My evil, my love

— Тебе повезло, — говорит Тодороки Шото. — Тебе очень-очень повезло с тем, что пригородные поезда ходят так часто, и я смог практически сразу сесть на поезд, как только получил твое сообщение. — Честно говоря, я думала, что ты его даже не прочтешь. Они сидят рядом с дверью в кабинет директора. Прямо сейчас там проходит собрание учителей с участием сотрудников полиции, Старателя и ее матери. Возможно, они решает вопрос об исключении Хииро из академии? Почему-то эта мысль не навевает на нее тревогу: даже если ее выпрут из школы, ей будет, в общем и целом, не горячо и не холодно. Руки Хииро подрагивают от другого, и сама она — как будто бы осенний лист. Она сидит, склонив голову ближе к коленям, пытается найти сообщения Деку, но чат оказался удален, номер — незарегистрированным. Зашифровался, паршивец. — Ты удалил сообщение? — интересуется она у Шото между тем. Тодороки не смотрит на нее — будто бы целенаправленно отводит взгляд, не пересекаясь с карминовым цветом. — Тогда… не знаю, что на меня нашло. Но ты не из тех, кто разбрасывается своей геолокацией в каждом сообщении, и только после этого я понял, что что-то случилось. Прости, мне стоило быть проницательнее. — Я понимаю. Возможно, все ученики подумали о том же, о чем и ты. Что она струсила. Или настолько зазналась, как Бакуго, что решила просто-напросто проигнорировать школьный фестиваль, показывая тем самым свое превосходство. Хииро заметно нервничает: она трясет ногой, сама того не ожидая, а внутри будто бы вскипает кровь. Она не знает, о чем говорят за стенкой, и что конкретно скажет Пятно в полицейском участке. Он сдаст Лигу Злодеев? Расскажет о Деку? Он совершенно не выходит на связь. Хииро про себя считает, сколько минут уже успело пройти. Она насчитала сто восемьдесят. — Ты… разочарован во мне? — Хииро решается спросить, и это на нее не похоже: заходящее солнце располагает к откровению в пустых школьных коридорах. Рядом с кабинетом директора, как и во всем Юэй — никого; их никто не услышит и никто не подслушает. И, в случае чего — Хииро с радостью сделает вид, что этого разговора не было. Возможно, им стоило поговорить об этом с самого начала — с самого их первого дня в Юэй. Даже детская дружба имеет свойство забываться, и Хииро думала, что Шото забыл ее тоже — как и она забыла его, полностью погрузившись в имитацию чужой жизни. Тодороки потирает переносицу: другую руку, перебинтованную, с наложенными швами, он держит дальше, будто бы пытаясь не показывать собственную слабость. — Не то, чтобы, — отвечает он. — Я много думал об этом. О том, как мы встретимся вновь. Я почему-то был уверен в том, что ты попадешь в Юэй, хотя в детстве ты никогда не говорила о том, что хотела бы там учиться и… стать героем, как Всемогущий. Но я почему-то так ждал этого: как будто бы и смерть твоего отца, и то насилие в семье, которое я пережил — преграда, которую нужно всего лишь пережить. Я и жил этим чувством все время — «просто пережить». «Просто дожить до зачисления в Юэй, и тогда станет легче». Но, честно сказать, я не мог представить, что я имел в виду под этим «легче». А потом, когда я прочел список зачисленных, когда увидел твое имя и понял, что мы встретимся вновь, мне стало… так легко на душе. Это, наверное, то самое ощущение перед встречей с другом, которого давно не видел? Я не уверен в том, что чувствую сейчас, но я уверен в том, что в тот момент я чувствовал тоже самое, когда мы в детстве ловили лягушек в нашем семейном саду. Тогда от меня ничего не требовали — ни прилежного послушания, ни идеального контроля причуды; когда вы с Аято Мори приезжали к нам, отец никогда и никого не трогал из нашей семьи. Это были те редкие дни спокойствия, когда мы просто жили. И когда я был всего лишь ребенком. Он перебирает запутавшиеся на бинте ниточки — вырывает их с корнем, будто бы из груди вырывая собственное право на чувства. Усмехается невесело. — Мне… тяжело дается искренность. Не могу сформулировать словами, что я имею в виду. — Я… могу понять. — Я подумал, что через дуэль на фестивале смогу узнать тебя лучше. Смогу увидеть, чего ты добилась за все время, что мы не виделись. — Дочка героя-про и беспричуджного героя наверняка должна была устроить феерическое шоу. — По твоей интонации могу судить, что ты, кажется, говоришь с сарказмом. — Потому что ты слишком хорошего обо мне мнения, Шото. И я этого не заслуживаю. Кости зудят, кожа горит. Все это — следствие травм; у Хииро перебинтовано плечо и сломана рука, но ран не так много, как у того же Шото. Хииро легко отделалась во время битвы с Пятном — возможно, потому что отчасти его понимала. — Я… не такая, как остальные. Не в том смысле, что я как-то себя обособляю и думаю, что я особенная героиня, как в подростковых сериалах про принятие себя и собственной значимости. Я… — она вздыхает. — Раз уж у нас вечер откровений… Я последняя, кто вообще имеет права называться героем. Я не такая, как вы, потому что не вижу во Всемогущем вдохновителя — я вижу человека, который альтруистически выполняет свою работу, потому что это призвание у него в крови; я вижу человека, который, спасая, пытается в том числе что-то доказать себе, и который слишком много ответственности взвалил на свои плечи. Несмотря на то, что я почти что с рождения в этой сфере — как и ты, впрочем — я… не вижу себя героем. Я не могу представить, что вот так просто смогу отдать жизнь за кого-то незнакомого, а становиться знаменитостью с билбордов я не горю никаким образом. Мой отец стал известным как раз потому, что был беспричудным — и вдохновлял таких же, как он. Мой отец был героем — ему было все равно на славу и на количество статей о нем в газетах, ему было все равно на гонорар и на репутацию. Он просто делал свое дело — как и Всемогущий; просто жил, не задумываясь ни об ответственности, ни о том, что это, в какой-то степени, неправильно — то, что он ценит чужую жизнь выше своей. Но я понимала его. Не знаю, как это выразить, но я понимала, о чем он думал, с полуслова — как мне кажется, с самого моего рождения. Я знала, почему он так поступает, хотя не могла почувствовать этого на себе. Я знала, что это для него дороже жизни — возможно, дороже даже меня или мамы — и принимала это, как естественное. И когда он умер, я испытала такую… давящую, невозможную пустоту. Когда он умер, все вмиг перестало иметь смысл, потому что в этом мире не осталось моего вдохновителя. Его бы никогда не заменил Всемогущий, сколько бы раз он не навещал нас с матерью, его бы никогда не заменил Айзава, хотя он пытается выстроить стену между собой и учениками. Его бы никто не заменил — я просто не испытываю того же счастья и той радости, с которыми я находилась рядом с папой. Я… Хииро выдыхает. К горлу подступает ком. — … очень скучаю по нему. И все. Ее прорвало. Все накопившееся десятилетней давности, все, что она так долго держала в себе, все, что скрывала от других за маской пресловутой уверенности и силы, рухнуло, как карточный домик, развеялось пеплом, как если бы это подвергли кремации. Хииро повторяет себе: «Только не плакать, только не плакать» — но чувствует, что Рубикон уже перешла. Тодороки она больше не сможет соврать. Показать свою слабость — значит, показать свою уязвимость, показать себя обнаженную, ту уродливую черту, которую она прячет в себе за искусственно-выведенным желанием спасать других. Хииро вытирает влажные глаза рукавом, и чувствует, как холодная ладонь Шото касается ее плеча. — Меня не нужно утешать, — она продолжает силиться? Или она в очередной раз себя за что-то наказывает? — Я сделала кое-что очень плохое. Не сейчас, но давно. Я не смогла спасти человека, который нуждался в моей помощи. Проигнорировала все, что с ним было связано, даже не обратила внимания на то, как он страдал. И я… Наверное, я за это расплачиваюсь. Наверное, все это — следствие моего поступка. Тодороки молчит — и, наверное, это единственное, что может сказать в этой ситуации. Последние лучи солнца лижут их щеки, сцеловывают слезы Хииро — и исчезают также, как и возникшая между ними случайная искренность. Шото молчит, и Хииро благодарна ему за молчание — ей действительно становится легче; потому что иногда человеку не нужны слова поддержки. Иногда человеку нужно, чтобы рядом просто кто-то был. Скрипучая дверь кабинета директора открывается, и к ним выходят Старатель и Сирена. Вид у них — совершенно обычный; по лицу Тодороки-старшего не скажешь ничего конкретного, а Мун Соль обыденно прячет ладони в рукавах ханьфу. Она улыбается ребятам милейше, когда они поднимаются со своих мест. — Все в порядке! Мы все уладили. Полиция Японии, оказывается, очень сговорчивая, если дело касается юных талантов, так что теперь вы можете отдыхать и восстанавливаться. Хииро, однако, замечает изменения в ее поведении: Мун Соль заметно держит дистанцию и почти на нее не смотрит. Она окидывает взглядом Шото — внимательным, цепким — и совершенно по-матерински тянется к нему, чтобы потрепать по макушке. — Надо же, как ты вырос! А я помню тебя еще таким малюткой! — И я рад вас видеть, госпожа Сирена, — Шото учтиво кивает в ответ, героически терпя поглаживания; что только не сделаешь для того, чтобы утихомирить ностальгичные воспоминания взрослого. — Я рада, что вы снова общаетесь, — заметно, что Старатель пытался вставить слово, но Мун Соль по обыкновению перехватывает инициативу разговора — видимо, для блага самого Шото. — И рада, что Хииро не была один на один с этим страшным маньяком-злодеем. Вам здорово повезло, что вы остались живы: этот псих явно показал только часть своих способностей. Уж не знаю, каким образом вы вытянули из него нужную информацию и вывели на чистую воду, но полиция говорит, что он чуть ли не сам сдался в руки властям. А что было бы, если бы он все-таки вас покромсал? Мун Соль переводит взгляд на дочь, и Хииро становится неуютно. Она шаркает носком кроссовка, вырисовывает невидимые круги. Мун Соль вздыхает: это молчаливое: «Потом поговорим». — Не стели всех под одну гребенку. У Шото достаточно опыта, чтобы показать все свои способности, — ох, кажется, Старатель все-таки вмешался. Мун Соль пожимает плечами. — Они всего лишь дети. Неправильно ждать от них великих свершений. Мун Соль обыденно берет Хииро под локоть, делая несколько шагов к выходу — тем самым давая понять, что разговор окончен. В самый последний миг, правда, оборачивается — она машет на прощание в своей привычной манере, будто бы прощается с лучшими друзьями, хотя таковыми их со Старателем можно назвать с натяжкой. Когда двери лифта захлопываются, они с Хииро долго молчат. Долго. Очень долго. Они молчат вплоть до того, как выходят через запасной выход, чтобы Мун Соль совершенно обыденно достала из рукава зажигалку и сигарету. Хииро расценивает это как знак: ее мать снимает с себя маску и больше не играет социальную роль. — Они отдали все геройские почести Старателю, — говорит она без прелюдий. — На бумагах, ваше спасение от Пятна — его рук дело. Все это для того, чтобы не загрести вас под суд по статье за незаконное использование причуд. Комитет решил, что лучше все будет именно так — чтобы избежать и вашего исключения, и резонанса с прессой. Ах, вот оно как. Кости все еще зудят, а кожу жжет. Это — тоже следствие подвига Старателя? Хииро молчит, опустив взгляд, и Мун Соль, кажется, замечает ее реакцию, которую она пытается подавить. — Разочарована? — … да. — Злишься? — Да. Старатель не заслуживает почестей. Хииро вспоминает ожог в половину лица Шото; никто из учеников не смотрит ему в глаза из-за этого следа. Глаза у Тодороки красивые, разного цвета; даже сейчас — редко такое встретишь. — Методы Энджи в воспитании детей сомнительны, но нельзя отрицать, что он высококлассный герой-про с соответствующей репутацией. Это сыграло вам на руку. — Это не отменяет того, что все хвалят человека, по сути своей героем не являющегося. — Ты злишься на Старателя непосредственно? Я думала, тебя разочарует тот факт, что ваша заслуга априори перейдет к какому-то другому. Я не знала, что ты точишь на него зуб. С каких это пор? — Ну, не знаю, наверное, с тех самых, как госпожа Рей швырнула в своего сына чайник? Нужно следить за тоном. Хииро зажмуривает глаза, пытаясь сосчитать до десяти и обратно. Нужно успокоиться. Не дать эмоциям взять вверх. Не перед матерью. — Это правда, — вздыхает Мун Соль. — Мне очень жаль Рей. Бедняжка так много натерпелась: и сын пропал, и здоровье пошатнулось… Я не особо была с ней близка, и до замужества практически ни с кем не контактировала из японских героев-про, но в нашу первую встречу она мне показалась такой несчастной и сломанной. Мне очень хотелось ей помочь, как женщине, но правда в том, что моя помощь ей была не нужна — она хотела быть рядом со своими детьми. Хииро вдруг замирает — и смотрит на мать. Мун Соль улыбается стыло, но во взгляде ее сквозит глубокая, меланхоличная тоска — тоска человека, повидавшего многое в этом мире. Она смахивает пепел с сигареты и выдыхает клубок дыма. — Понимаешь, А-Хи? Рей любит своих детей, даже если их не любит Старатель. И я люблю тебя тоже, а ты самолично ввязалась в передрягу с маньяком, который вырезает всех именитых героев. Что стало бы с тобой, если бы Шото не пришел? Что стало бы с тобой, если бы Энджи не послушал своего сына? «Деку это предвидел», — мелькает в голове Хииро шальная мысль. Она вдруг задумывается: почему именно сейчас она думает о Деку? И зябко передергивает плечами. — Жизнь отняла у меня мужа и твоего отца. Я не хочу, чтобы она отняла у меня еще и дочь, — продолжает Мун Соль. — Я знаю, что ты хочешь быть лучше, что ты хочешь быть, как твой отец, и я обязательно поддержу тебя во всех начинаниях, даже в начинании геройства, но, прошу, А-Хи, послушай меня: не лезь на рожон, если твои силы несопоставимы с силами противника. Побереги свою жизнь. Ни одна новость желтой прессы, ни один высокий балл, ни одно одобрение или осуждение общества не сравнится с тем, что ты просто живешь. — Ты хочешь сказать, что?.. — Это приходит со временем. Сейчас вы — подростки, отчаянно стремящиеся к своей мечте; учителя и руководство школы используют это для того, чтобы вы получали хорошие оценки и показательные, чтобы повысить свой рейтинг. Но когда ты становишься старше, ты понимаешь, что все не так просто. Ни один ребенок не должен стать жертвой настоящего злодея, нацеленного причинить боль и насилие; ни одна хорошая оценка, ни одна рекомендация не должна быть стимулом для такого. Геройство — это не просто табель успеваемости. Это — твоя суть. Оно должно быть просто у тебя в крови. — Я сделала это не потому, что хотела славы или хороших оценок. — Я верю, А-Хи. Но ты — дочка беспричудного героя-про Аято Мори, специализирующегося на механизмах, и дочка первого героя-про Китая. У тебя уже есть слава — хочешь ты того или нет; и общество ожидает от тебя определенных свершений. Мун Соль тушит сигарету и берет свою дочь за руки. Руки у Сирены — холодные, как и ее черные, глубокие глаза. Хииро впервые за много-много лет видит, как они блестят — или виной тому падающий свет? — Будь осторожна, А-Хи. Не поддавайся чужим ожиданиям — и иди своим путем. Иначе тебя погубят те, кого ты так яростно защищаешь. Люди. *** Тодороки вернулся в общежитие раньше, чем Хииро, но Мун Соль проводила ее прямо до ворот и отметила, что, так как фестиваль завершился досрочно, она улетает обратно в Китай — ей как раз нужно было решить дело с очередным пропавшим преступником. Завтра вечером Хииро пообещала проводить ее до самолета, и, прощаясь, она не чувствовала ничего, кроме всеобъемлющей пустоты. Будто кто-то нажал на кнопку выключения и мгновенно стер все расстройства и переживания Хииро. Спокойно, однако, от этого не было. Пустота поедала ее живьем. Хииро чувствовала, что не хотела возвращаться в общежитие, но пересилила себя. Во всех окнах был выключен свет, в общей гостиной, через которую нужно было пройти — в том числе. На общей кухне Хииро открывает холодильник, пытаясь нашарить что-то на своей полке. Пальцы цепляются за банку шоколадной пасты, но сладкого не хотелось. Нормальной еды — тоже, хотя Хииро понимала, что ей стоило бы поесть. Она открывает шкафчик и достает пакет сырных чипсов. Не самый ее любимый вкус, но она чувствовала огромную потребность в том, чтобы похрустеть чем-то вредным и заесть пережитый стресс — ей нужно было просто переключиться. — Может, поешь нормально? Голос раздается настолько неожиданно, что Хииро вздрагивает. Бакуго поворачивается к ней через спинку дивана, и в потемках комнаты она замечает, что, помимо него, на кресле дремлет Урарака; на втором — Тодороки. Что-то внутри нее переворачивается: они что, все дружно ждали ее возвращения? — Ничего не хочешь сказать? — Не буди их только. Хотя, наверное, стоило бы, чтобы просто отправить их спать. Они выходят на балкон, просто потому что после произошедшего едва ли академия настолько беспечна, чтобы не поставить детекторы движения на входах и выходах. Хотя, возможно, Деку бы придумал, как обойти их. Стоп, почему она сейчас думает о Деку? Хииро опускается по каменной стенке, присаживаясь на корточки, и шуршит пакетом. Бакуго смотрит вниз; по его виду легко понять, что прямо сейчас ему очень хочется курить. — Ты читала общий чат? Ты знаешь, что все себе места не находили? Эта заучка на полном серьезе собиралась писать докладную на имя директора, пока не обнаружила, что очкарик тоже исчез. Даже Айзава встал со своего насиженного места, чтобы узнать, что произошло. — Кто бы мог подумать, что меня будет отчитывать сам Кацуки Бакуго. Хииро отвечает ему с кислой миной. Она жует чипсы, честно признаться, не особо чувствуя вкуса. Еда не доставляет ей привычной радости. — Я не понимаю, почему ты постоянно лжешь. — Кому я лгу, Бакуго? Я ничего никому не говорила. — Это одно и то же, пока ты считаешь, что все сходит тебе с рук. Ты лжешь с самого первого дня, как поступила сюда, или с того самого, как на USJ напали злодеи. Ты ведешь себя неестественно, об этом все догадываются, не то, что я. Ты что-то усиленно скрываешь, но, честно признаться, лгать ты не умеешь ни капли, и актерского таланта в тебе — ноль. — С чего ты это взял? Мы даже с тобой не бли… — Со мной это не прокатит. Ты весь последний год средней школы вертелась вокруг меня, и я достаточно тебя выучил, чтобы понять паттерн поведения. Можешь не пытаться. Хииро вдруг поднимает на него глаза. Бакуго смотрит на нее беззлобно — в нем нет той естественной агрессии, которая была в младших классах; но на его висках набухают вены, а челюсть цепко сдавлена. Почему их всех бесит то, как она себя ведет? Какое им до этого дело? — Говоришь о несправедливости этого мира, ставишь под сомнение общепризнанную систему героев, а сама идешь на верную смерть к маньяку-убийце, рискуя репутацией и статусом, под риск же ставя не то, что свою мать — даже всю школу. Думаешь, что способна решить такие вопросы сама? Ну и каково это — быть на вершине? На вершине, где никто не знает, что именно ты остановила Пятно? Что именно ты спасла того очкарика? Он задает тот же вопрос, что и Деку. Каково это — быть на вершине? — Это страшно. Хииро передергивает плечами, отставляет от себя пакет чипсов. Ее начинает тошнить. — Это… совершенно не то, чем стоит гордиться. — Тогда почему не ответила мне? «Потому что я видела Деку». — Я… я не знаю, Бакуго, — выдыхает Хииро. — Я не знаю, почему я не ответила Джиро, но написала человеку, которого я, в общем и целом, едва знаю. Я не знаю, почему я испугалась об этом писать вам — просто этот страх появился, и все. И я ничего не смогла делать. «Я не смогла игнорировать Деку». «Я не смогла рассказать о Деку». — Это не то, совершенно не то, чем стоит гордиться. Когда ты на волоске от смерти, когда ты видишь, как от одного пореза обнажаются кости… У Тодороки руки порезаны до сухожилий, и я все время боялась, что Иида больше никогда не будет ходить — а я ничего, ничего не могла сделать даже со своей причудой. Я могла только говорить — и тянуть время, подбирая слова, которые он хотел услышать. У меня получилось всех спасти лишь из-за того, что я, в общем и целом, понимаю его идеологию, и… — И разделяешь ее. Хииро замолкает. Что. Что? Что? Он? Имеет? В виду? — Нет. Нет, что ты такое говоришь… — Не ври ни себе, ни окружающим. Ты сама говорила о том, что вся эта система — фарс. Нет ничего плохого в том, чтобы принять свою суть. — Я не думаю, как злодей. И я не злодейка, не преступница, я просто… — Никто не говорит, что в будущем ты станешь такой же, как и Пятно. Если ты забыла — многие тоже считают меня убийцей; но нужно быть честной сама с собой, и не забывать, кем ты являешься. Я довел Изуку Мидорию до суицида, но поступил в Юэй только благодаря своей причуде — и я не превзойду Всемогущего, потому что это клеймо останется со мной на всю жизнь. Я действительно думал, что такому, как он, в этом мире места нет — и я принимаю прошлого себя. Почему же ты не можешь принять себя нынешнюю? — Почему ты вдруг заговорил об Изуку? Тревога подкатывает к горлу, сдавливает трахею, вырывает язык. Навязчивые мысли плывут одна за другой, они как паразиты, выедающие мозг. Почему Бакуго вдруг заговорил о нем? Он никогда о нем не говорил. Он что-то знает? Знает? Бакуго, однако, смертельно спокоен — и это на него не похоже. Он прячет руки в карманы, опуская плечи. Выдыхает. — Просто мне нужно двигаться дальше. Двигаться дальше. — И отпустить то, что было. Двигаться дальше. Но Хииро — статична. Поддержкой Бакуго, своей псевдо-целью поступлению в Юэй она думала, что продолжает идти в ногу со всеми. Пыталась вытянуть Бакуго, но на самом деле вытягивать нужно было ее. Все это время он делал небольшие, крохотные шаги в будущее, пока сама Хииро лишь топталась на одном месте. Она вдруг четко начинает понимать: все, что она делала, весь прошлый год и эти несчастные полгода в старшей школе — бессмысленно. Хииро статичной была всегда. Хииро не могла двигаться, приклеенная к собственным травмам. Потеря и безразличие — вот то, что создало ее, как человека. Каждый из ее класса думает, что она — прирожденная злодейка. Они все думают, что Хииро сама себе на уме. Они все не могут понять, что у нее в голове, и точно также Хииро не может понять и своих одноклассников. Она — лишняя в этом обществе, лишняя в этой системе, она прямо как… Пятно. Она и есть пятно. *** Погода сегодня… отвратительная. Жара не спадает, а в аэропорту будто бы перестали работать все кондиционеры разом. Пахнет духотой и человеческим потом. Хииро сидит рядом с багажом, пока мать и ее ассистентка проходят регистрацию; она скроллит ленту, читая новости. Каждый второй пишет про очередной благой поступок Старателя. У него даже берут интервью: «Вы поймали неуловимого Убийцу Героев! Скажите, тяжело ли вам пришлось вступать в конфронтацию, учитывая, что его заложником был — ваш сын?» Тошно. Хииро нервно трясет ногой, пока решает просто не заблокировать телефон к чертовой матери. Она поправляет козырек кепки — почему-то именно сейчас хотелось больше всего, чтобы ее никто не видел; почему-то именно сейчас ей захотелось исчезнуть — или чтобы пустота, растущая внутри нее, поглотила ее наконец. — Кажется, у тебя случился сенсорный перегруз. Голос знакомый, он выдергивает ее из состояния общей утомленности, но недостаточно, чтобы Хииро встрепенулась. Он просто есть — и Хииро знает, кто говорит и кто стоит сейчас перед ней. Она поднимает взгляд; Деку прячет ладони в карманах брюк и улыбается ей. — Тебе бы денечек побыть в тишине и устроить отдых от социальных сетей. Ты слишком много читаешь сводок, и это заметно тебя перегружает и дизморалит. Понимаю; у меня было также. Хииро молчит. Она поднимается, пряча телефон в карман. Оглядывается как-то заискивающе, в сторону матери; та слишком занята разговором с проводником, ей надо поместить вещи в багажный отсек и вообще сделать много всего перед отлетом, поэтому Хииро пока выполняла функцию чисто визуальную. Сейчас Мун Соль явно не до нее — и Хииро, без лишних формальностей, берет Деку под локоть, уводя подальше в безлюдное место. Она старалась этот жест сделать более равнодушным и даже холодным; можно сказать, несколько грубоватым — но у нее совершенно не осталось сил на проявление недовольства. — Что нужно на этот раз? — за углом, ближе к камерам хранения, она разворачивается резко. Впивается в Деку злым взглядом. — Подрыв? Заложники? Что ты задумал теперь? — Погоди, что? Не понимаю, что ты… — Деку, впрочем, недоумевает недолго: спустя секунду его лицо разглаживается, догадавшись, о чем она думает. — А. Ты думаешь, что Лига Злодеев решила оцепить аэропорт с гражданскими? Расслабься, я тут один и исключительно по своей воле. Взгляд Хииро не смягчается, хватка только усиливается. Она пальцами впивается в чужую кожу — не отпустила даже тогда, когда они остановились. Деку знает, почему. Если он задумает что-то плохое, у нее по крайней мере будет возможность его обезвредить и передать полиции. — Я тебе не верю. — Почему же? Разве я когда-то тебя обманывал? — О том, что нападение Убийцы Героев на Ингениума было спланировано, ты мне рассказал сам. — Совершил благое дело. Геройское, можно сказать, — Деку кривит улыбкой, полной сардонического сарказма, пока Хииро хмурится только сильнее. — Да брось. Если не веришь, используй свою причуду — и услышишь сразу. Или уже забыла, чему научилась? Хииро поджимает губы. Как я могу тебе доверять? Как я могу тебе верить? Мне очень, очень хочется, но я до сих пор не верю в то, что ты стоишь здесь, передо мной, и ты до сих пор жив, и у тебя до сих пор бьется сердце. Мы по разные стороны баррикад, и я знаю, что виной всем бедам Юэй — ты. Так что ты мне прикажешь делать, когда так бессовестно появляешься передо мной? Она не скажет этого вслух. Деку, однако, молчит тоже, и его саркастичная усмешка медленно сползает с лица. Он вздыхает — больше как-то по-наставнически, будто бы Хииро, стоящая перед ним, нуждалась в совете. Тошно снова. Почему-то каждый второй решает кормить ее непрошенными советами, научить, как нужно делать, а как нельзя, абсолютно не считаясь ни с ее мнениями, ни с ее желаниями. — Выглядишь правда неважно. Я предполагал, что этот инцидент тебя немного подкосит и поломает некоторые принципы, но не учел, что наблюдать за этим будет немного дискомфортно. Хииро смотрит на него исподлобья. Прямо сейчас ей хочется сломать ему нос. — Странное дело. Мне так было интересно посмотреть, как ты будешь реагировать в условиях чрезвычайных ситуаций, но сейчас я даже и грамма удовлетворения не испытываю. Не понимаю, в чем причина разочарования — в тебе или в следствии? — Ты уверен, что я — та, кому нужно все это говорить? Пальцы сжимаются на его локте сильнее. Ногти впиваются в кожу. Если честно — Хииро делает это специально, потому что хочет, чтобы Деку чувствовал дискомфорт и дальше; чтобы принести хоть капельку боли человеку, который заставил ее все это чувствовать и проходить через это. Но Деку будто бы не чувствует ничего — ни боли, ни угрызения совести; он улыбается с нежностью мученика, будто бы так все и надо, и опускает взгляд. Цокает языком — его голос раздается эхом в ее черепной коробке. — Всегда хотел сказать, что у тебя очень красивые пальцы. Действительно — руки музыканта. Скрипка. Лицо Хииро искажается в злости, она, не помня себя, направляет всю свою силу на то, чтобы припечатать Деку к стенке закрытых шкафчиков. Слышится неприятный скрип, но в отсеке камеры хранения нет никого, кого бы он побеспокоил. Хииро хватает Деку за грудки, но давит в себе желание приложить его затылком повторно — она еле сдерживает тяжелое дыхание, раздраженная, действительно взбешенная чужими выходками. А Деку продолжает улыбаться; Хииро смотрит в чужие глаза и не видит в них ни раскаянья, ни понимания, свойственного обычным людям. Свойственного прежнему Изуку Мидории. — Почему ты ничего не делаешь? Почему не даешь отпор? — А разве это что-то изменит? Если помнишь, я пытался отвечать когда-то — Каччан избил меня после школы особенно сильно. Тетради мне жалко до сих пор, они мне нравились. — Если ты хочешь мне отомстить, так сделай это! Ненавидь меня, пытайся убить, но прекрати играть со мной в холодно-горячо. Прекрати прикрываться благими намерениями, пока я знаю, что ты не простил ни меня, ни Бакуго. — Надо же, как обычная внештатная ситуация может подорвать твое шаткое спокойствие. Изуку кладет свою ладонь на ее. Хииро замечает — сегодня перчаток на нем нет. — В этом и заключается суть. Вывернуть вас, героев, наизнанку, показать людям внутрянку; и твоя, к счастью или сожалению, интересует меня куда больше остальных. Все руки Деку — в шрамах; в уродливых, рваных шрамах, как от пореза ножа, как от колотых ран, как от росчерка стекла, как от скальпеля, который расковырял мясо вплоть до сухожилий. Все шрамы — в воспаленных покраснениях, на коже выделяются слишком сильно; разряд тока проходит сквозь пальцы, но недостаточно сильно, чтобы навредить Хииро, и она догадывается: ток — это и есть шрамы; ток — это и есть кровь. В этом и кроется секрет его новоявленной причуды? Хииро не сразу замечает, как он тянется к ней второй рукой; лишь когда пальцы зависают в воздухе, совсем-совсем близко, она переводит внимательный взгляд, готовая к перегруппировке или к выпаду — в зависимости от ситуации. Но Деку не вредит ей; Деку мягко и очень знакомо касается ее прядей волос. Накручивает кудри на палец — и улыбается; Деку продолжает улыбаться ей, как будто знает великую тайну этого мира, наслаждаясь чужим непониманием. Хииро не показывает растерянности, но прямо сейчас она ходит по канату. Скоро конец — и она сорвется. — Хочешь знать мою суть? Что я думаю, какие у меня планы? Мне даже лестно; но знаешь, все гораздо проще, чем ты можешь себе представить. Достаточно лишь подумать — поставить себя на мое место, прикинуть паттерн поведения, сопоставить факты; дело не только в мести. Месть, бесспорно, стимулирует не хуже тока, но со временем голод вытесняет в человеке всякое великое. Его пальцы — шершавые, с огрубевшей кожей — касаются ее щеки. Деку кладет на нее ладонь, очерчивает большим пальцем скулы, потом — веснушки; соединяет их невидимой нитью, смотрит с прищуром, как хищники смотрят на груду оставшихся после обеда костей. Хииро догадывается: она — то, чем они кормятся все это время. — Я уже не стану великим героем, но и великим злодеем быть не желаю — предпочту оставить эту роль несчастному Шигараки; но я, как и ты, как Бакуго, как все люди этого мира, хочу справедливости. Справедливо ли будет поломать все твои принципы, если ты уже задолго до этого была сломана? Справедливо ли будет дать тебе все — славу героя, друзей, признание, силу — а потом отобрать все это одним щелчком пальцев? Справедливо ли будет бросить тебя в самый переломный момент, когда ты будешь особенно сильно во мне нуждаться? Справедливо ли будет стать для тебя всем — а потом исчезнуть также, как и исчезло все остальное? Хииро осознает, что не может пошевелиться. Она будто оцепенела — или будто контуженная; как будто она снова вернулась к битве с Пятном, не сумев даже восстановиться. — Понимаешь, Хииро, — пальцы Деку касаются ее затылка, спускаются ниже, к шейному позвонку; надавливают ощутимо, будто бы грозясь вырвать с корнем и нитями натянутых нервов, — я испытываю острую потребность кое в чем; я нуждаюсь в том, чтобы я стал единственным человеком, к которому ты могла бы обратиться. За помощью, за советом, с разговором, просто за незримым присутствием — я хочу, чтобы ты нуждалась во всем этом, как и я однажды нуждался в тебе. Хииро сглатывает ком в глотке. Деку усиленно играет на ее нервах, но с филигранной точностью музыканта следит за тем, чтобы струны не лопнули под давлением аккордов. Она разжимает пальцы, отпускает воротник его футболки, шокированная, обескураженная — но Деку не отпускает ее в ответ. Его ладонь обхватывает часть ее шеи — не давит, но держит крепко. Его большой палец — но артерии; там, где бьется пульс. — Не смей подходить ко мне больше, — не то шепчет, не то шипит Хииро. — Не смей разговаривать. — Но тебе же самой это нужно, Хииро. Забыла? Тебе нужно восстановить действие своей причуды, и я совершенно безвозмездно готов тебе в этом помочь. Я говорил, что не желаю тебе зла. — Все, что ты сказал — разве это не зло? — Это справедливость, Хииро. И ты понимаешь это также, как и я. Зло в ней рокочет, разбуженное, заинтересованное чужой болью, но что-то морально-светлое, свойственное всем людям, говорит ей убираться поскорее. Убираться к черту: бросить Юэй, бросить цель, бросить друзей, бросить Тодороки, улететь с матерью в Китай и больше никогда, НИКОГДА ЧЕРТ ВОЗЬМИ не видеть Деку. Бежать, бежать, бежать от него как можно дальше, сменить имя и паспорт, сменить личность, вырвать с корнем все с ним связанное, стереть себе память — лишь бы больше никогда не жить с этой виной. Хииро смотрит на него и не может поверить себе: ни своим ушам, ни своим глазам, ни ощущениям. Это тот самый Изуку, который хотел только добра? Тот самый Изуку, который готов был прийти на помощь даже к Бакуго? От того Изуку ничего не осталось — прежней осталась только оболочка: цвет глаз, цвет волос, вся его наружность; но в внутри себя — это совершенно другой человек. Зло в ней рокочет, зло говорит, что все это правда, но Хииро отгоняет от себя мысли также, как и гонит Деку. Она смотрит на него, и между ними звенит молчание. Взгляд Деку — вкрадчивый и внимательный, он будто препарирует ее, раскрывает ребра, вытягивает наружу все сокрытое; рвет нити вен и нервов, соскабливает лоскуты мышц; раскалывает черепную коробку. Забирается под кожу и остается там, у сердца и под ребрами, пригретой змеей, готовый откусить очередной кусок в любую секунду — или сжать в объятьях сердце, как губку. Его филигранная, естественно-искренняя нежность граничит с сумасшедшим желанием сломать также, как сломали его. Хииро — не цель отмщения, но незакрытый гештальт. И только сейчас Хииро понимает: от Деку ей по-настоящему страшно. Но слышатся шаги — знакомые; Деку отпускает ее шею и руку, как будто бы ничего и не было, пока она не может сдвинуться ни на миллиметр. Мун Соль удивленно спрашивает: это ее друг? Но Хииро молчит; вместо нее говорит Деку, говорит о том, что они вместе учились. Это правда. Он говорил, что восхищается их семьей, и очень хотел бы взять автограф у Сирены. Это тоже правда. — Как хорошо, — она наконец слышит голос Мун Соль, расписывающейся в блокноте. — У тебя такие замечательные друзья, А-Хи. Хииро кивает. Молча. Мун Соль целует ее на прощанье в лоб и машет Деку. Хииро косится на него: он улыбается широко-широко, махнув рукой в ответ. Мама садится на самолет. Нет пожалуйста не бросай меня с ним Мама улетает далеко-далеко. Хииро из окна наблюдает за тем, как самолет готовится к взлету. Деку все еще рядом, и, глядя на него украдкой, будто боясь, что он посмотрит в ответ, Хииро понимает: он уже забрался ей под кожу.