Ты выбираешь их...

      Любовь — нихуя не светлое и чистое чувство. Любовь — сука конкретная, которую стереть бы с лица Земли, чтобы ее не существовало никогда. Чтобы она никому не ебала мозги и не трепала нервы.       Кто тот псих, что посмел сказать о любви, как о каком-то положительном чувстве? Чем он тогда думал? Почему ему все поверили? Куча вопросов, на которые никто не даст ответы.       Хёнджин ненавидит любовь и с радостью лишился бы этого чувства. Он бы с радостью сделал все, лишь бы его жизнь стала нормальной, такой, какой она была всего лишь год назад. Год назад он жил, бед не знал и радовался любой мелочи. Сейчас же он сидит на пустой кухне, слепо смотрит в одну точку на столе, и в голове нет ни одной положительной мысли.       Пальцы обжигает дотлевшая сигарета, которая тут же летит в заполненную окурками пепельницу, а из пачки достается новая. Во тьме комнаты вспыхивает оранжевый огонек и тут же гаснет, к потолку поднимается струйка дыма.       На столе лежит телефон, по экрану которого ползут трещины — результат недавней истерики. Как он вообще остался живым после полета в стену — загадка, но радует, что не придется покупать новый. Денег на такую довольно дорогую покупку нет.       На середине сигареты экран загорается, всплывает уведомление из мессенджера. Хёнджин щурится от яркого света, тянет руку и снимает блокировку. Сообщение, которое не хотелось бы получать. Хёнджин заплатил бы за это двойною ценою.       «Можно я приду?»       И через минуту приходит еще одно.       «Хочу набухаться.»       Хёнджин кривит губы, затягивается и, выдохнув, пишет ответ. Лаконичное «ок», под которым тут же загораются голубые галочки. Больше никто ничего не пишет. Кухня вновь погружается во тьму. Хёнджин докуривает, вжимает окурок в кучку таких же и идет в ванную. Он знает, чем закончится такая посиделка, потому лучше подготовиться заранее.       В груди неприятно ноет, кожа покрывается пупырышками мурашек от холодной воды. В груди настоящий шторм, сносящий все на своем пути. Цунами, затопляющее все остальные чувства, оставляя на плаву только жгучую боль. По щекам почему-то течет теплое, хотя Хёнджин не менял температуру воды. Наверное, кажется.       В дверь начинают колотить как раз в тот момент, когда Хёнджин выходит из ванной. На пороге стоит Феликс, в одной руке у него пакет, в котором гремит стекло, а второй он держится за стену, чтобы не упасть. По нему видно, что до этого он уже где-то набухался, а сюда пришел по другой причине. И Хёнджин знает, по какой именно. Хёнджин знает, что «хочу набухаться» всего лишь предлог. Предлог и средство добиться того, что он хочет.       Хёнджин пропускает Феликса в квартиру и молча смотрит на то, как тот пытается разуться и не упасть. Потом все так же молча наблюдает, как тот, держась за стены и шатаясь, идет на кухню. Следует за ним и садится на то место, где сидел до этого. При свете видно, что пепельница не просто переполнена, из нее вывалилось несколько окурков и высыпался пепел.       — Хёнджин, вот что со мной не так? — Начинает Феликс. Хёнджин молчит, открывает бутылку пива и ждет продолжения. — Я же им все… ик… все даю. Я же их цве… ик… цветами одариваю, подарками, а они…       Хёнджин все еще молчит. Он знает, что его участие в диалоге не нужно, что сейчас Феликс выговорится, подождет пару бутылок, а потом начнет то, зачем и пришел. И Хёнджин пьет. Он не хочет, чтобы это тянулось всю ночь, от которой не так уж и много осталось. Он даже не слушает то, что говорит Феликс. Слышит его голос, но не понимает слов. Речь сливается в шум. И, как бы не хотелось, но этот голос задевает что-то внутри, дергает за струны, заставляет сердце сжиматься и ускорять свое биение. Чертова любовь. Будь она проклята.       Принесенное пиво выпито, душа излита. Феликс тянет Хёнджина на себя, усаживает себе на колени и целует. Не требует ответа, кусает, проталкивается вглубь рта и сплетается с вялым языком. Руками лезет под растянутую футболку, гладит спину.       Хёнджин покорно принимает все, не выражает протеста. В груди все ликует от радости, а мозг вопит о том, что это бред собачий, что это нихуя не нормально и все это надо остановить. Но тело разум не слушает, оно слепому сердцу подчиняется.       Феликс пересаживает Хёнджина на стол, чужим телом отодвинув пустые бутылки. Хёнджин морщится от того, что утром опять вся спина болеть будет, но не протестует. Он позволяет снять с себя одежду, позволяет раздвинуть ноги и начать покрывать поцелуями-укусами бёдра. Феликс смешивает нежность с грубостью, по другому он не умеет. Говорит, что девчонкам так больше нравится.       Хёнджин вздыхает, когда Феликс кусает возле паха, когда переходит на тазовую косточку и идет выше, кусая теперь живот. Губ касаются пальцы, от которых сигаретами пахнет. Хёнджин вбирает их в рот и обводит языком, чуть прикусывает. Он давно решил, что будет брать от процесса все. Пусть потом он будет биться в истерике, пусть потом ему будет плохо, но здесь и сейчас ему должно быть хорошо.       Сердце показывает Мозгу язык, потому что здесь и сейчас оно победило.       Феликс растягивает медленно, не торопится, дает привыкнуть. Но вместе с этим покрывает ноги укусами, от которых Хёнджин вздрагивает всем телом, шипит от боли. Феликс не обращает внимания на реакцию, ему нравится наблюдать за следами своих зубов на бледной коже. Это красиво.       Хёнджин вскрикивает, когда пальцы заменяют членом. Стенки обжигает болью, тело дергается в сторону, но руки удерживают на месте. Феликс хоть и растягивал медленно, но этого все равно оказалось недостаточно. Хёнджин поджимает губы и жмурится, когда Феликс начинает двигаться, ускоряясь с каждым вторым толчком. У него вообще нет какого-то одного ритма, каждый раз проходит по разному. То медленно и тягуче, то быстро и рвано. Бывает, когда это все смешивается.       Феликс вбивается в Хёнджина в быстром темпе, стол шатается и поскрипывает. Хёнджин цепляет одной рукой за руку Феликса, что держит его бедро, а второй тянется к своему члену, который игнорировался с самого начала. У Феликса всегда так, он никогда не касался Хёнджина там, словно забывал, что трахается с парнем. А может действительно забывал.       Феликс кончает на бёдра и тут же начинает собираться. Хёнджин не смотрит на него, доводит себя рукой как раз в тот момент, когда хлопает входная дверь. Он лежит на столе и смотрит в потолок. Неровный, весь в трещинах, он так напоминает сердце Хёнджина, которое сейчас рыдает и рассыпается на осколки.       Мозг укоризненно усмотрит на рыдающее Сердце. Он ведь предупреждал.       Хёнджин сползает со стола, подхватывает валяющиеся на полу штаны и опять идет в ванную. Он долго стоит под горячим душем, до красна трет кожу, а потом просто оседает на пол и приваливается к стене, обняв колени. В этот раз невозможно разобрать, течет ли что-то помимо воды по лицу. Температура не та.       Хёнджин обводит комнату пустым взглядом, зацепившись за шкафчик над раковиной, где точно есть упаковка лезвий. Тело движется само, Хёнджин наблюдает за происходящим, словно это вовсе и не он делает. Руки дрожат и начинают дрожать еще сильнее, когда хищно поблескивающее лезвие касается кожи. Больно и неприятно, щиплет. По руке стекает красный ручеек. Крови немного, порез не такой глубокий. Зато становится чуть-чуть легче.       Полоснув еще два раза, Хёнджин откладывает лезвие на полку, выключает душ и идет в спальню. Он устал и очень хочет спать. А еще хочет, чтобы это все оказалось кошмаром. Чтобы вся его жизнь оказалась кошмаром.

***

      — Выглядишь не очень, — комментирует Джисон, заходя в квартиру и осматриваясь. Он не был здесь довольно давно. Месяц назад он вынужден был уехать по семейным делам в родной город и смог вернуться только сейчас. И первое изменение, случившееся за этот месяц, это отвратительный вид Хёнджина, который сейчас похож на отвратительную тень себя прошлого.       Хёнджин на его реплику только плечами пожимает и идет на кухню, открывает окно и усаживается на подоконник, ставит рядом пепельницу и вытаскивает сигареты. Джисон идет за ним, осматривает друга и вздыхает тяжело. На Хёнджине мешковатая одежда, скрывающая тело, но даже так видно, что парень похудел. Сильно так похудел, на скелета стал похож.       — С каких это пор ты носишь такую одежду? — Джисон садится за стол и пристально смотрит на скрытые рукавами руки. Хёнджин никогда не любил длинные рукава. Руки были той самой частью тела, которую он любил и пытался показать всем их красоту. Хёнджин ни за что бы не стал прятать их за рукавами.       — Неважно, — отмахивается Хёнджин и поворачивает голову к открытому окну, выдыхая дым. Джисон не очень любит запах сигарет, потому Хёнджин, когда курит в присутствии друга, пытается выдыхать дым куда угодна, лишь бы он не попадал на Джисона.       — А мне кажется, что важно. Опять Феликс? — Джисон подпирает голову рукой и смотрит на реакцию Хёнджина. А она есть. Хёнджин вздрагивает и на секунду замирает с недонесенной до губ сигаретой. Сглотнув, он все же затягивается, но теперь это выходит как-то нервно, пальцы чуть подрагивают.       — С чего ты взял? — Хёнджин старается говорить спокойно, но легкая дрожь выдает его с головой. Джисон опять вздыхает, прикрывает глаза и борется с желанием вскочить с места и отправиться на поиски Феликса. Он давно хочет прописать этому мудаку по лицу, только вот Хёнджин всегда его останавливает. И Джисон не может его осуждать. Сердцу не прикажешь.       — Давай я не буду объяснять тебе такие истины, как то, что я знаю тебя с пяти лет, хорошо? Перейдем лучше сразу к делу, — Джисон выпрямляется и с прищуром вглядывается в лицо Хёнджина. — Ты любишь его?       — Да, — слишком быстро, даже не задумываясь, отвечает Хёнджин и тут же затягивается, словно пытается перекрыть сигаретным дымом отвратительный вкус этого признания.       — Нет, ты не понял, — качает головой Джисон. — Ты любишь его? Или привык думать, что любишь?       Хёнджин замирает, широко распахнутыми глазами смотрит в стену. Пальцы начинают дрожать сильнее, пепел с сигареты осыпается на подоконник. Джисон смотрит на это. Он не ждет ответа. Этот вопрос был задан не для получения ответа, а для того, чтобы Хёнджин начал думать, анализировать происходящее и наконец разобрался в себе.       Проходят долгие минуты, Хёнджин продолжает смотреть в стену и о чем-то думать. Джисон, не спрашивая разрешения, заваривает себе кофе и остается стоять возле кухонной тумбы, чтобы лучше видеть лицо друга. Нахмуренные брови, взгляд в пустоту и напряженно сжатые губы. Джисон заставил его задуматься, что не может не радовать.       Вот, взгляд стал осмысленным, он поднимается на Джисона, и они встречаются глазами. Джисон отпивает кофе и выгибает бровь. Хёнджин продолжает молчать, только взгляд к окну отводит и делает затяжку, туша окурок в пепельнице.       — Я не требую у тебя ответы на свои вопросы, они мне не нужны. Но они нужны тебе, — Джисон моет кружку. — Ты должен найти ответы на эти вопросы, разобраться в себе и понять, а действительно ли все это тебе так необходимо, что ты готов закрывать глаза на то, что, когда он тебя трахает, видит одну из своих бездушных кукол, — Джисон оборачивается, смотрит на притихшего и напряженного Хёнджина, который пытается поджечь сигарету, но у него это не получается. — И да, лучше прекрати. Тем, что будешь вредить себе, ты ничего не добьешься.       Хёнджин крупно вздрогнул и выронил зажигалку. Джисон подходит, крепко обнимает и позволяет уткнуться в свое плечо. Он не будет говорить, чтобы Хёнджин поплакал, что от этого ему станет легче. Нет, он просто вот так постоит, даст понять, что на него можно опереться, что он будет опорой и будет рядом. А вот плакать ему в плечо или нет, пусть решает Хёнджин.       — Спасибо, Джисон, — на грани слышимости шепчет Хёнджин, обнимая друга и прижимаясь к нему. Джисон лишь подбадривающие погладил по спине и посмотрел в окно. Небо затянуло тучами, где-то вдалеке уже начинает греметь. Скоро пойдет дождь.

***

      Вновь кухня, погруженная в темноту, вновь переполненная пепельница и обжигающая пальцы дотлевшая сигарета. Хёнджин полулежит на столе, подложив под голову руку, и смотрит в темноту, словно пытается в ней что-то рассмотреть, словно пытается в ней кого-то увидеть. Джисон просил его найти ответы на вопросы, просил разобраться в себе и подумать над тем, а действительно ли ему все это надо. Хёнджин пытался найти ответы, но почему-то у него ничего не получилось. Ни на один вопрос ответ не нашелся.       Телефон загорается от пришедшего уведомления. Хёнджин медленно снимает блокировку и тупо смотрит на сообщение.       «Хочу набухаться.»       «Я у тебя под дверью.»       В груди все сжимается. Становится так больно, что хочется вскрыть грудь ножом, выпустить все это наружу. Вывернуть наизнанку и вытрясти, чтобы больше не болело, чтобы больше вообще ничего не чувствовать. Хёнджин жмурится и чувствует боль в глазах. Слезы обжигают веки, собираются на ресницах и стекают по лицу.       Сигарета наконец отправляется в пепельницу. Хёнджин встает и, шатаясь, идет открывать. Феликс действительно стоит, точнее, сидит под дверью, а когда замечает открывшуюся дверь, встает, громыхая бутылками в черном пакете. Они ничего не говорят друг другу. Хёнджин отходит в сторону, пропускает внутрь и закрывает дверь.       — Эта сучка сказала, что я оказался не таким, каким показался на первый взгляд. Ты понимаешь, я оказался не таким для нее! — Феликс кричит, он совсем не пьян. Хёнджин молчит, забирает у него пакет и идет на кухню, где, включив свет, сразу же открывает одну из бутылок и залпом выпивает половину. Алкоголь ему действительно сейчас не помешает. И пусть то, что произойдет потом, сломает его окончательно, он хотя бы забудеться в алкоголе.       Феликс садится за стол напротив, наблюдает за тем, как Хёнджин быстро расправляется с принесенным алкоголем. Он не замечает в нем каких-либо изменений. Феликс задумывается о том, а помнит ли он, каким Хёнджин был в самом начале их общения. Кажется, в Хёнджине было больше красок и жизнерадостности. А может, ему это все только кажется, и никаких изменений на самом деле нет.       Хёнджин отставляет пустую бутылку, смотрит на Феликса мутным, ничего не соображающим взглядом, и рот его искажается какой-то страшной усмешкой. Сломанной, кричащей о внутренней боли усмешкой, которой на этом лице точно никогда не было.       — Ну и, чего сидишь? — Хёнджин откидывается на спинку стула и смотрит с вызовом. Феликс вскидывает брови, а потом усмехается и встает, подходит к Хёнджину и помогает ему утроиться на столе.       Хёнджин не против, а значит, все в порядке.       В этот раз Феликс действует грубо. Он не церемонится с растяжкой, не покрывает чужое тело поцелуями, пусть даже и болезненными. Он сжимает пальцами бёдра до синяков, наскоро растягивает пальцами и входит сразу на всю длину.       Хёнджин задыхается от боли, пытается остановить, пытается попросить быть медленнее, но изо рта выходят только сдавленные хрипы и болезненные вздохи. Хёнджин пытается плывущим взглядом рассмотреть лицо Феликса. На нем он угадывает напряжение, злость и погоню за собственным удовольствием.       Хёнджин понимает, что что-то идет не так, когда рука Феликса ложится на шею и начинает душить. Хёнджин никогда не был фанатом асфиксии, да и каких-либо экспериментов в постели в принципе. Он хватается за запястье Феликса, пытается оторвать чужую руку от шеи. Кислорода становится все меньше, в голове мигает красная лампочка, а грудь сжимается от страха.       Хёнджин теряет связь с происходящим, но продолжает оставаться в сознании. Он чувствует прикосновения к свему телу, чувствует сжимающее горло руку и то, что Феликс кончает внутрь. Сам он возбуждения не чувствует, лишь усталость и некое отвращение ко всему происходящему. В голове всплывают слова Джисон о том, действительно он любит или привык думать. Кажется, Хёнджин нашел ответ на этот вопрос.       В ушах звенит, перед глазами темнеет, а все тело слабое и обессиленное. Хёнджин сползает со стола и, держась за стены, идет в ванную. Он не знает, ушел ли Феликс или все еще ошивается в квартире, ему на это плевать. Было бы хорошо, если бы ушел. Видеть его желания нет никакого.       Хёнджин хочет содрать с себя кожу, но может лишь до красноты натирать мочалкой.

***

      На следующий день Хёнджин зовет Джисона к себе и просит принести ему что-нибудь из той пекарни, которую они когда-то часто посещали. Джисон приходит довольно быстро, осматривает Хёнджина взглядом и все понимает. И догадки его подкрепляются количеством окурков в пепельнице и пространству возле нее.       — Джисон, я нашел ответы, — начинает Хёнджин, с осторожностью беря пончик с белой глазурью и радужной посыпкой в виде звездочек.       — Да? И что же ты решил? — Джисон подпирает голову рукой, смотрит на друга и жует губы. Хёнджин откусывает пончик и медленно жует, словно пытается оттянуть время, словно не хочет признаваться в чем-то страшном. Джисона начинают посещать не совсем приятные догадки, от которых хочется отмахнуться, но они питаются увиденной картиной и только крепчают.       — Ты оказался прав, я просто привык думать, что люблю его, — наконец говорит Хёнджин, вызывая вздох облегчения у Джисона. Но все облегчение сходит на нет, стоит Джисону взглянуть на виноватый вид Хёнджина.       — Та-ак, — тянет Джисон, наклоняясь вперед и пытаясь заглянуть в лицо Хёнджина. — Только не говори, что ты продолжишь позволять ему трахать себя.       — Нет! — Вскрикивает Хёнджин, выронив пончик и ударив по столу ладонями. — Нет, — уже спокойнее продолжает. — Я хочу уехать обратно, к родителям.       Джисон садится ровно на стуле и смотрит на Хёнджина нечитаемым взглядом. Молчание длится долгие минуты, Хёнджин изломал себе все пальцы от нервов, ожидая реакции Джисона.       — Это… хорошее решение, — с трудом говорит Джисон. Взгляд его мрачнеет, а на лицо ложится какая-то тень, словно тень скрываемой тайны, что хочет вырваться наружу. — Правда, это хорошее решение. Я рад, — Джисон солнечно улыбается, закрыв глаза.       Хёнджин сглотнул, смотря на друга. Он чувствует, что что-то не так, но не может понять, что именно. Джисон какой-то… не такой. Улыбка его не кажется искренней, лицо словно какая-то не очень удачная маска, а в словах чувствуется отчаяние.       — Ты правда не против? — Хёнджин пытается дотянуться до руки Джисона, но тот убирает ее со стола.       — Да, тебе действительно стоит уехать, прийти в себя и там уже решить, что делать дальше, — кивает Джисон, продолжая улыбаться своей натянутой улыбкой. — Только не забывай писать и звонить мне! А то я обижусь.       Хёнджин слабо улыбается. Его все еще не отпускает чувство того, что с Джисоном что-то не так. Что за этой улыбкой он что-то скрывает.