крикнул блондин. - Да!? – тихое раздалось в ответ. - Все хорошо? Принести тебе еще полотенчико? - Нет, спасибо, солнце. Я уже выхожу. - Ну? Слышала?- Вернувшись на кухню спросил Марат в телефон. На том конце провода что-то упало… Они влетели как вихрь и было видно как звонок Корчемного переполошил их. Она в лёгком платьице и в пальто нараспашку, он в тоненьких трениках и свитере, без куртки и шапки. Перед ними на кровати сидел…скелет. Узник концлагеря, сошедший к ним со страниц книги об Освенциме, которую им читали в детстве, полуживой полуседой облаченный в отцовские вещи незнакомец и…глаза. Те самые глаза, лукавые, смешливые, чуть серьезные. Отцовские глаза. Заметив растерянность своих детей, Эдмунд первый потянул к ним руки, отодвинув поднос и не прикоснувшись к еде. -Аля! Стасик! -Папинька… - прошептала Алина слово, которым называла отца в детстве, а из глаз её слезы закапали по щекам. Они стояли втроём обнявшись и Стас сразу заметил рану на голове отца, заметил синяк на шее. Много чего заметил. Наконец расцепившись они усадили Эдмунда обратно на кровать, снова поставили ему поднос и наперебой начали расспрашивать. Эдмунд ел и уходил от ответа или отвечал коротким «да, наверное», и больше сам спрашивал. Ел и спрашивал, совершенно не разбирая того что он ест, просто механически кидал в рот то, чем были наполнены тарелки. На очередную попытку Станислава выведать где он был Эд ответил также как и Марату: - Я все расскажу. Но потом. Хорошо? - Да, да, - наперебой закивали брат с сестрой. Эдмунд вспомнил что на самых далеких берегах его памяти было воспоминание о каком-то важном событии в их семье. За время пребывания в плену он забыл что это за событие, потом вспомнил на короткое мгновение, потом опять забыл. Но что это за событие? Спросить у сына с дочерью он постеснялся. Помог Стас: - Пап, а у тебя внук недавно родился. - Внук! – воскликнул Эд. Внук. Конечно же. – Как зовут? - Эрик. Эрик Станиславович. - подал голос Марат. Он все это время сидел в кресле и придирчиво смотрел на сцену встречи отца с детьми, его злила эта липкая радость тех, кто похоронил Эдмунда. А он вот, живой. - Эрик, Эрик Станиславович- повторил Эдмунд несколько раз, пробуя имя на вкус, - очень хорошо. - Эдик, ты кушай, кушай, - сказал Марат, поднимаясь кресла и присаживаясь на кровать рядом с ним. Эдмунд послушно отправил в рот кусок уже начавшей отдавать богу душу колбасы и вдруг побледнел, вскочил с кровати и бросился в сторону туалета, но с перепугу заблудившись в своей квартире он забежал в ванну и едва успел склониться над ней, как все съеденное им тут же вышло тем же путем, как и вошло, пачкая белоснежный фаянс. Сзади уже бежали шесть ног. Вся троица вбежала в ванную комнату в тот момент, когда Эд выплюнул останки злополучной колбасы и обессиленно застонал: - О, боже… Марат подхватил его на руки (про себя ахнув до чего же он лёгкий) и понёс обратно в ванну, Стас принес отцу воды (Эдмунду это напомнило тёплые руки Веры Звонцовой), Алина занялась уборкой в ванне. Отхлебнув из поднесённой кружки Эдмунд нащупал за собой подушку и медленно опустился на неё. - Простите…- сдавленно забормотал он, - простите… В животе все крутило, усталость накатила с новой, еще более сокрушительной силой. - Все хорошо, Эд, все хорошо, - Марат поправил ему подушку. Стас поднял с пола кусок колбасы, которому по счастливой случайности не довелось быть съеденным Эдмундом, нюхнул его, куснул и понял отчего отца стошнило. В спину Марата полетели злые стрелы пускаемые карими глазами Станислава. Когда Алина закончив уборку вновь зашла в комнату, отец уже спал. Втроём они уселись вокруг него. Аля начала тихо всхлипывать, но слёзы не текли, только душили её. У Марата тоже текли слёзы, но не из глаз по лицу, а из сердца по душе. Посидев немного они тихо вышли из комнаты. Марат бесшумно закрыл дверь в спальню и тяжело выдохнул. - Святой Николай, спасибо, - прошептал он, вспомнив свою молитву у иконы Николая Чудотворца. Чудо, не иначе, сотворилось. Он только теперь начал это понимать. - У меня водка есть. Будете?- предложил блондин. Алина перестала всхлипывать, замахала руками: -Да что ты! Мой если учует перегар - концерт устроит. - У тебя отец вернулся из самого ада, дурында! А ты мужа боишься. Да пошёл он… Сейчас можно. Алина вспыхнула от неприятного «дурында», но смолчала. Марат твердо пошел на кухню, достал из-за раковины «заначку»- наполовину опорожненную бутыль «беленькой», достал три стопки. Из закуски были только два сморщенных, как размоченная подушечка пальца, огурца да миска фисташек. Все трое сели за стол, помолчали и выпили. - Откуда же он вернулся? – задумчиво спросил Стас, глядя из под опущенных ресниц в стопку. - Ну уж точно не из санатория, - съязвил Марат. - Его наверное били, - вновь всхлипнула Аля, от водки её щеки окрасились лёгкой краснотой. - Да не наверное, а точно, - сказал Марат серьезно, наливая по второй, - у него вся спина в следах то ли от кнута, то ли от плети. - И голова разбита, - кивнул Стас, покачивая стопку в руке. - Я считаю что он был в рабстве. Возможно даже…в сексуальном. - Нет, не может быть! - с ужасом воскрикнула Алина. Все трое замолчали и уставились друг на друга тяжелым взглядом, в котором читалось одно слово на троих: может. Все может быть. То что Эдмунд пережил невыносимые лишения не сомневался никто. Марат встал и молча выпил вторую стопку. Шклярские тоже встали и молча выпили. Так обычно пили за упокой. Марат налил третью. - За веру, - сказал он, поднося водку к губам, - вера всегда важна. Верить всегда надо.- И выпил залпом. Алина чуть отпила, поскольку её уже начало развозить, а Стас не притронулся. Он сразу понял что слова про веру- это камень в их с сестрой огород. Они ведь признали отца умершим, они пошли поперёк мудрому зову своего сердца, поддавшись визгливому голосу безысходности. И Станислав, глядя на Марата, не сомневался что Эдмунд очень скоро узнает что он по документам мертв. - Пойдем мы, - резко сказал он, вставая, - сообщим всем. - Иди, иди, жену поцелуй, деткам привет. Ты, Аль, мужу скажи, деткам. - Позвони нам, когда папа проснется, - попросила Алина, чуть покачиваясь и растягивая гласные. Но Эдмунд так не проснулся. Всю ночь Марат просидел у его изголовья, смотрел на его осунувшееся лицо, на исхудавшиеи- кости под кожей! – руки, следил за его дыханием, считал каждый вздох. А внутри все взрывалось от переизбытка ощущений. Страх и радость, любовь и вина, жалость и злость все перемешалось и спровоцировало в груди огромный взрыв. Марат заметался по квартире, не зная что ему делать. То ли орать на весь мир, то ли рыдать, молиться, плясать, разбить что-нибудь, убить кого-нибудь, и в первую очередь тех, кто превратил его любимого жизнерадостного жаждущего жить и творить Эдика в изможденного старика. Он снова налил себе водки, понюхал и ощутил омерзение. Все противно: запах водки, цвет, форма бутылки, даже этикетка на ней бесила. Около семи утра он уснул рядом с Эдмундом на кровати, а спустя два часа резко проснулся. Любимый мужчина лежал рядом с ним и смотрел на него так внимательно, не моргая, что могло показаться что этот взгляд замер навсегда . Марат сперва даже испугался от необычности этого зрелища (подумать ли, он привык просыпаться один), но быстро взял себя в руки и, вместо того чтобы спросить возлюбленного что он хочет, и что ему надо, он начал успокаивать его, словно мать ребёнка: - Эдик, родной, ты меня слышишь? Все хорошо, все закончилось. Ты дома, рядом со мной, ничего не бойся. Все плохое позади. - Сними, - прошептал Эд. Марат не понял его. Он был готов для него снять что угодно, даже Луну с орбиты, лишь бы с ним все было хорошо. - Сними, - повторил Эд. - Что снять? Тощий, покрытый мозолями и с грязью под ногтями палец указал Марату на голову. - Сними. И тут до Корчемного дошло. Хвост! Это первое что спросил Эдмунд, прежде чем без сил упасть в его руки. Хвост из волос на голове- символ его вечного траура под любимому. Марат быстро стянул резинку с засаленных волос, позволяя им рассыпаться на голове. Резинка улетела куда-то в дальний угол. Эдмунд собрал все силы и улыбнулся. - Устал…устал… - повторил он, снова прикрывая веки. - Поспи немножко, а потом ты проснешься и будешь здоров, - глупые слова, наивные, тупые, но на большее пока Марат не был способен. «Наше завтра» почему-то вспомнилось Марату. Никогда еще их завтра не было таким неопределённым. * Как и в доме стариков Звонцовых Эдмунда разбудил запах. Он проснулся и не сразу понял где он. Нет ни озверевших от власти Надзирателей, бьющих палками по деревянным полкам, не кукарекает петух, к чьей песне он уже успел привыкнуть, не пахнет мочой и грязью, не воют демоно-псы, не вопят рабы, избиваемые Хозяином. Все эти звуки за 400 дней ада настолько стали привычными, что впервые за все страшные дни проснувшись в тепле и комфорте Эдмунд испугался. Испугался тишины. Но постепенно он вспомнил события вчера (или не вчера?), вспомнил что он дома. Усталости он не чувствовал, только сжимающий тело голод, а с кухни так заманчиво пахло. Пока Эд спал Марат наскреб последние деньги и сбегал в супермаркет рядом, купил батон и овощную смесь, рассудив что раз Эдмунда стошнило от колбасы, значит ему нужны овощи. Не жаренные, а тушёные. О том, что злополучной колбасе было самое место на свалке, а не в желудке любимого Марат не подумал. Именно запах тушеной в сковородке смеси овощей, состоящей из брокколи, спаржи, кукурузы и горошка разбудил Эда. Накинув на плечи плед и подтянув спадающие штаны он прошёл на кухню в тот момент, когда Марат выкладывал смесь - мечту вегетарианца из сковородки на тарелку и занятый сим делом не услышал тихие шаги. Оглянувшись через плечо и встретившись глаза в глаза с самым любимым человеком на свете застыл. Пару мгновений они смотрели друг на друга, а потом, скинув плед с плеч, Эдмунд кинулся к нему на шею. - Родной! – бормотал Корчемный, бережно, боясь смять или сломать это тощее тельце. - Я здесь, - тихо ответил Эд, обнимая любимого за шею. - Покушаешь? – Марату не хотелось прерывать такой теплый и даже интимный момент, но Эдмунду надо поесть, надо восстановить силы. А они еще наобнимаются, он уверен в этом. Эдмунд с удвоенной силой налегал на тушёные овощи, Марату кусок не лез в горло и он обходился лишь кусочком хлеба и все смотрел, смотрел, разглядывал, изучал своего Эдмунда, который сидел напротив него и был недосягаемо далёк. Одержимый, так говорили про Корчемного. Одержимый работой, одержимый идеями и- только для близких!- одержимый одним человеком. На том и держался этот с виду беззаботный веселый музыкант: на своей одержимости. Из-за нее он не верил что можно просто уйти и не вернуться, не верил что нельзя найти в этом пусть и огромном, но маленьком мире одного человека, не верил что одним махом можно «похоронить» живого человека и даже сейчас не верил что предмет его обожания сидит перед ним и тихонько жует подгоревшую брокколи с горошком. Его Эдмунд и одновременно какой-то не его Эдмунд. Но Марат не верил что нельзя вернуть его Эдмунда. - Спасибо, вкусно - едва слышный шёпот перекрыл бурный поток мыслей Марат. Эдмунд положил вилку на чисто вылизанную тарелку и откинулся на стул. - Может добавки? – спросил Корчемный, как будто эта добавка вообще была. - Нет, спасибо, солнце. Я еще хочу отдохнуть. - Конечно, конечно. Отдыхай, я рядом. Подтягивая предательски спадающие штаны, которые когда-то держались твёрдо, Эд прошёл обратно в спальню. Но не лёг, а начал ходить по комнате, разглядывая обстановку. Она почти не изменилась с тех пор как он… Хотя, откуда он помнит как выглядела спальня, ведь память с тех пор ему изменяет почти постоянно. Две вещи задержали на себе взгляд хозяина дольше обычно: гитара и орхидея. Эдмунд присел перед стоящим по стойке смирно инструментом, провел пальцем по грифу, задумался о своём. Затем быстро переключился на цветок. Повертел горшок, осмотрел новые молодые бутончики, убедился что земля в горшке мокрая. Марат ухаживал за цветком все это время. Убрав посуду, блондин наконец обратил внимание на кучу тряпья в прихожей- вещи в которых Эдмунд вернулся из ада. Марат подошел к грязной куче, стал в ней рыться. Старый поношенный тулуп цвета песка, не сильно тёплый но и явно не осенний, на воротнике- рыжий мех, грязный, дурно пахнущий, отдает смесью запахов животных, крови, пота и грязи, весь тулуп вдоль и поперёк штопан и перештопан. В карманах лежали несколько сморщенных грибов, зажигалка без колёсика и два листочка. На одном нарисован какой-то план, на другом ничего нет. Вот и весь багаж Эдмунда. Также валялись лёгкие штаны из непонятной ткани, порванные на коленях, свитер с заплатками на локтях, настолько большой, что они с Эдмундом влезут в него вместе и теплые валенки серого цвета. Вот и всё. - Тулуп не выкидывай,- услышал Марат сбоку от себя и резко обернулся. Насколько же он отвык от этого голоса. - Не выкидывай тулуп, - повторил Эдмунд, - мне его один очень хороший человек отдал. И валенки не выкидывай, мне их тоже подарили хорошие люди. Все остальное выкинь, не могу видеть эти вещи. Сказал это на одном дыхании и снова исчез в спальне. Тулуп с трудом вместился в стиральную машинку, грязное тряпье Марат собрал в мусор, валенки с трудом отчистились от многодневной грязи. Закончив с вещами Марат вспомнил что у них нечего есть и если он ничего не придумает им придется есть мышь, которая повесилась в холодильнике. Задушив свою гордость, он набрал номер Стаса и попросил немного денег в долг, чтобы купить еду. Не себе- Эдмунду. Станислав ни слова не говоря перевел Марату n-ую сумму денег и сообщил что возвращать не надо. Сыновий долг, так сказать! Марат стал собираться в магазин и зашел в спальню. Там он увидел странное зрелище: Эдмунд сидя на полу ковырял ложкой землю в горшке с орхидеей. Но ковырял это не то слово, когда комья земли летят по всей комнате. С какой-то нездоровой активностью Эд раскапывал свой собственный цветок. Марат почесал свои распущенные патлы, но решил не вмешиваться. Если Эдмунд увлечён, значит ему это надо. Он подошел к любимому, который рыл землю в горшке, присел на корточки и едва успел увернуться от летевшего ему в лицо комка земли. - Эдик! Тихо позвал он. Эдмунд перестал рыть и поднял голову. Голубые яркие глаза встретились с серыми бесцветными. - Эдик, я схожу сейчас в магазин, куплю что-нибудь нам на ужин. Ты будь тут и никуда не уходи. Хорошо? Марат снова как маленького ребёнка упрашивал его, в принципе плохо понимая как сейчас разговаривать с этим Эдмундом. Шклярский кивнул и снова начал рыть ложкой, цветочный грунт вновь полетел по всей комнате. Марат решил не мешать ему и тихо одевшись отправился в магазин. «Пусть копается в земле, пусть», - думал он, - «лишь бы это пошло ему на пользу, и в конце концов он вылечится». Наивный одержимый Марат считал что лечиться любимому надо лишь от ран на теле… Но Эдмунд не развлекался раскапыванием своей орхидеи. Он возился в земле потому что все чувства разом предали и покинули его, оставив Эдмунда один на один с самым ужасным демоном, сидящим в каждом человеке- страхом. Все четыреста дней в плену, все пятнадцать дней путешествия на грани своих сил Эдмунда питали только мысли о семье. Лица близких стояли перед ним беспрестанно и вели его, вели подальше от фермы, от Хозяина, от Надзирателей, по полям, по рельсам, сквозь снега, ветра, дожди, дни и ночи. Постоянно. И оказавшись в родной среде с родными людьми рядом все чувства просто сбежали, и из клетки вырвался на волю страшный зверь страх. Страшнее волкоподобных Фобоса и Демоса, потому что их можно удержать, а страх невозможно ни укротить ни удержать. Он вгрызается в душу и дерёт ее на клочки. Страх уже впился в душу Эдмунда и обратил его мысли и чувства не вперед, к семье, а назад, в страшные моменты рабства. От любого предмета, звука, запаха, прикосновения и возникало ужасное дежа-вю, в котором страх был повелителем, убивая все остальное что может испытывать человек. Увидев свою любимую орхидею Эдмунд невольно разбудил воспоминания, которые никогда бы не захотел больше вспоминать. Но этого захотел завладевший его душой страх. Это был первый приступ обращенного внутрь себя кошмара, завладевшего разумом Эдмунда. И далеко не последний. - Работай, тварь! – горсть брошенной земли попала прям Эдмунду в лицо. Новый Надзиратель явно не обладал достаточным словарным запасом и компенсировал это прочими методами унижения. Эд обтер глаза и лицо, и вновь взялся за лопату. Пальцы практически примерзли к древку и не подчинялись, но надо рыть. Надо рыть могилу. Вернее, скотомогилу. Сегодня ночью телилась одна из коров и роды прошли неудачно- умерла и тёлка и её телёнок. Но больше не повезло работнику, следившему за процессом. Сегодня на построении верные псы Хозяина забили его насмерть своими тяжелеными сапогами. Мимо Эдмунда пронесли завернутое в мешок тело несчастного. Эдмунд сильнее взялся за лопату и начал копать, копать, копать, с какой-то непонятной злостью, то ли стараясь не оказаться на месте несчастного, то ли выплёскивая наружу все скопившееся- обиду, ненависть, одиночество, усталость, безысходность. Комья земли летели повсюду, что крайне удивило молодого Надзирателя… Вернувшись с магазина с полными сумками Марат сразу направился в спальню, смущенный странной тишиной. Увиденное заставило его потерять дар речи. Эдмунд спал на полу, сжимая в руке погнутую ложку, все вокруг было в цветочном грунте из горшка с орхидеей. Сам несчастный цветок вырванный с корнем лежал тут же. Не успевший раскрыться большой бутон был разломан на несколько частей и сиротливо лежал в грязи. Марат понял, что произошло самое ужасное. В этом Эдмунде больше не осталось его Эдмунда.