Countdown

Жан Моро присоединяется к троянцам, как только снова может играть. Он потерял слишком много времени, и, до сих пор, кажется неправильным отдыхать, восстанавливаться, оставаться в постели только потому, что он болен, ранен и сломан, чтобы пропускать тренировки только потому, что не может ходить. Он играл со сломанными пальцами, он играл со сломанной лодыжкой, он играл с раной на голове, что кровоточила к шее. Он упал на колени на поле, и, когда Рико взглянул на него, он встал и продолжил играть. Поэтому он возвращается как можно скорее, а потом снова начинается обратный отсчет, потому что в его голове всегда было только одно. Сколько лет до выпуска, сколько месяцев, и ему не терпелось начать считать дни. Жан просто слишком привык к этому, чтобы остановиться, и пройдет двенадцать дней, прежде чем он задумается, действительно ли это необходимо, потому что выпускной перестал быть раем в конце пути, несбыточной мечтой, конечным призом. Он понимает, что, может быть, это ему и не нужно — может быть, — когда он облажается и его не накажут по окончании игры — даже дополнительными кругами, потому что он устал и восстанавливается, — так говорят Джереми и Хозяин, то есть Тренер, — Джереми улыбается ему и хлопает по плечу по дороге в душ. Жан стоит на пустом поле, совершенно неподвижно, пошатываясь от адреналина, думая, что это, должно быть, уловка, он думает, что Джереми доберется до выключателя и тогда он… остановится. И засмеется. И запрет дверь. А потом он скажет, — скажи мне, чего ты заслуживаешь, — и Жан знает, что лучше бы ответ был не меньше одиннадцати ударов плетью, или ударов клюшкой, или ударов по лицу, или кругов вокруг поля, нет, не кругов, он получит отпор, если посмеет сказать это, наказание есть наказание, а тренировка есть тренировка. Правильное число обычно двенадцать, но ему может сойти с рук и больше десяти, потому что это не звучит так, будто он пытается быть умным или неуважительным, и это не разозлит Рико. Больше, чем обычно. Но капитан и Хозяин уходят, и Жан остается один, а потом у него подгибаются колени, и он позволяет себе упасть, и его сердце стучит так громко, что он больше ничего не слышит. Больше нечего слышать. Он один, он в порядке, он в безопасности. Рене звонит ему в девять, чтобы проверить, как идут дела, и она делает это каждый день. На этот раз, она слышит в его голосе недоумение, и он не хочет говорить ей почему, даже если бы она поняла, она видела его и в худшем состоянии (и она не отвернулась, он видел ее быстро угасающим взглядом и он думал, что она ангел, фея, настоящая чудо-женщина, радуга, солнечный свет в человеческом обличье, она подошла, чтобы коснуться его лица, а затем ее рука зависла, и она прошептала, «дорогой Боже») поэтому он просто говорит, очень осторожно, что его новая команда хорошая. Это все. Они милые. Они, говорит она, заслуживают каждого из этих трофеев честной игры. Она рассказывает ему о том, что они делали в прошлом году — об игре и о том, как они прикрывали лисов — и он слушает ее голос, и это так успокаивает (она тихо молилась, «пожалуйста, Господи, пожалуйста, пожалуйста» и не переставала молиться всю поездку до дома Эбби). Таким образом, восемь недель Жан живет так, он играет, тренируется, разговаривает с Рене, пытается привыкнуть ко вкусу свободы. Он старается не быть мудаком, но это происходит естественно, и он не может остановиться, он каждый раз съеживается, когда его новая команда прощает его только взглядом и бормотанием, а иногда даже шуткой: «что с вами, французами, говорить», или «вот он опять», или «ты просто милейший», а потом закатывают глаза и называют его Жаном Мороном — идиоты — а он барахтается в разговоре, пытаясь понять, что и как пошло не так. Или чего не было. Восемь недель из этого означают два месяца, шестьдесят дней, столько часов любви и прощения. О том, как Джереми ходил рядом с ним повсюду, потому что знал, что Жан не справится один. О людях, чьи имена он не знает, спрашивающих, в порядке ли он. Он взрывается, как все и ожидали. Он оскорбляет каждого из них лично и команду в целом, и их подготовку, и методы, и мораль, и подавляющую удушающую любезность, а когда он закончил, в комнате не слышно ни звука, кроме его тяжелого дыхания, он не может этого вынести, поэтому он бросает клюшку на пол с такой силой, что она трескается, и топает из комнаты. Он добирается до ворот, а затем прижимается головой к стене и теряется, опускается на землю и вниз, вниз, вниз, вниз, теряется в кроличьей норе, потому что это небольшая мечта против семи лет, прошедших с тех пор, как Рико выбила из него это отношение, и привела его от кричащего-боящегося-злобного-беспорядка в ломающего-собственную-руку-по-приказу, и Жан не может вернуться к роли бойца. Он не может этого сделать, он не может дышать, а тренер подходит к нему и спрашивает: — Это помогло? Жан вздрагивает и очень четко говорит: — Нет, Хозяин. Это не так. Он слышит, как мужчина вздыхает, потому что они уже проходили через это раньше, это было первое, что он сказал ему, чтобы он бросил эту странную чепуху и начал называть его тренером, или сэром, если это было действительно необходимо. Но сейчас он ничего не говорит, и Жан дышит немного легче, потому что он стоит на коленях и проявляет уважение, и это кажется правильным. В течение одной яркой идеальной секунды он делает то, что должен делать. Затем тренер садится на пол рядом с ним и говорит: — Поговори со мной. Жан подчиняется, потому что выбора нет, и рассказывает ему об обратном отсчете. И точно так же об этом знают шесть человек, если считать самого Жана. Тренер, Рене, Нил, Кевин Дэй и Рико, и он отстраненно задается вопросом, должен ли он рассказать Джереми, чтобы их стало семь, но нет, он не хочет, чтобы кто-то еще жалел его. — Я собирался покончить с собой, — говорит Жан, потирая лицо, потом глаза. — У меня все было спланировано, все улажено. Видите ли, это было частью сделки, потому что у нас в Гнезде, конечно же, не было оружия, и мы всегда ходили парами, так что это было невозможно. Я все же попробовал один раз, с лезвием для бритья. Это не… я имею в виду, очевидно, это не совсем сработало, а потом… — Они были в бешенстве, — сухо говорит Тренер. — Да. Они были очень злы. Поэтому Рико заключил с ним сделку. Или предложил ему подарок, поскольку Жан ничего не мог дать ему взамен. — Он сказал, что позволит мне это сделать. Если бы я дожил до выпускного вечера, он сказал, что позаботится о том, чтобы я это сделал, он сказал, что вложит мне в руку пистолет и позволит нажать на курок. — Он соврал. Он ни за что не вооружил бы тебя после всего, через что тебе пришлось пройти. — Нет. Он бы не стал. Я уверен, что он бы не стал. Я считал дни до этого с незапамятных времен. Я даже не помню, чтобы не думал об этом. И Рико знал, что Жан не станет стрелять в него. Они оба знали, что он приставит эту штуку к собственной голове и даже не нажмет на курок, пока Рико не разрешит. Тренер снова вздыхает. — В следующий раз, когда тебе захочется сделать это, дай мне знать, ты меня слышишь? Жан точно не знает как он на это отреагирует, но тренер хмурится и быстро добавляет: — Не для наказания или чего-то подобного. Я просто хочу знать. Мне нужно твое честное слово, что если ты когда-нибудь решишь покончить с собой, то ты сделаешь мне честное предупреждение. Жан знает, что делает, он знает, что это уловка. Он знает, что этот человек просто хочет получить шанс отговорить его, если до этого дойдет. От этого горло становится таким… таким сдавленным, что глаза обжигает, и он кивает. Тренер кивает в ответ, мрачно и сурово, и дает ему пять минут, чтобы собраться, затем заставляет его вернуться и извиниться перед своей командой. Он делает это, и они прощают его, потому что так принято, и в тот вечер Джереми излагает четыре простых правила хорошего поведения на поле, а именно: никого не оскорблять, никого не бить, ради Бога, не топать ногами и одно бонусное правило, которое он не может точно сформулировать, но, в основном, оно сводится к «не будь ослом». Жан знает, что он имеет в виду. Он холодный, надменный и высокомерный, когда не сдается. Так что последнее правило — не будь таким. Они оба знают, что он не может измениться, но, когда он говорит «да, капитан» приглушенным голосом, Джереми усмехается, как будто верит, что тот сможет это сделать. Три ночи спустя Джереми идет будить его. Жан чуть не сломал ему нос. А потом он разлетается на миллион осколков, он внезапно возвращается в Гнездо, и он только что ударил Рико, и он выбирается из кровати и становится на колени на пол, он рыдает и умоляет, а Джереми дает ему самое большое пространство, что только может, фактически не выходя из комнаты. Запирает дверь, и Жан ждет смертельного избиения. Джереми сидит на полу с широко раскрытыми глазами и молча ждет, пока он затихнет, пока дрожь не прекратится, а затем говорит ему взять выходной. Он кажется добрым. Он звучит красиво. Затем он уходит, и Жан остается наедине со своими мыслями. Целый день впереди, а делать нечего. Никакой боли, которую можно ожидать, никакого наказания, которое нужно пережить. Он моет лицо холодной водой, пока снова не становится человеком. Затем он звонит Рене. Она сразу же берет трубку, и они договариваются встретиться за чашечкой кофе, и ему требуется полчаса, чтобы дойти туда, останавливаясь через каждые два шага, чтобы оглянуться и убедиться, что за ним не следят, что он действительно не получит наказание после того, как ударил своего капитана, после того, как нарушил главное правило этого человека, почему, он даже может уйти, если захочет. Он по-прежнему цел, он по-прежнему в безопасности. Он не уходит. Он пьет кофе, разговаривает с Рене и возвращается к троянцам. Они игриво освистывают его за опоздание, и Жан вздрагивает, а затем улыбается. Он кланяется им в притворном почтении. Джереми улыбается ему и хлопает по плечу, как будто ничего не произошло, и на эту одну яркую идеальную секунду Жан верит, что может исцелиться. После этого он прекращает обратный отсчет навсегда.