Звёздная ночь

      Погода ухудшалась. Заполярье провожало в путь последний осенний закат, чтобы на затянутые недели погрузиться в тишину долгой зимы с редкими солнечными деньками; уже было прохладно, но не настолько, чтобы воздух колкими снежинками проникал прямо к сердцу, заставляя ёжится и выдыхать клубы тёплого пара из рта. Уже завтра настанет пора первых трудностей и новых опасностей; едва ли все обитатели переживут ещё шесть месяцев до того, как вновь распустятся цветы и затрезвонят неутомимые насекомые.       На опушке хвойного леса суетилась стайка маленьких двуногих орнитопод с толстыми чёрными хвостами. Некоторые из них уже сменили пёструю шубку на зимний белый пух и теперь тщательно вычищали новенький наряд, презабавно почёсываясь то задней лапкой, то маленькой ручкой с пятью крохотными пальчиками. Молодняк, никогда прежде не видевший полярную зиму, всё так же беззаботно суетился вокруг особей повзрослее, иногда совершая такие высокие прыжки в попытках поймать друг друга и поддеть когтистой ногой, что потерявшие терпение старшие начинали недовольно урчать, пытаясь отодвинуться подальше и отдохнуть в относительной тишине: скоро поиски пищи займут слишком много свободного времени, и кто знает, насколько щедра будет природа в этот год.       Несмотря на сплочённость, стая не была полной. Не хватало одной взрослой особи; никто и не пытался её отыскать или насторожиться, заподозрив рядом наличие какого-нибудь скрытного хищника. Эти крохи не были расточительными глупыми животными, которых волновали только собственные желудки, просто так вышло, что не все из них были настолько спокойными, чтобы держаться вместе и экономить силы за совместным отдыхом. Поэтому, когда одна из них в один момент вдруг встала с лесной подстилки и бесшумной тенью скользнула за опушку, слегка похрустывая жухлыми растениями под своими трёхпалыми лапками, никто даже не проводил её взглядом.       В свете свежей полной луны белый пух животного заискрился здоровым сиянием. Голый хвост, покрытый чешуйчатыми щитками, изящно мотнулся в сторону, а затем упёрся в твёрдую почву, создавая отличную опору. Из-за своего внешнего вида животное походило на ящерицу, которая решила добыть шубку и накинуть на плечи, чтобы получше согреться.        Бездонные чёрные глазки устремились в небо, наблюдая за облаками, которые постепенно подбирались всё ближе и ближе к луне, словно огромный хищник к одинокой жертве, отбившейся от стаи. Маленькая орнитопода невольно фыркнула, чуть наклонив голову набок, чтобы прислушаться к тихому попискиванию сородичей, оставленных позади. Это первая музыка, которая приносила успокоение, несла ощущение безопасности и редкого комфорта, столь важного для животных, вынужденных всю жизнь проживать в вечном трепете перед плотоядными врагами. И сейчас она напевала вечно изменяющийся, но узнаваемый мотив, обещающий, что сегодня всё будет хорошо.       Лиеллин была мечтателем. Для своей маленькой головы она была достаточно разумной, превосходя своих товарищей, которых волновали только бытовые вещи, вроде сбора вкуснейшего подножного корма или поиска идеальных веточек для постройки очередного гнезда на руинах старой развалины, не пережившей активной игры неутомимых отпрысков. Игре в пятнашки она предпочитала тихие посиделки на безлесной территории, наблюдая за бескрайним полем высохшего озера, а поиску партнёра — украшение своей выделенной территории, созданной только для неё. Никто не мог оценить эту красоту: тщательно выстроенный шалаш каждое лето покрывался аккуратно срезанными клювиком папоротниками и цветами, привлекая бабочек и маленьких зверьков, которые не хотели упускать шанс поймать насекомое на обед. Чувство прекрасного было чуждо столь примитивным животным, и иногда Лиеллин догадывалась об этом... а потом забывала и снова задавала себе один и тот же вопрос: почему она так сильно отличается от остальных сородичей? Неужели всё дело в ней? Может, она больна, и мать не убила её только по счастливой случайности?       У Лиеллин была мечта — первая мечта в мире, — что она не пропадёт навсегда, когда смерть настигнет и её. Ей бы хотелось, чтобы её имя помнили не только сородичи; что через сотни, тысячи, и даже миллионы лет кто-то мог позвать её по имени и вырвать из небытия, какое орнитопода даже не могла себе осмелиться представить. Мысли о смерти и том, что могло быть за ней, ужасали даже умную динозавриху: важный закон жизни твердил, что смерть надо бояться всегда — избегай её, даже если обе твои ноги оказались в пасти хищника. Ни одно существо на всём белом свете не могло воспротивиться ему, ни одно животное не могло поставить слово «смерть» и «покой» в одном ряду. Но Лиеллин знала, что гибель одного не меняет жизни второго. Она видела мёртвых состайников и продолжала их помнить, когда все остальные уже предали их забвению.       Нет ничего хуже прожить свою жизнь только для того, чтобы о тебе потом никто не помнил, словно всё — борьба за существование, мастерство прекрасного убежища, наблюдения за забавными, странно пахнущими зверьками — не имело ни малейшего смысла, кроме как насытить своим телом голодного теропода или цветущую почву.       …Она продолжала стоять на месте, согнув задние конечности, чтобы упираться хвостом в землю. Серые тучи уже настигли алебастровый диск луны и принялись медленно разрываться на кусочки, высвобождая из своего плена звёзды. Когда подул холодный ветер, Лиеллин отвлеклась почесать мордочку маленькими лапками, а когда снова подняла голову, на её клюв упала первая снежинка. Орнитопода застыла и перестала дышать, поддерживая на носу крохотный кристаллик, пока хрупкие лучики его не оборотились в мокрое пятнышко воды; ей выдалась честь встретить снежинку, первой и единственной сопроводить её короткую жизнь.       Но она верила, что жизнь у снежинки была гораздо длиннее, чем у любого земного сородича. Сморгнув тонкой плёнкой третьего века усталость со своих тёмных глаз, динозавриха позволила себе прилечь на брюхо, наблюдая за падением снежинок, за почвой, постепенно принимающей серовато-белый цвет, но больше всего — за звёздами, мерцающими сквозь обрывки облаков.       Снег — это умирающие звёзды, которые приносят свой холод на землю, когда не остаётся сил держаться за небеса. Но звёзды — это огонь, который сияет так же ярко, как и искра, тянущаяся к родному небу во время лесных пожаров.        Вода и огонь считаются вечными врагами: они не терпят друг друга, пытаются разойтись в стороны, а если этого не получается, то вступают в неравную схватку, пока не исчезнет кто-то один. Огонь приносит тепло, но взамен требует жизни; его дым сковывает лёгкие, не давая дышать, чтобы жертва не успела далеко убежать, прежде чем грозный алый хищник настигнет её и поглотит, так и не отыскав насыщение. Вода же приносила жизнь и не требовала ничего, кроме осторожности, но даже она может задушить в своих объятиях, если попытаться вторгнуться в её неземное царство.       Но даже такие непохожие стихии происходили из одного племени, которого не видел ни один динозавр. Сильный холод воды обжигал не хуже вспыхнувшего от жары листика папоротника, а звёзды, хоть и похожие на искры, не приносили никакого тепла. Зарождаясь в небесах, огонь проживал долгую неподвижную жизнь, наблюдая за существами внизу, а затем, умирая, падал на землю, чтобы среди смертных созданий стать водой. И только пожары тянутся вверх, желая покинуть враждебную могилу, и губят всё на своём пути из бесконечной зависти к своим сверстникам.       Лиеллин привстала, изящно выгнула шею назад и подняла заднюю конечность, оттопыривая когтистые пальцы. На подушечке её стопы свежие мокрые пятна снега, оттаявшего, когда она немного протопталась вбок, пытаясь найти место поудобнее. От мысли, что она сейчас находится среди звёзд, у орнитоподы закружилась голова, и она аккуратно поставила лапку обратно, с уважением поклонившись сияющим точкам сверху; ей показалось, что в ответ звёзды замерцали сильнее, разрывая последние клочки облаков, чтобы получше взглянуть на отделившегося от стаи динозавра, разгадавшего их происхождение.       ...Снег прекратился, но Лиеллин не спешила уходить к своим. Ещё долго она водила маленькой головой из стороны в сторону, вглядываясь в бескрайние просторы над собой то одним глазом, то другим. В них отражались небывалые созвездия и туманности, и ничто не могло отвлечь мезозойского мечтателя от этого прекрасного полотна, красоту которого могла оценить только она. Даже отделившись от стаи динозавриха не чувствовала себя одинокой: её сопровождал сомн небесных огоньков, наблюдающий за ней так же внимательно, как наблюдала за ними она, проводя долгие часы практически в полной неподвижности. Ей не было скучно; мысли о хищниках не прерывали покой орнитоподы, ведь она наконец-то оставила первобытный страх далеко позади.       А разве можно бояться чего-то, если ты не одна?