Глубоко под кожей

                    Невозможно привыкнуть к возвращению к жизни, когда уже заглянул за край. Микаса не может похвастаться большим количеством мнимых смертей, в отличие от того же Эрена, но чувство, когда тебе отсекают конечности (спасибо Ханджи), а потом те отрастают обратно, ни с чем не сравнить. Руки-ноги сейчас на месте: она осторожно шевелит пальцами, проверяя. Но слабость всё равно гуляет по телу, кровь превратилась в свинец, и пошевелиться нет никакой возможности. Горло сухое, из него вырывается слабый хрип, когда Микаса пытается заговорить.       — Проснулась! — лицо Армина плывёт куда-то в сторону, окружённое белёсой мутью. — Молчи. У тебя повреждены связки. Но совсем скоро всё будет в порядке. Жан! Она проснулась!       — Микаса, ты как?       Если кровь — свинец, то голова — чугунная болванка из тех, что делают для железных дорог. Мозг не поспевает за движением, ударяется о череп, и боль вспыхивает привычным белым. Память ускользнула в промежутке между превращением, помощью Эрену на площади и пробуждением. Дальше — короткие вспышки: мысль о внезапно приобретённых родных, возможная реакция Леви на её желание спасти Кармина, понимание — иначе не сможет. Никак не сможет.       — Внутри Митраса всё зачищено. Кого смогли, эвакуировали. — Армин говорит слишком быстро, словно кто-то торопит. Микаса пытается уследить за его речью, но та сливается в непрерывный гул. Крохотные молоточки стучат изнутри, пытаясь пробить голову. Есть какой-то важный вопрос, только не вспомнить никак.       — Хорошего мало, — мрачно говорит Жан, разглядев что-то в её глазах. — Много гражданских погибло. Не меньше числятся пропавшими. Пока гарнизон занят наведением порядка и помощью. Хрен знает, что тут творится, многие словно ждали. По Митрасу постоянно вспыхивают восстания.       — Возможно, Эрен был с ними заодно, — добавляет Жан. Ханджи входит в комнату, останавливается за его спиной. В комнату. Микаса только сейчас видит над головой сводчатый потолок. Смутно знакомый. Хмурится, пытаясь вспомнить. Не может. Важное всё ещё ускользает. Гортань пульсирует: если сосредоточиться, можно почувствовать, как срастаются ткани и образуются новые хрящи. Белёсый дым перед глазами обретает смысл — он исходит от её шеи. Почему от шеи?       — Эрен не стал бы поддерживать свержение Хистории, — замечает Армин. — Он за неё.       — Он, может, да, но его соратники явно чтят его за бога, — прохладно замечает Ханджи. — Хочется ему верить, но…       Микаса хмурится: что-то не так. Почему никто не говорит, как она была ранена? Где остальные? Зачем этот разговор, нарочитый, ведь видно — всё это они давно обсудили без неё. Новый хрип вырывается из горла, боль взрывается внутри, дыхание — горячий пар.       — Хистория отправила ноту протеста Марли. — Армин смотрит на Микасу так, словно это единственное, что её сейчас волнует. — На Парадизе теперь собраны семеро титанов из восьми уцелевших. У них остался только Молотобоец, но этого мало, чтобы оказать сопротивление.       — Скоро мы поставим точку в противостоянии с Марли. Хизуру притихли, после Танигути вообще боятся рот открыть, — подхватывает Ханджи. — Да, без крови Зика Эрен не сможет разбудить Дрожь Земли, но силы титанов достаточно, чтобы нас боялись.       Титаны. Титаны, титаны, титаны. Микаса пытается вспомнить что-то очень важное. Не может, и от бессилия слёзы наворачиваются на глаза.       — Всё в порядке, слышишь? — Армин снова склоняется к ней. Она чувствует его тёплую ладонь на своей. — Мы скоро победим, и это закончится.       Закончится. Наконец. Только где облегчение? Они почти победили. Но чей-то голос шепчет отчаянно: «Подожди». Тонкий звон в ушах, почти незаметный прежде, вдруг становится оглушительным, превращаясь в грохот. Микаса распахивает рот, задыхаясь, вспоминая всё разом: Леви, такой крохотный, смотрит прямо в глаза. А потом — снова привычный, прямо перед ней, и отчаянье всего мира в серебристой радужке. Она видит себя в отражении его расширенных зрачков, ей больно, так больно оставлять его сейчас. Позвоночник выгибает дугой, горло пульсирует, реагируя на всплеск адреналина. Первые звуки рвутся наружу бессмысленным, отрывочным воем.       — Х-хде… — хрипит она на выдохе, с трудом поднося ладонь к шее. — Хде Леви?       Все разом замолкают. Виновато отводят глаза, и в гробовой тишине стук сердца звучит набатом. Вцепляясь в край чего-то мягкого, Микаса с усилием заставляет себя сесть. Её шатает, картинка снова расплывается, но ладонь Армина, лёгшую на плечо, Микаса решительно убирает.       — Леви, — повторяет с усилием, и каждый звук режет тонким лезвием едва сросшиеся ткани.       — Он спит, — отвечает Ханджи, улыбаясь насквозь фальшиво.       Грохот. Ставшее невероятно тяжелым тело на её груди. Там печёт, становится так горячо, невыносимо просто. Микаса неосознанно трёт грудную клетку под ключицами. Под испуганными взглядами дёргает рубашку, обрывая пуговицы. Смотрит на уже затянувшийся, но ещё не окончательно исчезнувший шрам. Рубашка свежая — понимает отстранённо.       В неё стреляли. Когда пришла в поместье Аккерманов, кто-то открыл стрельбу. Бесполезную, конечно: проще на кабана пойти с вилкой и верить, что попадёшь в сердце. Но это разозлило. Кровавая пелена затмила разум, Микаса словно увидела себя со стороны, а потом потерялась в этой двойственности, заблудилась в лабиринте без выхода. Забыла, зачем пришла, для чего. Острая боль вернула в чувство, показалось, что голова отделилась от тела и держится на тонкой ниточке. Откуда Леви оказался рядом?       — Леви, — упрямо шепчет Микаса. Пот льётся по вискам, пропитывает одежду. Каждое движение — через силу.       — Он спит, — с нажимом повторяет Ханджи. — Завтра к нему сходишь.       Микаса мотает головой. Стискивает зубы до хруста — внутри взрывается сотня крохотных бомб, виски вот-вот лопнут. Ноги дрожат, касаясь пола — всё это время она лежала на кровати. На большой кровати, знакомой. В поместье Аккерманов.       Жан закатывает глаза, шумно вздыхает, подставляя плечо. Дрожа, Микаса опирается о него, впивается пальцами, когда ведёт в сторону. Снова вздохнув, Жан обнимает за талию, аккуратно, но крепко. Остальные молчат, не двигаясь с места.       — Тебе правда лучше отлежаться, — пытается возразить Армин, но получает такой злой взгляд в ответ, что замолкает на полуслове.       Портреты со стен провожают взглядами, пока они идут по коридору. Каждый шаг даётся через боль, Микаса ничего не видит из-за застилающего глаза пота. Жан сдаётся первым: подхватывает на руки, и она несдержанно выдыхает от благодарности, пряча лицо на его плече. От ужаса тяжело дышать, он сковывает хуже слабости, и проклятая титаническая регенерация делает только хуже. Потому что Микаса восстанавливается, а Леви… Что с ним?       — Он закрыл тебя, — тихо говорит Жан. Этот вопрос она произнесла вслух, тихо, только он услышал. — Пуля прошла насквозь и застряла в твоей груди. Ещё немного, и попала бы в сердце. Теперь у вас, — он глухо усмехается, — одна кровь на двоих.       «Как будто раньше так не было», — думает Микаса до странного отстранённо. Словно эта новость не новость вовсе. И нет ничего ужасного в его словах. Обычный день обычных Аккерманов. Просто они сами необычные. Не такие как все. Весь мир привык к этому, и Микаса тоже. Считает Леви бессмертным. Только бессмертие на пороге смерти имеет привычку заканчиваться.       Кровать слишком большая для него, невысокого. Как Микаса прежде не замечала этого? Может, потому что давно перестала обращать внимание на рост, потому что взгляд Леви делает его выше всех, кто находится рядом. Сейчас глаза закрыты. Кожа серая, землистая, дыхание едва слышно. Грудь крепко перетянута свежими бинтами, их только сменили: старые, окровавленные, не успели вынести, испуганная служанка, что возится с тазом у кровати, поднимает глаза, моргает, вопросительно глядя на Жана. И бесшумно исчезает, когда он опускает Микасу на пол.       Ноги не держат. Они и до того не держали, а сейчас и вовсе подкашиваются, ставя на колени. Микаса хватает ледяную руку, зовёт сипло:       — Леви.       Тишина. Ни одного движения. Он не слышит, даже глаза под веками не двигаются.       — Первая пуля раздробила позвоночник, задела лёгкое и прошла рядом с сердцем. Вторая пробила второе лёгкое, мы достали её, но… Я не могу понять, как он до сих пор не захлебнулся кровью и дышит.       Ханджи говорит отстранённо, констатируя факт. Словно выплеснула уже всю безнадёжность, оставив смирение. Из-под одеяла тянется тонкая трубка, бордовая жидкость по ней стекает в какую-то бутылку.       — Он потерял слишком много крови. Другой умер бы на месте. Микаса, — она опускается рядом, кладёт руку на плечо, — на этот раз нам его не спасти.       В такие моменты мозг застывает, отказываясь работать. У Микасы наоборот — сотни крохотных вспышек проходят по нервам, генерируя единственно верный ответ.       — Вколи, — шипит, не сводя с него глаз. — Вколи, Ханжжи.       — Ты, — голос Ханджи проседает на несколько тонов. Она кашляет, спрашивает снова: — Микаса, я правильно тебя поняла?       — Вколи, — снова шипит она, крепче сжимая безжизненную ладонь. Пусть проклинает потом, плевать. Пусть даже ненавидеть пытается, оба знают — это ненадолго. Только бы были эти «оба». Потому что иначе Микаса совсем не знает, зачем трепыхаться дальше.       Она держит его руку, пока приносят вторую кровать, узкую, ставят рядом. Когда снимают с неё рубашку, укладывают на живот. Сжимает пальцы крепче, чувствуя давление в позвоночник. Кусает подушку, но не отпускает, когда от боли хочется кричать. Короткая, она проходит слишком быстро. Жадный взгляд впивается в Леви, когда Ханджи склоняется над ним со шприцом. Теперь остаётся только ждать.       Ждут все. Текут минуты, складываясь в часы, дыхание Леви давно не слышно, только едва-едва поднимается грудь, да кровь капает слишком звонко на дно очередной бутылки. На дно. Ханджи замечает первой. Хватает её, трясёт, смотрит на часы. Шумно сглатывает.       — Кровотечение прекратилось, — говорит безжизненно.       Уже давно стемнело, никто не додумался зажечь лампу. Служанка входит, замирает на пороге, дожидается кивка Жана, быстро освещает комнату мягким тёплым светом и вздрагивает, услышав восторженный голос Микасы:       — Смотрите!       Сама оборачивается с любопытством и едва не роняет свечу: от тела капитана Леви, которого господин Кармин ещё недавно велел беречь, как самого себя, исходит густой белый пар.                     Больно. И это могло быть даже хорошо, если бы не воспоминание о том, откуда эта боль взялась. Леви отчётливо помнит грохот выстрела и то, как сердце Микасы окончательно затихло. Он чувствовал, как пуля проходит сквозь его плоть и застревает где-то в ней. Темнота, обрушившаяся после, была желанной — его сердце всё-таки остановилось тогда. А сейчас снова стучит, и снова больно. Не успел. Были бы силы — свалился бы с кровати, полз бы, пока нахрен кровью не истечёт. Потому что смысл? Но его прибило, размазало по кровати. В груди печёт, позвоночник — раскалённый прут, на языке железистый налёт.       Веки поддаются с трудом, слиплись, покрылись коркой соли. Наконец разодрав их, поначалу Леви думает, что ослеп — вокруг сплошная тьма. Постепенно глаза привыкают, различают силуэты мебели, тяжелый балдахин над головой. Акация отцветает, запах умирающих цветков похож на запах тлена. Леви хочет закрыть глаза и не открывать их никогда больше, только боль не даёт погрузиться хотя бы в сон. Дышать тяжело, полной грудью никак, только мелко, поверхностно. Губы пересохли и растрескались.       — Господин Леви, вы очнулись? — громкий шепот кажется криком. Леви поморщился бы, только мышцы не слушаются. Он покорно позволяет себя напоить, молчит, не доверяя голосу. Сейчас глухая ночь, нет смысла кого-то будить, чтобы узнать, сколько прошло времени. Сколько времени прошло с того момента, как они оба умерли. Поэтому он делает вид, что заснул, так и лежит до рассвета. Под пение первых птиц наконец отключается.       — Он точно просыпался?       Этот голос сложно спутать: Ханджи наседкой кружит над кроватью, то удаляясь, то становясь громче. Леви раздражённо мычит, прикрывает глаза ладонью, хочет отмахнуться от неё, как от мухи. Дышать стало легче, хотя спина до сих пор болит. Но тоже почти терпимо. Так не должно быть. Но это так.       — Леви!       Нет, ему не кажется: слёзы дрожат в этом выкрике, не скрыть. Но Ханджи и не пытается. Падает на него, обнимает, утыкается мокрым носом в шею. Не зная, как реагировать, Леви лежит, не шевелясь, пережидая.       — Прости. — Ханджи садится на край кровати, вытирает нос рукавом. Леви морщится. — Ты два дня приходил в себя. Повреждения, конечно, смертельные, но ты же Аккерман, так?       — Что с Микасой? — скажи уже, и покончим с этим, толку тянуть. Бить, так сразу в сердце. Которое падает вниз от короткого:       — Жива.       Взгляд взлетает к потолку. Всё дрожит, и Леви часто-часто моргает, говоря себе, что это легочный спазм, только из-за него не получается сделать даже крохотный вдох. Тёплая ладонь бережно ведёт по виску, стирая что-то горячее. Ханджи понимающе улыбается, заговорщицки подмигивает:       — Не переживай. Кроме нас тут никого нет.       Леви наконец выдыхает, накрывает глаза ладонью и несколько секунд лежит без движения, глотая горькие комки, один за другим. Чувствует — Ханджи отошла. Слышит — что-то насвистывает. И моментально возвращается, как только он отнимает ладонь.       — Сейчас она возглавляет один из отрядов. Разведкорпус зачищает города внутри Сины. Дальше по плану: заделать пролом, идти дальше. Пока не избавимся от всех.       — Что потом?       Жизнь не остановилась не только для всего мира. Для него тоже она продолжается. И губы предательски дрожат, как и подбородок, в попытках сдержать улыбку.       — Я не дипломат. — Ханджи хмыкает. — Что в верхах решат, понятия не имею. Но думаю, Армин нам потом расскажет. Но это потом. Ты пока отдыхай. Набирайся сил. Везунчик живучий!       Она уходит, а смех всё ещё звучит в комнате. Неправильный, неестественный какой-то. Навряд ли солгала о том, что Микаса жива, с подобным не шутят. Тогда в чём дело? Леви пытается понять, но мозг, устав, отключается.       Первое, что видит Леви, проснувшись — носок сапога, лениво покачивающийся рядом с кроватью.       — Ну наконец, — иронично бросает Кенни. Он сидит в кресле, закинув ногу на ногу, но, заметив, что Леви открыл глаза, облокачивается о колено и придирчиво осматривает. — Надо же. Почти как новый.       Боли в груди больше нет. Совсем. На пробу Леви делает глубокий вдох и не чувствует никакой тяжести. Спина едва заметно ноет. Опираясь о кровать, он медленно садится и, к удивлению, Кенни тут же помогает, подставляя подушку к изголовью и помогая устроиться. Леви едва не одёргивает его руки, но позволяет, смотрит недоверчиво.       — Хули ты такой добрый? — спрашивает с подозрением.       — Узнаю племянничка, — широко улыбается Кенни. — Всё тот же мелкий и острый на язык говнюк.       — Ты не ответил.       — Отец за тебя переживает. — Кенни говорит серьёзно, мрачнея. — Старика хватил удар, он уже не встанет. После случившегося не удивительно, конечно. Меня бы тоже подкосило.       — Это из-за того, что Микаса — титан?       — Ты давно об этом знал?       — Сразу, как её превратили. — Леви переводит взгляд на окно за спиной Кенни. — Она впервые обратилась на моих глазах.       — Ебать, ты ублюдок извращённый, — с восхищением тянет Кенни. — Мало того, что родная сестра, так ещё и титан. Хотя, может, это всё из-за твоего роста? Компенсируешь?       — Заткнись, а, — устало просит Леви. Понимает, что со стороны всё действительно дико выглядит.       — Да я что, вкусы у всех разные. Я, например, люблю, чтобы женщина попышнее была. Ты… — Кенни несдержанно хмыкает. — Ладно, ты обскакал всю нашу сумасшедшую семейку.       — Что Кармин? — спрашивает Леви после продолжительного молчания.       — Ничего, — вздыхает Кенни, откидываясь в кресле. — Говорю же: удар хватил. Не говорит, только мычит. Врач сказал, недолго осталось.       Леви пытается найти в себе жалость и поражается, когда находит. К старику, что сломал жизнь родителям. К одинокому старику, что все оставшиеся годы расплачивался за это.       — Я… — Леви злится за то, что хочет сказать, но промолчать не может: — Я могу его увидеть?       Кенни серьёзно кивает. Но, когда Леви легко садится и отбрасывает одеяло в сторону, поражённо распахивает глаза.       — Что? — спрашивает Леви недовольно. — Что не так?       — В первый раз такое вижу, — бормочет Кенни, глядя на его перевязанную бинтами грудь. — Ты же три дня одной ногой в могиле стоял, а сейчас…       Щелчок в голове оглушает. На пробу Леви выпрямляет спину, и мышечная память вспыхивает болью, когда пуля прошла сквозь кости.       — Что вообще со мной случилось? — спрашивает ровно. — Как я здесь оказался?       — Один идиот из охраны решил пристрелить Микасу, когда она снова стала человеком. А второй идиот решил накрыть её собой. Думаю, про второго объяснять бессмысленно. Прямо скажу: думал, что ты мёртв, когда помогал отнести сюда. Но ваша бешеная Ханджи так орала, что пришлось согласиться и дать тебе шанс. Через сутки Микаса ушла из поместья. А ты…       — А я уже встал на ноги, — мрачно завершает Леви. Вот, значит, как.       Возможность удивляться давно атрофировалась, как ненужный придаток. Тело кажется лёгким, и тяжелым одновременно. Так бывает, когда понимаешь, что самая большая проблема в жизни разрешилась? Голова кружится. Леви медленно сжимает виски ладонями, едва слышит непривычно встревоженный голос Кенни:       — Эй, ты как?       В порядке. В полном, насколько теперь это возможно. Какая разница теперь, сколько проживёт Микаса, когда у них один срок на двоих?       Встреча с Кармином оставляет гнетущий осадок. Старик мычит, пуская слюни, но глаза по-прежнему ясные, словно разум заперт в клетке, и та постепенно сжимается. Напоследок Леви, повинуясь не пойми какому порыву, сжимает сухую ладонь, лежащую поверх одеяла, и уходит, не обернувшись.       Даже вечером поместье походит на муравейник: сад расчищают, о битве, разыгравшейся здесь, напоминают лишь щербатые стены, разломанный фонтан да углубления, оставленные Микасой. Леви сидит на ступеньке, задумчиво смотрит в темноту и наслаждается долгожданной тишиной внутри. Замолчал страх, спокойствие постепенно поглощает, обещая, что всё будет хорошо, если к ним вообще применимо это понятие. Ханджи тихо садится рядом, вытягивает ноги.       — Я теперь тоже титан, да? — тихо спрашивает Леви, вертя травинку между пальцев.       — Злишься? — она косится на него.       — Нет. — Леви пожимает плечами. — Не злюсь.       — Микаса переживала, что разозлишься. Но сказала, что ненадолго.       — Она слишком хорошо меня знает.       Тишина поглощает, мягкая, бархатная. Постепенно гаснут факелы, рабочие уходят, и сад погружается во тьму. Леви думает, что среди всех дорог, что перед ним лежали, он выбрал наконец единственно верную, по которой пройдёт до конца не один.                     Поместье Аккерманов покидают на следующий день. К вечеру застаёт послание от Кенни: Кармин умер. После тянутся дни, складываясь в недели, пока Разведкорпус зачищает остров, а Армин мечется между Марли и Парадизом. Леви никак не может пересечься с Микасой, они на разных концах, но это не беспокоит. Теперь вообще мало что беспокоит, разве что страх перед обращением, и категорическое нежелание обращаться в принципе.       На исходе лета последние отряды возвращаются в замок. Леви въезжает последним. Ворота закрываются за спиной, двор пустеет, когда из тени выходит Микаса. Стоит, ждёт, пока он заметит. Леви идёт навстречу, не замечая, как ускоряет шаг, не замечая, что сердце стучит быстрее, подталкивая к ней. Последний метр, и она дрожит, обнимая в ответ, обнимает всего и сразу, шепчет что-то, и он отвечает, но в упор не понимает что. Леви целует первым, сразу глубоко, жадно. Микаса отстраняется ненадолго, насмешливо шепчет:       — А что, если увидят?       Он не отвечает, просто снова молча тянет к себе её голову.       В комнате душно, окно настежь распахнуто, одеяло валяется на полу, вперемешку с одеждой. Пот блестит на коже, по которой скользит лунный свет. Нога Микасы лежит на плече Леви, вторая обвивает его под коленом. Он крепко держит её за талию, неторопливо раскачиваясь. Голова откинута назад, глаза плотно закрыты. Они одно целое, не обязательно видеть, достаточно просто чувствовать. Откликаться на каждый звук, на крохотные сокращения мышц, на дыхание, только что бывшее шумным и частым, а сейчас — протяжное, сладкое.       — Ты правда на меня не злишься? — спрашивает Микаса гораздо позже.       — За что? — Леви лежит, закинув одну руку за голову, смотрит из-под ресниц. — За то, что не дала доживать без тебя остаток своих дней?       — Только об этом и думаешь, да? — она садится в его ногах. — О смерти?       — Нет. — Он обвивает её ногой, надавливает пяткой на поясницу, роняя на себя. — Теперь я думаю только о жизни.       Утром из комнаты всё же приходится выйти: Ханджи собирает совещание. Небольшое. Общее собрание будет позже. Пока только самые приближённые, которых осталось слишком мало.       — Последние новости таковы, — начинает Армин, когда заходит опоздавший Эрен. — Марли отказались от притязаний на Парадиз, передали все разработки Зика и всю его спинномозговую жидкость под наш контроль. В свою очередь мы обязались не нападать и не использовать их наработки против марлийцев.       — Хочется верить, что нашим детям не придётся снова ввязываться в это дерьмо, — тихо говорит Жан.       — Будем надеяться, что не придётся, — вздыхает Армин. — Только… после долгого мира всегда приходит война, мы должны к ней готовиться, хотим этого, или нет. Наращивать вооружение, создавать боеспособную армию.       — Какой смысл, если у нас есть титаны? — Жан смотрит на Эрена, тот отвечает прямым взглядом.       — Больше нет, — говорит, дождавшись кивка Ханджи. — Прародительница Имир разорвала связь, титанов-основателей больше не существует. Кстати, — он сухо усмехается, — это стало одним из аргументов в переговорах: Молотобоец лишился силы, мы сказали, что это наших рук дело.       — Они не знают, что ты тоже её лишился? — ахает Микаса, невольно хватая Леви за руку.       — Нет. — Эрен вдруг улыбается так знакомо и солнечно, словно вновь стал полным надежд мальчишкой, перед которым впереди неизведанное будущее. — А ещё они не знают, что у нас есть два уникальных титана, которые защитят в случае угрозы.       — Я бы не возлагал на нас столько надежд, — недовольно говорит Леви. О том, что он стал титаном, знают лишь несколько человек. И Леви не хочет, чтобы это перестало быть тайной. Чем дольше будет, тем лучше.       — Вы — наш козырь в рукаве, — подмигивает Ханджи. Добавляет серьёзно: — Надеюсь, им никогда не придётся воспользоваться.       — Надеюсь, мы до этого момента не доживём.       Микаса толкает его локтём в бок, Леви отвечает недовольным взглядом. Она хмурится, и он тут же закатывает глаза. В кабинете становится тихо, остальные деликатно отворачиваются, словно увидели что-то личное.       Когда совещание заканчивается, Ханджи просит задержаться Леви и Микасу. Приглашает сесть, сама устраивается за столом и хитро на них смотрит.       — Что? — не выдерживает Леви. — Каждый раз, когда ты зовёшь на приватный разговор, случается какая-нибудь хуйня. Говори уже.       — Я дочитала все записи Танигути. — Её голос дрожит от едва сдерживаемого возбуждения, и Леви невольно заражается им. Переглядывается с Микасой, замечая ответное напряжение.       — Вы же помните, что Танигути хотел создать уникальных титанов. Вы понимаете слово «уникальный»?       — Мы не настолько тупые.       — Это значит, — не обратив внимание на слова Леви, продолжает Ханджи, — что других таких нет и быть не может.       — И? — теперь не выдерживает Микаса. Ханджи набирает воздуха в лёгкие, сжимает руки в кулаки и кричит:       — Это значит, что вы уникальны!       Леви качает головой, закатывая глаза. Микаса выглядит так, словно сейчас набросится на Ханджи и вытрясет у неё всё.       — Непревзойдённые, единственные. Больше таких нет. И не будет. Нет, не доходит? — Ханджи смотрит на них с жалостью, наконец смиряется и поясняет: — Танигути нужны были последние Аккерманы, чтобы создать идеальных титанов. Он не планировал создавать больше. Я долго изучала физиологию титанов, но мне не удалось изучить тех, кто был носителями. Танигути повезло: он слишком тесно сотрудничал с Марли. Так вот, — от возбуждения она поднимается и начинает расхаживать по кабинету. Леви с Микасой приходится повернуться, чтобы следить за ней. — Сами по себе носители остаются людьми, только с геном, позволяющим превращаться. Людьми со всеми потребностями и возможностями. Танигути хотел искоренить это. Сама мысль, что уникальный ген, который он создал, может передаться кому-либо его бесил. Правда бесил, так и написано. Удивительный человек. Гений.       Леви щурится, прикидывая, с какой стороны лучше напасть, чтобы связать и выбить нужное. Микаса мрачно кивает, поддерживая эту мысль.       — Вы — два последних Аккермана, после вас ген и так бы исчез. Но так вышло, что вы — мужчина и женщина, а значит… — Ханджи делает театральную паузу, во время которой до Леви наконец начинает доходить. — Да! Вы не можете иметь детей!       — Но я забеременела от Леви!       — Он тогда оставался человеком. Думаю, этот факт Танигути не предусмотрел. Ваша кровь слишком одинаковая, может, это послужило толчком к зачатию.       — Хочешь сказать, Микаса никогда не сможет забеременеть? — всё ещё не веря, спрашивает Леви.       — Никогда. — Ханджи хлопает обоих по плечам и вдруг обнимает, притягивая друг к другу. — Кстати, про продолжительность жизни выяснить ничего не удалось, — вздыхает, выпрямляясь. — Будем надеяться, что в стремлении к совершенству Танигути дал вам гораздо больше тринадцати лет.                     Они молчат, выходя из кабинета. Молчат, пока идут по замку и пересекают внутренний двор. Молчат, не понимая, куда идут и зачем. Оглушённые, до конца не верящие в собственную свободу. Останавливаются лишь дойдя до обрыва, поросшего короткой жесткой травой. Леви садится, свесив одну ногу, а вторую согнув в колене. Микаса тут же оказывается за спиной, обвивает руками, утыкается подбородком в плечо.       — Не верится, — шепчет счастливо.       — Поверь.       — Где-то впереди обязательно будет что-то плохое. Так не бывает, чтобы раз, и всё в порядке.       — Не бывает. — Леви щурится на солнце, откидывается на её грудь. — Значит, будем жить между одним плохим и вторым.       — Только вдвоём? — Микаса тянет его на себя, оттаскивая от обрыва, и, уложив на спину, нависает сверху.       — Для начала можно попробовать вдвоём, — отвечает Леви, заправляя её волосы за уши.       — А потом?       — Боюсь, что долго я тебя не выдержу. Вернёмся в корпус, тренировать молодняк.       — И ты захочешь?       — Разве я умею что-то другое?       — А если я не захочу?       — А разве ты что-то другое умеешь?       — Умею. Любить тебя.       — Со временем этого станет для тебя мало. И для меня. Но сейчас, — он кладёт ладонь на её шею, притягивая к себе, — этого более, чем достаточно.