My evil, my love

Хииро помнит день, когда поняла, что никогда больше не увидит отца. Это были его же похороны. Маленькая Хииро. Ей было четыре года, когда это произошло. Маленькая Хииро, нескладная, пухлощекая, с россыпью веснушек на плечах и лице — последний оставленный летом подарок — стояла на церемонии прощания, вся в черном, как и остальные взрослые вокруг нее. Мама принимала соболезнования, говорила со многими и безутешно плакала. Она не доставала платок — вытирала рукавом черной блузки свои слезы, размазывая тушь вокруг глаз. На черном не было видно пятен, но Хииро уже тогда знала, что у нее насквозь мокрый рукав. Всемогущий тогда постоянно извинялся. Он хлопал ее большой, увесистой рукой по плечу, и на его лице не было излюбленной улыбки. На его лице вообще ничего не было, Хииро тогда казалась, что он абсолютно пустой. Выдохся, кончился заряд, все, баста. Всемогущий не оправится от травмы ровно также, как и маленькая Хииро. Наивная маленькая Хииро. Она еще не знала, что взрослые всегда работают, как заведенные, и дышат монотонно — вдох-выдох-вдох-выдох — даже если внутри уже ничего не осталось. Хииро помнит воду. Дочка беспричудного героя Японии и одной из самых сильнейший героинь Китая. Сирена тогда подтолкнула ее к гробу, который удивительным образом покачивался на водной глади. В руке Хииро держала шлем. Шлем своего отца. Ее отец лежал в гробу, вокруг его головы — белоснежно-чистые лилии. Мама в последний путь положила ему под руки букет красных роз. Красных, как его волосы. Это выглядело бы пошло, но Сирена знала: розы — его любимые цветы. У отца Хииро ярко-красные волосы, опускающиеся до плеч, и на белоснежном они смотрятся разводами крови. Россыпь веснушек, последний подарок уходящего лета, и нос с горбинкой. Хииро от него переняла все, кроме носа с горбинкой, и она сидела на корточках, вглядываясь в безмятежное лицо трупа ее отца. Она вспоминала, как любила проситься ему на руки, а потом с лихвой тянуть его за этот большой нос, пока отец заливался веселым раскатистым смехом. Маленькая Хииро озадаченно оглядывалась. Смотрела на мать. Она не понимала, куда деть шлем, потому что из-за цветов кажется, будто в ложе совсем не осталось места. Сирена за ладонью прятала искривленный в истерике рот, щурилась, чтобы хоть что-то видеть за слезами, и кивала Хииро так, будто она, маленькая четырехлетняя Хииро, что-то могла понять. Естественно, она ничего не поняла. Хииро скользнула взглядом по взрослым, выстроенным в шеренгу, с последней надеждой уставилась на Всемогущего, но и он не двигался с места. Он тогда поджал губы, молчаливо говоря — извини, я не могу объяснить. Хииро тоже поджала губы. И отвернулась от дурацких взрослых, которые ничего ей не объяснили. Она снова посмотрела в лицо своего отца. Кажется, будто он просто спит. Вот откроет сейчас глаза, встанет с дурацкого ложа, наполненного цветами, и пошутит как-нибудь по-дурацки, а потом подхватит Хииро на руки и закружит, быстро-быстро, так, что Хииро не удержится от смеха. Хииро ждала, кажется, долго, очень долго, надеясь, что все действительно так будет, но папа не открыл глаз, и грудь его не вздымалась, и вообще, он холодный-холодный, как будто вышел из морозильной камеры. Хииро сжимала шлем в своих руках, вглядываясь в его лицо, а потом опустила его где-то над головой отца, почти с краю, в опасной близости с водной гладью. Она придавила несколько лилий. — Теперь — отпускай, — тихо шепнул ей чей-то голос, но точно не матери, и Хииро вновь вопросительно оглядывается. У Серены дрожат плечи, и маленькая Хииро не хотела бы видеть свою сильную маму такой. Маленькая Хииро отвернулась, чувствуя, как ей в спину упирается несколько пар глаз взрослых людей. Маленькая Хииро снова смотрела на безмятежно-бледное лицо своего папы, и что-то противное, склизкое, гнетущее тогда родилось у нее под ребрами. Оно противно щекотало хвостом детские нервы, подсовывало ужасающие картинки сознанию, и шептало в ухо неизбежные вещи. Оно рождалось, как рождается ребенок, мучительно и тяжело, и тогда Хииро впервые почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. — Я люблю тебя, пап, — тихо выдохнула она — и толкнула гроб. Течение моря подхватило тело Аято Мори, беспричудного героя, мужа и отца, унесло далеко-далеко от реальности, унесло далеко-далеко от Хииро. Она наблюдала за тем, как гроб становился все меньше и меньше, как шлем постепенно исчезал за горизонтом, чтобы потом утонуть в воде. Хииро смотрела, а еще слышала, как на колени упала мама, не справляясь с собственной болью, как она выла так, что начала бушевать ее причуда: стеклянная посуда от ее крика потрескалась, вылетели окна, кто-то закрыл уши руками, а Сирена кричала, кричала и кричала, зарываясь ладонями в свои черные волосы, и постоянно повторяя: — Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? К Хииро подошел Всемогущий. Он подхватил ее на руки, усадил на широкое плечо и привычно похлопал по спине. — Пойдем отсюда. Ты все сделала правильно. Ты молодец, Хииро. Хииро не слушала его. Хииро смотрела на то, как за горизонтом исчезает тело ее отца и поняла: она его никогда больше не увидит. Что-то умерло в маленькой Хииро, что-то исчезло в тот день, когда она проводила своего отца в последней путь. И что-то родилось. Грозящее, темное, ужасающее. Родилось что-то злое в ее сердце, и притаилось, чтобы в будущем сожрать все, чем так дорожила Хииро.

***

Ее отец был героем и всегда говорил, что спасать людей — тяжко, навряд ли это работа для Хииро. Но, становясь старше, ей все больше и больше хотелось походить на своего отца. Они познакомились в начальной школе, когда Бакуго в очередной раз демонстрировал колкость своей причуды, а Мидория восхищался, хлопая в ладоши. Хииро тогда совком случайно — ха-ха, не случайно! — задела загордившегося наглеца, а потом еще и обогнала его в детском турнире, тем самым показывая, что вообще-то он не главный здесь и не совсем лучше всех. Хииро не завидовала, но ей просто хотелось поставить на место Кацуки Бакуго, потому что чувство справедливости у нее всегда было выше контрольной точки, а своим поведением мальчишка нещадно бесил. У них не было как таковой вражды, но было соперничество, пока Бакуго не понял, что Хииро, как дочка великого Айрона, поступит в Юэй, потому что, черт, по-другому и быть не может, и тут уже не до негодования, да и Бакуго и прибить ее не может по двум причинам. Первая — Хииро дочка великих героев, а это значит, что у такой богатенькой девочки будет лучшее образование, раз уж она пожелала остаться в Японии. Вторая — Хииро сама кому хочешь надерет задницу. Буквально. В средней школе ее пытались приписать к изгоям: разрисовывали парты, однажды выкинули рюкзак в окно, после урока физкультуры прятали школьную форму и запирали раздевалку. Бывало так, что просто не давали пройти в класс или в коридор. Хииро не сразу догадалась, что к чему, но когда это произошло, было два варианта: нажаловаться взрослым или решать самой. С каждым прожитым годом Зло внутри нее росло. Хииро этого не понимала, да и не до этого ей было; отчасти Зло ей помогало, потому что однажды, когда Хииро застала свою одноклассницу за тем, как она безжалостно резала струны на ее скрипке, Хииро просто не выдержала. Четырнадцатилетняя Хииро посчитала тогда, что будет вполне справедливо, если она вмажет этой мымре как следует. И она вмазала. И ее гоп-компании — тоже. Правда, ей выдернули клок волос, разбили губу и нос, потому что драки девочек, вообще-то, очень страшные, но это того стоило. В кабинете директора, когда их всех отчитывали, Хииро улыбалась, смакуя победу. Она знала, что вышла победителем — и никакой звонок родителям не может испоганить это чувство. Хииро улыбалась победно и на следующий день, когда пришла в класс. Под осуждающие, поддернутые дымкой страха взгляды она гордо села за свою парту. Она не слушала, что говорили на уроках. Зло внутри нее ликовало, разрасталось, грело нутро под ребрами, и Хииро нравилось это чувство. Нравилось чувство победы. Она замечала еще один взгляд. Взгляд Мидории. Он смотрел на нее… благоговейно. Смотрел с восхищением. И что-то записывал себе в тетрадку.

***

— Э-эй, — протяжно тянет Бакуго — это было именно тогда, когда все вокруг смирились с желанием Хииро поступить в Юэй. В основном все даже были счастливы: это достаточно большой шанс больше никогда, НИКОГДА не встречаться с чокнутой богатенькой девочкой, которая просто-напросто бесила половину класса. Но Бакуго от этого решения был не в восторге. Мальчишка тогда подошел к парте, за которой Мори удобненько устроилась, поигрывая в своем телефоне в какую-то очередную нелепую игру, в которой нужно кормить котика и всячески холить и лелеять. Хииро успокаивала эта псевдо-забота о псевдо-живом существе. А вот нога, пнувшая ее парту, снова разбудила Зло. — Так ты в Юэй подалась? — прошипел тогда Бакуго, нависая над ней раскатами грома. Бакуго — самый главный долбоеб в их классе, несмотря на то, что получает «отлично» чуть ли не на каждой контрольной. Хииро уже давно решила про себя, что у него какой-то комплекс. — Мне не нужны конкуренты. — Угу, — она тогда ответила ему лениво, не поведя и бровью на явно агрессивный выпад одноклассника. Но она слышала шепотки рядом, потому что все знали, что Кацуки Бакуго лучший, а лучшие ученики попадают в лучшие заведения в основном исключительно по одной порции. — Ты, вероятно, не догоняешь, — у Бакуго улыбка кривая, и на его ладонях начали мелькать знакомые искры. Хииро это видит, но специально сохраняет покер-фейс, потому что, господи, злить Кацуки такая прелесть для ее эго. Зло внутри нее ликует. — В Юэй поступают лучшие из лучших, а у меня прекрасная успеваемость и отличная причуда. В этой академии будет слишком тесно двоим людям из одной чертовой муниципальной школы, смекаешь, а? И Бакуго резко, со всей силы, ударил по парте так, что задымились его рука и несчастное дерево, а на поверхности остался отпечаток его ладоней. Девочки, сидящие рядом, вздрогнули, обернулись и опасливо покосились на Кацуки — Хииро же лишь медленно перевела взгляд на одноклассника и поставила игру на паузу. Зло говорит: «Давай влепим ему оплеуху?» Хииро улыбнулась тогда своим мыслям. — В чем проблема, Бакуго? — вкрадчиво спросила она и медленно поднялась со своего места — Кацуки выше нее, но Мори это ничуть не смущает. — Тебя недолюбили в детстве? Не хвалили за нарисованные каракули и вырезанные аппликации? Смирись с тем, что ты в нынешнем обществе не особенный, захлопни свой поганый рот и не мешай другим людям вести свою размеренную жизнь. Складывается ощущение, что ты жопу рвешь не для того, чтобы поступить в Юэй и стать хорошим героем, а для того, чтобы мамочка погладила тебя по голове и сказала, какой ты у нее хороший. Или ты ждешь одобрения от лица повыше? Зло внутри нее довольно сворачивается в клубок. Хииро поняла тогда, что отстаивать свою правоту словами также приятно, как и действиями. — Я поступлю в Юэй и точка. Хочешь ты того или нет, — четко и ясно говорит Хииро и скрещивает руки на груди. — И мне абсолютно поебать на твой чертов синдром отличника, так что будь добр, извинись хотя бы за парту перед учителем, а то, знаешь ли, это может очень неблагоприятно сказаться на твоей успеваемости. И Хииро улыбнулась — гаденько так, мерзотно, но самой милой своей улыбочкой, от которой врезать ей хочется еще больше, и от гнева Бакуго ее спасает прозвеневший звонок на урок, и мальчишка, с искрящимися мини-взрывами на ладони, сплёвывает какое-то ругательство и садится обратно на свое место. Хииро снова замечает взгляд Мидории. *** Она не лезла в их отношения. Хииро вообще редко когда лезет сама к людям, больше сохраняя нейтральную позицию, и, на самом деле, не станет помогать, если ее об этом прямо не попросят. Вот она и не помогала Мидории — он не просил и вообще в принципе не проявлял к ней никакого внимания ни при знакомстве, ни в дальнейшем. Изуку был добрым, чувственным и справедливым, но не более того — Хииро не была этим поражена, но иной раз на ланче они обменивались дружественным «привет» и работали в команде, когда их волей случая ставили в пару или к другим одноклассникам. Хииро не дружила ни с Мидорией, ни с Кацуки, но замечала, как на нее частенько поглядывает Изуку и что-то записывает к себе в тетрадку, когда она демонстрировала свою причуду. Хииро не общалась с Изуку. Изуку не просил ее о помощи. Ее не было в классе, когда к нему с такими же намерениями подошел Бакуго, но когда желание Мидории поступить в Юэй афишировалось при всех, Мори, честно говоря, прекрасно знала, что ничего хорошего ждать не стоило. Но она не думала, что все будет так. Его нашли в саду школы, нашла какая-то девочка под вечер, когда расходились все клубы. Она видела его тело и теперь будет проходить долгую терапию; на крыше на следующий день нашли красные кроссовки Мидории. Всплыли факты, на которые раньше одноклассники закрывали глаз — в частности, на издевки Бакуго в сторону Мидории. Беспричудный мальчик, который ничего не может, умер — остался лишь выдающийся юноша со скверным характером, которого теперь все общество обвиняло в доведении до самоубийства. С такой репутацией Бакуго Кацуки никогда не станет героем. Похороны состоялись через три дня, и Хииро хотелось смеяться, а не плакать, потому что проститься с Мидорией прошли все, даже те, кто никогда с ним не общался. И все говорили, каким он хорошим, чутким и добрым был, все сожалели Инко и ее потере, и на похороны пришел даже Бакуго. Хииро не могла как-то утешить, но Инко смотрела на нее пронзительно, заплаканными глазами, под которыми залегли синие круги. Хииро смотрела на ее осунувшееся лицо, когда женщина, всхлипывая, смогла хоть что-то произнести: — Ты ему нравилась… «… почему ты не смогла его спасти?» — закончила за Мидорией-сан Хииро, но быстро эту мысль отгонала — потому что она не виновата. Никто не виноват, потому что это выбор Изуку. Она нашла Бакуго позже, сидящим на ступеньках храма и курящим. Ему только четырнадцать, и Бакуго никогда не курил раньше, но Мори, глядя на его побелевшее лицо, ярко выраженные красные синяки, затравленный, полностью убитый взгляд, поняла, что это, возможно, для него лучшее решение. — Съеби отсюда, будь добра. — Не волнуйся, я не буду читать никакие нотации, — сказала тогда Хииро и села рядом. Ей тоже хотелось курить, но она сдерживается, потому что Хииро сильная. — Говорить о том, что ты не виноват, я тоже не буду. Мы все в этом виноваты. — Однако почему-то страдаю только я, — Бакуго зло сжал окурок сигареты и выкинул его в сторону. Мори замечает небольшие ожоги на его пальцах, а на запястьях — алеющие царапины. Хииро молчит, потому что ее не просят о помощи. — Тебе нужно с этим смириться, — она отвела взгляд, наблюдая, как с ярко-красных деревьев падают листья, плавно приземляясь в лужи и утопая в осенней грязи. — Принять, как факт, и жить дальше. — Как, блять, мне жить, если этот уродец буквально испоганил мне жизнь? — Бакуго взорвался: он буквально кричал к концу предложения, зарылся руками в волосы, оттягивая их, будто пытаясь вырвать — он опускает голову, и Хииро становится несколько не по себе. Ей было не по себе, когда уплывала лодка с телом ее отца. Ей было не по себе, когда угрюмый Символ Мира, без своей улыбки, серьезно опустил тяжелую руку ей на плечо. И когда мама заливалась слезами и кричала - тоже. Бакуго сломлен, Бакуго разбит на части, и собрать его будет очень, очень трудно. Хииро думает, что Мидории, наблюдавшему за ними с небес, его наверняка не жаль, и это было бы вполне справедливо, но Мори сама поймала себя на мысли, что ей в равной степени жаль и Мидорию, и Бакуго. — Тогда докажи обществу, что ты достоин лучшего. Ты же хотел стать героем? Так стань им. Оставь этот случай в прошлом, но никогда не забывай о том, что ты ответственен за жизни каждого. Это — огромная ноша для четырнадцатилетнего мальчишки, но Бакуго сам выбрал этот путь. Бакуго думал, что Хииро не видела его слез, но Хииро все прекрасно видела, и именно поэтому замолкает, просто оставаясь сидеть рядом. Она наблюдала в тот день, как по ветру кружатся опадающие листья, пока рядом Кацуки в лихорадочном приступе трясло; Хииро думает, что теперь Мидория Изуку останется у них в головах напоминанием об их фатальной ошибке — до самой смерти. Это история о человеке, который погряз в чувстве вины. Это история о лишним человеке, которого не принимает общество. Садитесь поудобнее. Занавес открывается.