The New World: Last days of Order

Указую господам сенаторам, чтобы речь держать не по писаному, а своими словами, дабы дурь была видна каждого.

Пётр I Алексеевич. Приписываемая цитата.

***

— Генерал Кочок, разрешите доложить… По видимому это огромное сооружение языческий храм, а письменности на стенах и полу и близко не похожа на что-то хоть приблизительно славянское. Скорее всего старый татарский диалект, но лингвисты среди офицеров не могут разобрать. Какие-либо ценности отсутствуют, кроме «чёрного жемчуга» в центре, который никак не вытащить. — У нас нет времени на археологические раскопки. Оставьте будущим поколениям… Сержант Дубов, не смейте врыва-… — Большевики! Большевики идут сюда! Их много, очень много, в пять раз больше нас. И у них есть ещё броневики! Нам конец! — Успокойся немедленно, ты солдат Империи, а не баба деревенская! Через сколько они здесь будут? — Час — максимум! —… Господи. — Я не собираюсь умирать без боя, господа. Прикажете… КАКОГО? Земля дрожит! — Генерал! Храм, он… Открывается? Боже, это чёрная штука только что взлетела?! Она вся вибрирует! Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое… — Погодите… Что это? Земля?! Зелёная земля! Царствие небесное, это точно Страшный Суд! — Сейчас же прекратить пропроведь! Я не знаю что это, но у нас мало времени. Отступить куда-либо кроме этого «прохода» мы не можем. Пусть люди сейчас же эвакуируются туда. Это наш шанс! За веру, царя и отечество!

***

Год-1949. Дата — 17 Сентября. Время-5:00. Место — резеденция Александра Васильевича.       В комнате, относительно невзрачной для высокого статуса хозяина, где даже не висело ни одного портрета, за исключением фотографии угрюмого осеннего Петрограда в рамочке на прикроватном столике, тревожно застрекотала металлическая не то птица, не то кузнечик. Механический зверёк барабанил тонкой ручкой по позолоченным ушам, издавая душераздирающий писк и неумолимо шевеля своими чёрными усами на белом пузе. Владелец живности с именем «заводные часы» в разы более механическим движением руки остановил безумства малыша, уложив спать того на ещё одни сутки. Увы, ему самому придётся покинуть своего друга, в котором он никогда не сомневался, поскольку у этого человека день, как впрочем и все другие, будет напряжённым и долгим.       Перво наперво следует размять мышцы простенькой зарядкой, поскольку от каждой мелочи зависит итог «рабочей смены». Делать такое врачи рекомендовали на голодный желудок, а уважаемый Александръ Васильевичъ ​Кочок находился как раз в том состоянии, при котором не следует игнорировать рекомендации по здоровью. Образ жизни, заставляющий работать, сидя, практически без выходных, порой по двадцать часов в день, превратил вечноэнергичного генарал белой гвардии, в постепено, но верно дряблеющиего старика. Но русский на то и русский, что будет вгрызаться в жизнь до победного конца: кручение шеей помогает разгонять кровь для мозга, гимнастика рук подготавливает к письму, а приседания необходимы чередующим быстрый шаг и долгое сидение без дела ногам. Это минимальный набор для предотвращении боли хотя бы на полдня.       Дальше по плану Александръ Васильевичъ должен был одеться (опустим описание водных процедур), желательно во что-то парадное, поскольку тот планировал пройтись по Лескатии, или, как пришлые меж собой шутливо называли, «Лескбургу». Ночная рубашка, самое то для удушливой атмосферы города и его климата, была смещена гордым мундиром высокопоставленного военного из идеально-белой, неоскверненной ткани. При жизни в Старом Мире, Кочоку тоже нравилось носить его; только, к несчастью, во время частых походов (в особенности в 1922 от рождества Христова) она часто пачкалась. Но после прибытия в эту реальность, где ворожеи и ведуны не были шарлатанами, это неудобство удалось исправить с помощью колдовства. Это в какой-то степени могло идти в разрез с православными догмами, но в прочем поп всегда был готов успокоить душу, назвав это «чудом божьим, а не проделкой Лукавого». А впрочем, Александръ Васильевичъ где-то в глубине знал, что связь с тёмными силами будет последним из грехов, на который посмотрит первоверховный апостол Пётр.       После надевания формы, тот вышел в серо-зеленые коридоры, где то тут, то там расставлены предметы, обозначающий наличие высоких привелегий. Отличные от прочих приверженцев барокко из иностранной знати Старого Мира, внутринее убранство мэноры государя обладал стилем «ля-русс», смесь лескатийской архитектуры и русского зодчества. Странность, которую подметил не только сам бывший генерал, но и все чужаки, заключалась в том, что местная культура подозрительно походила на французскую: чего только стоило распрастраненное имя «Франциск», да и сам язык, помесь языка аристократии и русского. С одной стороны, это сильно облегчило общение и адаптацию, ведь большая часть его армии — это интелегентные люди, но с другой заставлял беспокоится: а что если вся культура и история родной земли это только калька с иной цивилизаций? Однако для таких фаталистических дум, Александръ Васильевичъ был слишком занят и тем более уже подходил к застольне.       Как только трескучий звук его сапог долетел до накрывавшей на стол прислуги, те моментально разбежались, подобно мушкам. Правитель Новой Республики кинул на них свой взор сверху-вниз и те покинули умеренно роскошный зал, одна из стен онной представляющая из себя стеклянные окна с видом на чахнувший сад. Александръ Васильевичъ предпочитал есть один, максимум в компании мыслей, но не более. Пусть сервантиры, как называли домашних слуг здесь, и успели помозолить глаза своим невыспанным и неопрятным видом, государь решил милостиво сделать вид, что не заметил пренебрежение к обязанностям. Как никак, это новые, ещё привыкшие к чудаковатому и нехарактерному поведению для высших слоев гедонистических дворян, которых мужчина взял у другого представителя знати за карточный долг. Старые же представители простого сословия у его ног подхватили какую-то очередную лихорадку из трущоб через пятые руки и слегли с ней. И уж лучше им поскорее вернуться в строй, поскольку Александръ Васильевичъ проявил ещё одну странность, не выбросив их на улицу, как бесполезное тряпье, а оплатив их лечение у цирюльников из собственного кармана.       Когда с основным блюдом было покончено, бывший генерал потянулся к кубку с собственными выгравированными иницалами. И стоило только приготовиться сделать глоток, как туманящий, сладкий аромат тут же ударил по носу, словно кулак. Человек недовольно посмотрел в содержимое сосуда и цокнул языком, когда цвет жидкости оказался темно-бордовый, как старая кровь на его шашке. «Мда уж, удивительно, как ещё вся нация не спилась, раз уж пить вино, даже не разбавленное водой, по утрам у них норма. Они точно бы без нас не выстояли бы,» — Александръ Васильевичъ покачал головой и позвонил колокольчиком, находившийся у угла стола. На зов, часто ассоциируемый со скотом, откликнулся один из сервантиров в одежде, заставляющей сомневаться в его низком происхождении, по имени Ева. Но для удобства и чтобы не возникали неловкие мысли об том, что родители назвали своё дитя мужского пола именем второй жены Адама (пусть те даже и не догадывались об её существовании), Александръ Васильевичъ называл его привычным «Иван».       — Убери, — правитель передал ему в руки кубок, в ответ на что Иван качнул головой и осушил приз тремя большими глотками. А встретившийся с неодобрительным лицом государя, слуга молчаливо поставил кубок на тарелку вместе с вилкой и ножом и подал сигнал другим уносить это, держа лживое спокойствие на лице. Впрочем, нелепые выходки, сделанные с искренней целью угодить, подсознательно забавляло Кочока и тому не надо было оплачивать шута, получив два в одном.       — Яс подготовилс вашс огоньстрелс ис мишенис, мойс государс, — сказал юноша, не забыв традиционно исказить название изобретения чужаков, и спародировал воинское салютования.       — Прекрати говорить «с» в конце каждого слова, особенно если не знаешь что это значит, а то выглядишь, как не знаю кто, — отчитывая непутевого слугу, Александръ Васильевичъ поднялся со стула и пошёл ко выходу, — Откуда ты набрался такого только, Иван?       — Да услышал от Семири, знакомая Алена, моего хорошего портного, что лорду… Прошу прощения, мне никак не привыкнуть к новым «табелям об рангах»… Боьярди Августу Волкову только и обращаться на «с», а если нет, то такие глаза сделает, будто презренная суккуб перед ним стоит, а не верный прислужник… А впрочем, говорил мне Жан-Клод, старший брат Кристин… — что-что, а любовь к сплетням Ивана могла посоперничать только с его страстью к привлекательному внешнему образу. Тот мог часами напролёт выбирать одежду и духи, и за секунду мог их бросить, заметив неотлипающию пылинку, кою и блоха не найдет. Видимо при рождении действительно должна была появится барышня, но злой рок распорядился по своему.       Поток словоблудия был остановлен лишь тогда, когда натянувший фуражку генерал поднял руку с сжатым кулаком. Бить, правда, он болтливого оруженосца не собирался, и только подал знак замолчать, чтобы государь мог спокойно прицелиться из неавтоматической винтовки. Стояла пара уже во дворе, по которому недавно прошелся короткий, но всё же ливень. Александръ Васильевичъ отдал Ивану должное: хитро расставить пятнадцать мишеней в виде пустых бутылок вина по всему саду, да ещё не заляпаться в смеси слякоти и светло-коричневых листьев, дорого стоит. БАХ! уже осталось четырнадцать спрятавшихся «врагов», БАХ! Теперь только тринадцать. Подобные тренировки заставляли чувства Александра обострятся, по его венам снова течёт адреналин, и перед глазами маячат образы дикой Сибири и засады, в которую он однажды угодил… Потратив два магазина модифицированного оружия Старого Мира, тот добил оставшиеся бутылки из пистолета, который он получил ещё в Первом Кадетском Корпусе Петрограда, как подарок от своего учителя по стрельбе.       Тихий шорох. Военный резко сделал полшага в сторону, и в паре сантиметров от плеча пролетел кинжал, который держал какой-то амбал в накидке, скрывающие лицо. Убийца попытался развернуть клинок в сторону, намереваясь вспороть ему живот, но его мускулистом рука была остановлена непрочным захватом. Но два быстрых удара куском стали от «жертвы»: в подых, чтобы чуть согунлся и завершающий в кадык, — вывели ассасина из равновесия, и воспользовавшись этим, государь перехватил того за шею, приставов к виску дуло. Убийца попытался вырваться, и когда тот потянулся к огнестрелу Александра, БАХ!..       —… Ты мёртв, — прокомментировал правитель НРР, отпуская тело на голову выше себя, — Тебе не стоит доверять диверсии, максимум подметания пола в казарме. Что уж до общей безопасности.       — Прощу прощения, мой государь, — как ни в чём не бывало ответил здоровяк-сервантир, после того как Александръ Васильевичъ своим ртом издал «бах», — Буду стараться ещё лучше, чтобы вы взяли меня в телохранители точно.       — Превосходная работа: вы почти побили свой рекорд и сделали всего четыре промаха! — сверившись с кармаными часами, Иван радостно захлопал нежными ладошками, пока его подчинённый уходил обратно в мэнор, играясь с театральным ножом, чьё лезвие уходило в рукоять, когда его пытались в кого-то вонзить.       — «Почти» это сколько?       —… Двадцать… Секунд… Ваше величество…       — Странно, — стареющий человек закатил глаза, — Прошлое «почти» — это разве не девятнадцать секунд, нет?       — Это… Это моя вина! — взволновало заявил лескат, прикрывший краснеющие лицо руками, — Дурак я, слишком поздно остановил секундомер. Можете наказать меня, как угодно, за такую непростительную халатность, милорд!       «Дурак ты дураком, Иван. Но ты никогда меня не подводил, хоть весь юродивый с головы до пят. Скорее на могилу своей матери плюнешь, чем позволишь себе ошибиться. Эх, было бы двое-трое таких, как ты, при Николае, то и всей бесовщины бы не случилось…» — Александръ Васильевичъ достал портсигар и попросил дать прикурить у Ивана, на что тот быстро зажёг спичку и дал её своему господину.       — Сколько сейчас на часах?       — Без пяти семь, мой государь.       — Horosho, как раз успею докурить.

***

      По улицам элитного района, уложенная качественной брусчаткой и изобилующая богатыми домами с обширным двором, ехала неприметная карета с молчаливым кучером. Охраняли её двое стандартных всадника, даже не черные казаки, чтобы никто не мог додуматься, что это сам Александръ Васильевичъ Кочок выехал наконец из своего поместья. Местные жители уже привыкли игнорировать звуки практики их избранного правителя, потому ещё нельзя было заметить, как знатные люди проводили свой досуг. А состоял он в основном из светских бесед на веранде за чашечкой чая и кувшином с фруктами, составлением мелких интриг и заговоров лучшему соседу и в конце концов игрой на свежем воздухе в крикет, а то и вовсе занятия верховой ездой. Насладится эти и радостями могли лишь те, кто был из родовитого дворянства, ну и вышедшие на военную или служебную пенсию разумеется. Конечно, те кто кропотливо продвигался вверх по социальной лестнице на роли чиновников обладали дополнительными льготами, но не временем, чтобы ими воспользоваться в полной мере.        Спустя полтора десятка особняков лошади остановились у наиболее выделяющегося из них, ограждений высоким забором из кирпича, украшенный пиками наверху, сильно контрастирующий с легкомыслено-невысокой оградкой другой части богачей. Отличался он ещё наибольшей мрачностью, как будто сами небеса стремились лишить его света, да и в целом здание казалось заброшенным: прислуги даже не убирала мелкий мусора в виде гнилых досок на проходе, мешающие двигаться. С другой стороны в этом имелся смысл, так как помимо них, повсюду была установлена колючая проволока и мешки с песком. Тут даже были окопы, и Александру Васильевичу почудилось, что он снова на полях Великой Войны, а почерневшая трава, словно от смертельного хлора, только усилила давление мрачных воспоминаний. Но нет, генерал стоял не перед ордой людей в газовых масках, а у входа в обитель Гейдриха Брониславовича, над которой реял флаг Чёрного Солнца.       — У, ну и бардак же. Не рубите голову за честность, но если Гейдрих позволяет прислуге превращать в отходник свой собственный двор, то он безотвественниший человек, которого я когда-либо видел. Знавал я одну схожую персону, да дьяволским жуком та стала… — брезгливо тараторил Иван под рукой. Непонятно почему глава сервантиров решил лично сопровождать своего господина, кто не давал ему такого распоряжения, однако смотреть на его щенячие глаза в случае отказа Александру Кочоку не хотелось. Часть его просто старалась игнорировать факт его привязанности, трактуя их только, как профессиональный этикет.       Личность хозяина особняка никогда не нравилась государю: ещё во времена далёкой Войны, он проявлял симпатию к немцам и одним из первых поддержал идею Великого Отступления. Подобное могло быть в теории простительным, если бы у дворянина были бы германские корни, коих на практике не было. Он и его люди затерялись в суматохе где-то на Кавказе, а позже, после переворота в Петрограде и Москве, тот с боями отступил до сибирских снегов. Как этот потенциально национальный предатель, искренне считающие себя не таковым, оказался в войске Кочока осталось загадкой, впрочем если человек был против красных, то он был готов терпеть хоть анархистов: «увести за угол» можно всегда. Точнее, почти всегда.       Когда армия смогла сориентироваться и собраться вместе в Новом Мире, то оказалось, что Брониславич успел проявить храбрость, граничащию с суцидальными наклоностями. Он, превозмогая физические недостатки, на вроде проблем с лишним весом, и пользуясь неожиданностью, ударил со спины и смертельно ранил ехидну, высшего монстра, которой была самой лучшей алебардисткой всего Ордена, Мерсера Даскарос, кинув под её хвост гранату и разрядив в голову обоему винтовки. Вот только добить он не смог, как выяснило позже следствие; герои, особенно падшие, умирать так просто не могут, что подтвердило отсутствие останков. Впрочем, Гейдрих рассказал свою версию, где он честно бился лицом к лицу и без проблем убил павшую героиню в одиночку. Простолюдины же и прочие, не блещущие умом, чтобы понять абсурдность заявленного подвига, поверили на слова и вслушивались дальше в его пространные речи. Разумеется, в таком положении избавляться от ненадежного элемента было бы минимум непрактично, а как максимум — саморазрушительно.       С другой стороны, Александръ, постучав в двери, думал о чём стоит сожалеть больше: об том, что он не задушил змею тогда, когда он только начал строить какую-то «расовую секту», раскачивая лодку, или, когда они только встретились юге Зауралья. Вход в здание меж тем открыл прислужник и поприветствовал по уставу Братства: ударом левой ладонью по сердцу, а затем указанием ею на Солнце.       — Слава Грядущему Рейху! — громогласно вытащил из груди холоп и встал смирно. Впрочем, посмотрев на посетителя, тот через чур расслабился, не дожидаясь приказа «вольно».       — Отведи меня к станционарному радио твоего хозяина, — сдержено попросил хозяин страны. Братовец кивнул и повёл пару гостей по подготовленные к штурму коридоров, часть из которых была намертво забарикадировано. Можно разное говорить про Брониславича, но назвать рейхфюрер праздным язык не поворачивается, покуда тот превратил свой дом в штаб-квартиру своей организации и укрепил его по всем воинским стандартам.       Это ещё одна вещь, за которую генералу не нравилось Чёрное Солнце, как и все другие фракционеры: что вожди, что последователи настолько осмелели, что не признавали авторитета легитимной власти, следуя своим доктринам, который, ко всеобщему счастью, пока совпадали с умеренной политикой государя. Так и создавалось впечатления, что Кочок в одном шаге от государственного переворота. Дела шли настолько плохо, что он был вынужден лично заявляться к лидерам группировок, а не призвать их к своему трону.       А случай БЧС был особо запущен, поскольку Гейдрих формально вышел на гражданскую службу какой-то незначительной персоной, отчего он не обладал никакими сопоставимыми легальными средствами в политике. И пусть он и не был ни разу на своём рабочем месте, разительно отличаясь от того же Александра Васильевича, верховный генерал НРР уже не мог прямо указать место зазнавшемуся глупцу. Только жёсткая иерархия военного времени удерживало его от самоуправства, чем Легионов был занят сейчас.       Братство Черного Солнца поначалу напоминало молодёжный кружок благородных господ, юношей идеалистов, с самой голубой кровью. Правда, по личному опыту общения с Гейдрихом, Александръ Васильевичъ был уверен, что ко всем местным тот относился чуть лучше, чем к скоту, просто эзопов язык выручил его более чем достаточно. Со временем клуб стал пополняется поклонниками Брониславича из фанатиков Верховной Богини, увидевших в нем мессию, а его образ абстрактного демагога только помогал этому. С новой волной поступивших, организация стала обладать более чёткой, до боли напоминающей структурой и порядком армию, и даже со своими традициями с верованиями.       Сами по себе они не придерживались чёткой политики относительно религии: разрешалось уверить во что угодно, главное не противоречившая приказом рейхфюрера. В тоже время, пропаганда Братства Чёрного Солнца рисовала, мягко говоря, сюрреалистичную картину мира. Есть высшая раса господ, чья чистая кровь даёт силу, часть из оных паранормальных; есть низшие расы слуг, который были созданы некими кукловодами, элони, чтобы те мешали первым своими заговорами; и есть ещё «твари» — мистические и крайне эгоистичные существа, походящие на женщин, что сводил людей с ума своим запахом, и используемые, как посредники между элони и низшими.       Бред? Конечно, бред, видимо сам Гейдрих Брониславович понюхал «тварь». Ничего удивительного в том, что его отлучили от православной церкви за такую позицию не было, хотя сам дворянин был рад, ведь подозревал самого Господа в заговаре элони! «И ещё его речи про евреев и прочих… Я знаю национальный состав большевицкой партии, но, бесы бы побрали, то о чем говорил этот лободырный не идёт ни в какие ворота! Да Черта оседлости не столь радикальное решение, по сравнению с тем, которое он предлогает!» — многие факты биографии аристократа и окультных мировоззрений всплыли лишь относительно недавно (ходили слухи, что Гейдрих и вовсе содомит проклятый!). Впрочем эта небылица идеально ложилось под здешние реалии и нашла отклик у определённой, даже не самой маргинальной группы населения.       Где-то спустя двадцать минут ходьбы и проверок на «пропускных пунктах» (особняк действительно внушал уважение своими размерами), государя наконец привели в комнату связи. В центре её стоял агрегат, выглядевший архаично даже по сравнению с стандартами белых на момент прибытия: громоздкие формы, скрипучие рачаги и труп крысы, запутавшаяся в проводах, — гротеск изобретателя-самоучки, который работал только на честном слове его создателя (то есть, почти никогда). Уходил кошмар инженерной эстетики в потолок и дальше через крышу, образовывая антенну, на которой и повешено знамя Братсва; насколько это помогало связи было секретом. Тем не менее, это было единственное средство, на которое Легионов точно ответит, покуда тот брезговал общими радиоустройствами, который по его убеждению прослушивались «третьей стороной».       «Ну хотя бы здесь прок от его суеверности: не надо тратиться на оснащения для него,» — государь по обыкновению погрузился в думы, пока привратник настраивал машину. «И так только некоторые части войск имеют радиотехнику, а люду простому и вовсе приходится по старинке, через плакаты да газеты узнавать последние события… Странно, что-то не сходится. У Николаса есть нужные технологии и целый рынок сбыта перед лицом, но он не спешит его занимать, даже напротив: давит всех тех, кто пытается. «Экономически невыгодно,» — говорит, но он явно либо полный болван, либо он что-то замышляет. А мозги, увы, вроде на месте…».       Черносолновец закончил возиться с устройством и протянул Александру микрофон и раковину со своим отдельным проводом, как будто из самой старухи Англии. Спустя тянувшийся непомерно долго белый шум, из статики стал формироваться каркающий голос человека.       — ХХХ-КАХ-ХХХ-ОК-ХХХ-ЧЕМ-ХХ-МОгу-х быть полезен? — Гейдрих звучал все чётче и чётче, но на фоне все ещё хрипели помехи, да и радиоустановка кряхтела на последнем вздохе.       — Где ты сейчас? — генералу не хотелось разрушать иллюзию того, что он не в курсе, чтобы не подставить под удар людей из Тайных Канцелярии, находившиеся в рядах Брониславича. Тем временем, Иван навострил уши; он знал, что этому вряд ли будет позволено стать объектом сплетней, но чувство всезнания, а следовательно контроля ситуации было приятным.       —… На охоте, можно так сказать.

*БАХ-РРРХХХ!*

      На обратной стороне телефона, прозвучал оглушительный, но короткий скрежет, от которого устройство связи лишилось пару огоньков и даже посыпались опасные искры из электрического сердца радио.       —… Это дерево упало.       «Значит «охота»? Нет уж, мне надо все силы на расстояние вытянутой руки, и чтобы не распылялись чёрти куда. Держи друзей близко, а потенциальных врагов ещё ближе. Так, как же затянуть тебя назад?.. О, конечно!».       — Тогда можно поинтересоваться: лицензия охотника имеется?       — Ли-лицензия? Какая ещё лицензия?       — Разве ты не в курсе? Есть закон, обязывающий всех отчитываться за результат бортничества, рыболовства и охотничьей деятельности. А для этого нужна соответствующая удостоверение личности в двух экземплярах формата Б-3, заверенные семью чиновниками ранга пять и выше из Министерства Продовольствия и Министерства Вооружения за срок не менее четырёх дней. В противном случае ждёт наказание в виде штрафа и домашнего ареста. По старой памяти, рекомендую прекратить эту «охоту» и сейчас же вернуться в город, чтобы избежать проблем, — формально государь не врал. Действительно, есть такой закон, созданный для заботы об окружающей среде и защите вымирающего вида, хотя, конечно же, на практике он мог оказаться ещё одним оснаванием для ещё одного налога. Однако, проект находится на стадии обсуждения, но такое вряд ли мог знать Гейдрих, интересующийся только игрой в «морского царя в пруду».       —… — по началу рейхфюрера молчал, а затем заборматал его тихий голос… Но другой. Казалось, искажения были вызваны средством связи, но… —… он отвлекает… продолжать лить кровь… красная кровь… больше свежей крови…       — Что? Что ты вообще говоришь? — в ответ последовало молчание, и Александръ Васильевичъ собрал всю суровость, какую мог, — Легионов, отвечай немедленно своему государя, иначе ты серьёзно пожалаешь об проявленой дерзости и вольнодумству!       Никакой реакции не последовало, и угроза улетела в немую пустоту. Коротко выругавшись про себя, Кочок бросил недотрубку и развернулся назад. То, что он увидел его не порадовало: по бокам того самого сервантира стояли люди в простой форме БЧС (один с арбалетом, второй с винтовкой), а сам прислужник был с безжизненным лицом, словно кривая маска. Несмотря на то, что оружие не были подняты, было ясно, что они здесь не просто так. Александръ проявил хищническое хладнокровье, невзначай положив руку на кобуру, а вот его собственный слуга был более нервным, не зная, как себя вести, и постоянно менял положение тела.       — Убедительно просим наших уважаемых гостей покинуть владения Братсва Чёрного Солнца, — к счастью, кровопролитие было отменено «просьбой» человека.       Задерживаться тут больше не было смысла, и Александръ Васильевичъ на пару с Евой ушли из резиденции Гейдриха Легионова Брониславича.

***

      Год-1949. Дата — 17 Сентября. Время — 15:09. Место — Промышленный район Лескатии.       Индустриализация столицы Новой Республики была чем-то схожа с развитием промышленности в Российской Империи. Она одновременно была и прорывной, и жутко неспешной. Там где люди преуспевали в одной области, в другой — безбожно отсавали, что отклыдвала отпечаток на общее положение дел. Так например, уличное освещение на семьдесят процентов стало электрическим, но при том домашние светильники могли позволить себе далеко не все. И это только в самом городе, что говорить про деревню?       Причин такому безобразию было несколько:       Во-первых, Лескатия никогда не была богата, по крайней мере в плане ресурсов, поэтому она их закупала. Она жила за счёт предоставления услуг солдат и героев другим странам Ордена и немного от земледелия. Также в казну поступали деньги от вассализированных стран на востоке. Они признали власть Кочока над собой, но позже пришли красные и устроили жестокий переворот, установив там свои марионеточные Социалистические «Республики». Ходили нелепые слухи, что им в этом даже помогла какая-то группа аристократов, но более точной информации не было, из-за политико-исторической цензуры. Однако ещё были проблемы с культом Верховной Богини.       Пусть Александръ Васильевичъ взял власть за счёт выбора народа и своему уму, иностранцы увидели в этом военный захват, и обнесли НРР «железным занавесом», введя всевозможные запреты и пошлины. Единственный способ избежать грабительской политики и выйти из изоляции, так это поклониться и покаяться перед верховным клириками Церкви, что де-факто делало НРР обязанной встать на колени перед толпой старых маразматиков. Кочок не для этого поднимал свою страну, потому искал иные способы. Например, некоторое огнестрельное оружие и патроны к нему «терялось со складов» за определённую плату, оказываясь в руках бандитов и пиратов, которые в свою очередь сбывали по-дешёвке Республике награбленное в основном у Ордена, хотя попадалось богатство и других держав (товары, имеющие демоническое происхождение, уничтожали, на всякий случай с самими наемниками). Но на какие жертвы не пойдёшь ради процветания твоего народа и государства?       Ещё стоило сказать, что сам мир имел сильный дефицит некоторых вещей. Самой острой костью в горле стало отсутствие нефти. Её не было тут, как не было честности у коммунистов, то есть не существовало в принципе. А значит все производные, которые имели большой потенциал в химической промышленности, не могли существовать. Поэтому, пока приходилось искать замену для химической промышленности, единственная ТЭС вырабатывала электричество и тепло за счёт угля и торфа (были они, кстати, не дешёвыми), и иногда дров.       И одним из главных камней преткновения стало крепостное право, коё на родине было упразднено лишь стараниями царя Александра II Освободеля почти веком назад. Здесь же оно было вполне естественным и расрпастраненным явлением, и отказывается от него местные «наиболее благоразумные» не спешили. Почти вся имперская династия, начиная от Петра Великого, видели в крепостничестве ужасный инструмент, от которого следует избавиться как можно раньше, даже если это «раньше» наступит при будущих царях. И сколько сил понадобилось, чтобы пропихнуть и одобрить законы «Об вольных хлебопашцах и освободительных выкупов», Александру вспомнать не хотелось (скорее всего, именно те жаркие дебаты стоили ему трети волос). Тем не менее, лишь где-то одна пятая рук простолюдинов освободилась, в то время как остальные продолжали копить по монете на волю, работая в полях или внутри поместий своих господ. Если бы не изобилие бедняков в трущобах, промышленники бы перегрызли феодалам горло за бесхозные и дешёвые руки.       Как раз у их негласного лидера сидел Александръ Васильевичъ, сидел на стуле в окружении десятка людей, которые тоже сидели с лицами, на которых читалось настоящая суетливость муравья. Прибыли эти люди с улиц, устраиваться на работу у НиколасКо. Их, неквалифицированное отребье, если не выпнут назад сразу, вероятнее всего пустят исполнять роль односложной машины на конвейере, чье обслуживание и общее значение дороже их заработной платы. Такова судьба: скоты и бездельники не пошли в свое время учиться, так пусть пожинают плоды сейчас. «И говорят же всякий бред краснопузые про «недоступность для большинства образования»! Если бы действительно хотели хорошо жить, то извертелись бы, как тот же Ломоносов, получивший дворянский титул,» — раздумывал от нечего делать государь, пока его подручный лескат неизвестно откуда достал клубок для вязания и уже наполовину закончил делать варюшки на зиму.       — Номер 974! Просьбы номер 974 подойти для консультации, — женщина у дальней стойки говорила громко и чётка, пробившись сквозь жужание толпы.       — Идём, Иван, — бросил Александръ Васильевичъ и спрятавший опять неизвестно куда набор рукоделия сервантир мерным шагом пошёл за ним. Когда государь встал напротив дамы, то она одарила его относительно убедительно улыбкой. Правда, она была не ярче улыбок, даваемых другим посетителям: в глазах администратора все люди равны и одинаково ничтожны перед ней.       — Что вам угодно?       — Мне нужно поговорить с Николае-, то есть с Николасом. Где его кабинет? — было непривычно называть главу концерна именем на англосаксонский манер, но у богачей свои странности. Тем более Генерал-Фабрикатор имел право на такое из-за своей фамилии, доставшееся от отца, приехавшего в Империю налаживать свой бизнес.       — У вас есть запись на встречу?       — Прошу прощения, — лидер белых собрал в двух словах столь много желочи, что было удивительно как он не расплавил неугодную даму, — Но я — правитель этой страны и имею полное право приходить к кому хочу и когда захочу. Я и так оказал достаточное терпение, сидя в этой глупой очереди.       — Рада личному знакомству. А я администратор этого офиса и имею полное право не пропускать кого хочу и когда хочу. Если мне сверху не скажут или вы окажетесь не записанными.       —… Что? — генерал опешил от такой космической наглости, и женщина, воспользовавшись этим, продолжила показывать свою доминатность.       — Напоминание: я простая, безоружная и свободная гражданка Новой Российской Республики, никоим образом не высказывающая к высокоранговому человеку прямой или косвенной угрозы. Следовательно, причинять мне любой вид вреда не имеет право даже государь, особенно когда я нахожусь на частной территории. Если у вас есть какие-либо жалобы, можете написать её в книге жалоб. Обратись к моей помощнице за ней. Записи у неё также делаются, — с улыбкой, которая могла быть только у чеширских кошек, она показала пальцем на противоположный конец зала, где другая девушка в такой же форме принимала посетителей из ещё большей очереди.       — Господи… — верховный генерал шлепнул ладонью по лбу набухавшей головы и, прикрыв глаза, досчитал до пяти, — Я не желаю тратить своё время на этот чертов цирк. Иван, оставляю это тебе.

***

      Спустя примерно полчаса езды, Александръ Васильевичъ приехал в новое место, чьё свободное пространство и свежий воздух заметно контрастировали с духотой цехов западной части города, и где в основном обитали бедняки, не способные пробраться в более чистую местность. Это, конечно, не Проспект Имени Лесктье (названный так после кончины семьи монархов, поскольку именно по нему прошла похоронная процессия), где проживал сам государь, но Бульвар Михаила тоже имел свои красоты. По левому краю были встроены в ряд простые, но эстечиные многоквартирных дома среднего класса: учителей, врачей, мелких лавочников и гослужаших, — а по правой стороне находились магазины и кафе. Но главной достопримечательностью являлись памятники расположенные по центру, вдоль и до самого конца бульвара, которое рассматривал медленно шагающий Кочок.       Они показывали будущему поколению образы великих русских героев и деятелей, начиная от первого князя, показавшего люду свет великой веры, Владимира Святославича, до Николая Александровича, последнего императора великой державы. Детей в начале вдохновляли подвиги богатыря Ильи Муромца, подростков — самоотверженость Ивана Сусанина, а юношей гений Михаила Лермонтова. И это была только малая часть тех людей, об котором был обязан знать каждый уважаемый гражданин НРР, как минимум, потому что их жизнь и философию учили с малых лет.       Неудачно совпало, что места героев пришельцев раньше занимали герои-лескаты. Из-за того, что одни, родные «идолы» заменили другие, верховенцы подняли хай и была бы угроза того, что обезумевшая толпа сметет сначала монументы, а затем и новую власть. Однако, всё ограничилось одним вялым стоянием с накарябаным на старой ткани «вечная слава героям», кототорое развалилось даже без участия жандармов. Причиной удивительного провала смутьянов-реваншистов заключалось в том, что они защищали не лучшую страницу своей истории. Почти все герои старого бульвара пали на тёмную сторону добровольно, и первыми ударили в спину своих союзников. Рана была свежей и достаточно кровоточащей, чтобы местные приняли, пусть и не единоверных, новых персонажей, на которых можно равняется, хотя бы с молчаливым согласием. Но было и исключения, напротив одно из которых Александръ Васильевичъ сел на скамью.       Статуя изображала женщину-мечницу с коротким плащом, но без хоть какой-либо хорошей брони. В целом её одежда выглядела довольно-таки красиво, привлекательно, особенно учитывая немного похабную открытость ниже зоны декольте и оголения верхней части ножек на зависть персанажу рассказчика «Евгения Онегина» (впрочем таковы были здесь нравы: та, которая носила наряд проститутки обыкновенной, здесь могла быть целомудренейшей монахиней, что иногда вызывала курьезные неприятности). Скульптор передал через мягкой лицо и прямой взгляд своего творения характер прообраза: добрая, но уверенная, милосердная, но храбрая воительница. Кочок мог сказать, что творец хорошо справился, но однако недостаточно, поскольку он знал её лично. И да, если бы кто-то из Старого Мира услышал про то, что это и есть величайший солдат всех людей, то он бы обязательно рассмеялся бы. С другой стороны, он просто не встречался с ней в живую. С Вильямарин Носкрим, героиней Ордена Ледяного Цветка.       Где-то достаточно далеко, чтобы Кочок оставался в относительном одиночестве, собрались вместе казаки, что прихватили с собой старый бубен, наверняка увидевший ещё южные степи Империи, и прочие музыкальные инструменты местных ремслеников. Они были ближе из всех белых к простому люду и не гнушались делать ему всякие хорошие вещи, почти безвозмездно. Немного приготовившись, они затянули хор и начали танцевать в присяде на потеху собравшихся и в особенности детей, хотевших поскорее примкнуть к «вольным героям на конях».

Когда мы были на войне,

Когда мы были на войне,

Там каждый думал о своей

Любимой или о жене.

Там каждый думал о своей

Любимой или о жене.

      Творчество самых преданных, живущих служением государю, напомнили ему об одном из них. Донец Совецкий, личность необычная, как и имя при его политических взглядах, и вызывающая улыбку у всех, кто его встречал. Казачий вахмистр имел весьма добродушный нрав, который не распространялся на февральский бунтовщиков. Даже казалось, что Донец испытывает к большевикам, на фоне отношения к этим республиканцам, даже подобие уважения, хотя тут скорее дело в общем объекте неприязни. И Кочок его прекрасно понимал: ещё до октября семнадцатого, он планировал арестовать всех тех заговорщиков, когда вернется с фронта, но Бог отвёл ему другую судьбу и бывшие неприятеля стали поневоле союзниками против красной заразы.       Когда они прибыли сюда и навели порядок, то решили провести похороны прошлой династии со всеми почестями и в традиции русской церкви, ещё не впавшую в перестройку под других богов и духов. В тот момент, кто-то шепнул, что гроб младшей из дочерей Кастора, Франциски, был легче прочих, а кто-то это услышал и сказал, что гроб пуст, и третий побежал говорить об том, что принцесса спаслась. Истерия была короткой, но глубоко поражающей, и среди уверенных в этом слухе оказался примерный монархист Совецкий. Он тяжело переживал случай с Романовыми, и увидел в этом знак свыше и шанс закрыть дело прошлого здесь. Собрав верных ему людей и получив разрешение земного верха, он приступил к собственному расследованию дела, что увело его далеко от Лескатии. Увы, Кочок не помнит, когда в последний раз слышал об маленьком казачке и с мрачным реализмом должен предполагать, что он уже не вернётся…       Тихий шорох. Александръ Васильевичъ лег на правый бок и мимо его спины пролетел кухонный нож. Пока убийца замешкался, государь схватил его за вытянутую руку и использовал его выпад против него же, перекинув через скамью. Генерал наставил на поднимающегося горожанина пистолет, но он так и не сделал выстрел; в мгновения око на спину покусившегося на жизнь Кочока наступил крепкий ботинок, одетый на женскую ногу. Правитель НРР позволил себе улыбнуться и опустить оружие, когда увидел что над шеей неудавшегося ассасина навис клинок девушки с голубоватыми, почти белыми, волосами.

И я, конечно, думать мог,

И я, конечно, думать мог,

Когда на трубочку глядел,

На голубой её дымок.

Когда на трубочку глядел,

На голубой её дымок.

      — Добрый вечер, госпожа Вильмарин, — генерал поприветствовал внезапную гостью, не сводившая глаз с поверженного врага.       — Ты… Ты тварь, — с глубокой ненавистью хрипел придавленый мужчина, — Ты была для нас всех примером, героиней, защищающая нас от зла! А сейчас ты кто? Шлюха русских свиней, предала даже своего отца, суккубье отродье!       — Она бы стала в двойне богаче, если бы каждый, кто говорил подобное, давал бы по монете. Хочешь убить его? Я настаиваю, — спокойно предложил Александръ Васильевичъ, чем вызвал лёгкое удивление героини.       — Разве не должны мы его арестовать?       — Ты знаешь, что полагается за попытку моего убийства, так что зачем тянуть? Или ты думаешь, что он связан с реваншистами?       Носкрим внимательнее всмотрелась в человека, на котором стояла. От него несло перегаром и его внешний вид был в принципе плохим: грязная одежда, как у спящего в мусоре бродяги, и глубокие морщины на лоснящемся лице говорили про не лучшую жизнь. И тут Вильмарина узнала в лежавшем одно яркое воспоминание из прошлого. Отец, который держит на руках маленького сына, что не дышит, потому что в его грудь попала шальная пуля из ружья белогвардейца, подавляющего одно из волнений первых годов правление Кочока. Смотря в пылающие глаза, героиня поняла, что только смерть сможет потушить кровожадное желание мести. И из двух зол, она снова выбрала меньшее, превратив хрип в затихающее бульканье своим мечом.       — Присядь пока, телом займутся другие, — пытаясь не испачкаться в располжауешейся луже крове, Носкрим отсраненно подсела на край скамьи государя, — Не меня ты ожидала здесь увидеть, да?       — Я не понимаю о чем вы, Александр Васильевич. Я просто люблю здесь гулять.

Как ты когда-то мне лгала,

Как ты когда-то мне лгала,

Что сердце девичье своё

Давно другому отдала.

Что сердце девичье своё

Давно другому отдала.

      — Любишь только гулять? Ничего больше не любишь… Или никого? — его взор ещё не затуманился, чтобы не увидеть, как лицо лбу героини поступили блеск, словно от испарин, — Лескатийские женщины, конечно, не русские, но любить и чувствовать тоже могут. Только плохо у вас получается прятать это; удивительно, как этого не замечают ваши мужчины.       —… — ещё несколько секунд Вильмарин старалась сохранять вид, что не знает о чём речь, но не выдержала и с участившимся дыханием тревожно спросила, — Что с ним? Где он?       — Не беспокойся, твой друг получил мелкий выговор и остаток дня проведёт пересчитывая гальки на дороге.       — А как вы поняли… это? По письмам? Тогда… Хотя дайте угадаю, Тайная Канцелярия?       — Da, — коротко утвердил Кочок на родном языке и его голос стал более сосредоточеным, — Знаешь, дворяне и простолюдины должны иметь некоторые другие виды отношений, более регламентированые.       — Но он ведь уже давно не простой сын безродного! Он служит Республике двадцать семь лет и получил военный чин.       — Десятый, самый низкий, — Александръ блокировал словестное парированье Носкрим, — Для тебя, аристократки первого ранга, он — не пара. Хм, ты ведь слышала, что твой отец имел специального человека, который, точнее, которая выискивала подобных тебе и ты знаешь, что она делала с ним.       — Кирш… — имя, звучанием режущие слух, а точнее название говорящего инструмента для самых темных дел своего хозяина, тихо слетела с губ девушки. «Она мне и до этого казалось бездушной стервой, но когда я увидела записи архива… Не могу поверить, что он зашёл так далеко… Хвала Богине, старик был слишком занят своими заговорами, чтобы понять, что я вижу в повзрослвшем ребёнке «потенциальных шпионов» нечто большее, чем ещё одного солдата».       — Радуйся, что этого не было во время суда над ним, в противном случае, скорбящие родственники могли отыграться на тебе, подослав уже своего наёмника. Кстати, ты так и не навестила его комфортные покои в Сильварионе? — когда героиня покачала головой, государь посмотрел на её статую и спросил, — Почему ты решила, что он достоин жить, Вильмарин? Почему заступилась за него, когда можно было спустить на него всех оставшихся собак и отвезти того на плаху, как виновника в проигрыше Лескатии и смерти стольких людей, среди которых был ваш монарх со семьёй? Я начинаю думать, что ты можешь отказаться выполнять условия нашей сделки, поскольку не видишь в ней выгоды для себя.

Но я не думал ни о чем,

Но я не думал ни о чем,

Я только трубочку курил

С турецким горьким табачком.

Я только трубочку курил

С турецким горьким табачком.

      — Нет, я по-прежнему поддерживаю вас и все ваши начинания, Александр, — в голосе женщины чувствовалось не страх, а скорее неуверенность, — Просто… Я не могу сказать, что испытываю что-то тёплое к тому, кто видел в своей дочери ещё одну ниточку для интриг, но… Думаю это просто своего рода своего рода дань: я должна ценить, что отец пустил меня на белый свет, я ведь не могу иначе. «Sjizn' za sjizn', oko za oko,» — так писалось в ваших священных текстах?       — Если отбросить акцент, то так, ха-ха… — русский невольно посмеялся над прямолиненым говором лескатийки, хотя, возможно, он звучал на их языке не менее «оскорбительно». Но когда мужчина закончил, всё тепло и доброжелательность улётучилась, оставив только холодное, прагматичное нутро государя. Тот положил ей на ладонь свою, пронзительно посмотрел в глаза, в чьих глубинах что-то поблескивало, и заговорил чётко и ясно, — Вильмарин Носкрим, ты догадаваешся к чему я веду наш разговор?       — Я… Кажется да, однако, я, вероятно, могла истолковать ваши намёки неверно.       — Ты не просто один из моих солдатов и депутов Думы; ты мой лучшим друг, вернеший соратник. Без твоей поддержки и советов, Новая Республика не родилась бы, а нас отправили бы снова в изгнание. Знаешь, меня называют новым отцом-основателем русского духа, пусть я считаю себя просто его проводником. И если говорить в таком ключе про тебя, то ты его мать и всё это: земля, памятники, люди, —не только моё творение. Часть по праву принадлежит тебе, Вильямарин…       Хватка морщинистой руки стала, как у хищной птицы, схватившая полевую мышь. Но и было в этом что-то… Нежное, словно костлявой лапой двигало нечто иное, отличное от нетерпеливого голода по плоти. Тут Вильмарин заметила, что взгляд Кочока немного изменился: смотрел он сквозь неё… нет, точнее сказать, что он смотрел на неё, как на вещь, которой обладают и пользуются. И, судя по выражению лица государя, внутри него была сила, что боролась с эти мерзким и острым взглядом, тупя меркантильность об что-то невероятно твердое…

Я только верной пули жду,

Я только верной пули жду,

Чтоб усмирить печаль свою

И чтоб пресечь нашу вражду.

Чтоб усмирить печаль свою

И чтоб пресечь нашу вражду.

      — Алексан? — скрипучий по-кошачьему голос, раздался из ближайших кустов, полностью разрушив атмосферу. Его источник тот час же, ещё до того, как Вильмарин или Александр успели бы наставить на него свои оружия, появился перед их носом. Это была женщина в белых одеждах неоязычников с шапкой-поганкой, имитирующая настоящий гриб. Перед посетителями бульвара стояла сама грибная ведунья Славянской Лиги, Наташа Ницеява.       — Ох, Богиня моя, да что с тобой не так! И ты… как вообще так быстро двигаешься?! — героиня была недовольно появлением девы без предупреждения, впрочем в остальном она была рада спасителнице от неловко ситуации.       — О, нет-нет, ты не должна потерять девственность, иначе ты станешь на шаг ближе к нечистым, героиня, — Наташа ответила так, что вызвала недоумение и сильное смущение у окружающих. Вполне её стандартное поведение, — Так, нет-нет, не к тебе я шла, но к кому… Ах, да-да, к Алексану, ну, сын Василика и из рода Кочоков. Алексан?       — Чего вам надобно от моей персоны? — со скучающим Александръ Васильевичъ дал сигнал подслеповатой женщине, что он здесь. Он уже привык к непредсказуемому поведению прибившийся монахиня, ставшая помощницей повара, ещё во время походов, только здесь это перерасло нечто серьёзное и с чем ему придётся разбираться. Случайная кухарка во главе государства, да ещё и с кашей в голове — это последняя вещь, что хотел видеть генерал.       — Четыре вопроса, три предсказания, или три вопроса и четыре предсказания? Нет-нет, первое, да-да, хорошо.       Всё окружение стихло и пропало, мир сжался до небольшого участка земли со скамье. Единственная точка куда можно было смотреть так это глаза ведуньи, горящие факелом, пока сзади в расфокусе танцевали человекоподобные животные. Дикие звери менялись лицами и телами, перетекая в друг друга, в то время как они аккуратно трогали тонкими усиками её шляпу и тут же одергивались, как от горячей кастрюли. Нечистая сила шипела, лаяла и стонала, но не могла пробиться сквозь сияющие мысли девы, что и спасло государя и героиню. Голос Наташи звучал кристально-чётко в голове, но притом он как будто ей не принадлежал.       — Тебе нравится быть человеком или зверем? Ты не понимаешь последствий своих решений? Сколько стоит душа в руках хозяина демонов? Её можно перепродать, если её захочет Чернобог?..       — Мне… Нужно на них отвечать? — наваждение отсупило перед реальным миром, когда Кочок уточнил. Он не подал виду, что произошло нечто неординарное; если учитывать спокойное положение Вильямарин и размерность жизни вокруг, ничего выходящего за рамки нормального действительно не происходило. «Показалось…».       — Есть вопросы, на которые не нужны ответы, потому что ты сам ответил на них. На все, кроме четвёртого. Но скоро ты и так ответишь на него. Теперь предсказания: то, что ты знаешь об своём злейшем враге и союзнике — неправда; громящие чернознаменные бесы заберут то, что по праву принадлежит тебе; антибог родится в твоём теле и сразит металического змея копьем. Это всё.       Стоило моргнуть, как Наташа исчезла и единственное доказательство того, что она была здесь, это оставшиеся следы из пятен крови неудавшегося народовольца. Александръ Васильевичъ проморгался и перевёл взгляд на озадаченную девушку, чью гладкую руку он держал.       — Можешь идти отсюда, Вильмарин. Я немного посижу. Надо подумать, — медленно и нехотя мужчина разжал длань.       Лескатийка кивнула и поспешно удалилась, чуть медленнее, чем перепуганный воробей. Кочок поднял свою руку и посмотрел на то, отчего она ушла. Костляво-жилистая, частошелкуещая, с немного шершавой кожей ладонь, которая, казалось, двигалась только благодаря силе воли и другой, высшей силе. «Он не пара… А она — мне?» — думы в голове Кочока набирали вес. «Я всегда знал, какие у меня мотивы, но здесь… Что мной движет? Последний позыв плотской страсти неувядающей красоты и её чудного образа, как у ангела? Или прагматичное стремление укоренить власть и создать династию, правящую тысячу лет? Это действительно нужно или есть другие, более лучший и выгодный вариант?». Только отголоски оркестра составили компанию государя, просидевшему ещё час, придавленный мыслями.

Когда мы будем на войне,

Когда мы будем на войне,

Навстречу пулям полечу

На вороном своем коне.

Навстречу пулям полечу

На вороном своем коне.

***

      Где-то в другом конце этого парка было небольшое заведение; домик, где пекли свежие мучные изделия, которые употребляли прямо на небольшом дворике ща круглыми столами. Это место было не то чтобы полноценным рестораном, а скорее рядовая кофейня, старающаяся придерживаться не меньшего пафоса и изыска. Об этом свидетельствовали пара занятых обслуживанием гостей сервантиров-официантов.       — Что вам угодно? — чуть согнувшись перед сильно выматоной посетителницей с залипающимися глазамм чирикнул работник кафе.       — Кофе, по-крепче. Оно мне нужно.       — Хорошо. И спасибо, что выбрали наше скромное заведение, мадам Мимиль Мильти.       Великая чародейка кивнула, улыбнувшись, но без веселья. Она за почти тридцать лет выросла до средних значений, хотя по традиции всё также носила розовое платье с большим бантиком. Уже прошло время, когда её называли «Волшебной девочкой»; только Вильмарин серьёзно говорила это глупое прозвище. Сейчас же к концу подходил уже четвёртый десяток лет жизни женщины, правда от этого стало только хуже. И дело не во внешности, которая была все также хороша: у героев повышенной срок жизни, а следовательно и молодости. Только плоская грудь осталось нулевого размера, хотя так даже лучше; это было одной из немногих вещей, что остались и напоминали об относительно приятном прошлом.       С того момента, когда она впервые показала свой магический потенциал, к ещё маленькой, пятилетней девочке, стали относиться совершенно иначе. Внутри неё жила могучая сила, которую она могла запросто обрушить на недруга, и этой силы следовало опасаться. Простые смертные зачастую видели в героине-маге опасность, бешеного пса на ржавой цепи, которому нужно кидать издали много мяса и хвалить, молясь, чтобы он тебя не растерзал. И это в лучшем случае; другие же видели в ней инструмент для своих амбиции, начиная от старой знати и церковью, заканчивая современными чиновниками. Даже собственные родители перестали смотреть на дочь с искренней любовью и, точно как все, высказывали исключительно механическое признание.       Единственным исключением была её подруга из рода Носкрим и он, тот, кто видел в ней прежде всего человека, простую девочку со всеми вытекающими из этого. Рыжий парнишка всегда говорил с ней на одном языке, иногда с долькой высокомерия, за которой он часто расплачиваться её едким сарказмом. Впрочем такое было машинальным и соответствовало его роли «старшего брата», так что держать на такое обиду серьёзно было ребячеством. А сейчас Мимиль не в том возрасте для такого, зато она могла попытаться сделать уже шаг к более высокому уровню отношений, стать не просто подругой, младшой сестренкой, а чем-то большим. Тёплые чувства зрели в ней с самой юности, и лишь намного позже она поняла, почему её сердце возле него начинает стучать громче, а дыхание — быть обжигающим. К её горю, теперь же это невысвобожденное в своё время пламя сжигало ей душу и рушило здравое сознание, не способное слить два сердца вместе…       Меж тем, соседний столик занял человек в шляпе-котелке и с квадратными усиками, достав городскую газеты с заголовком «Пушкин: почему поэт другого мира популярен до сих пор?».       — Круасан, пожалуйста, — в себе он выдал не местного, назвав традиционную выпечку Лескатии «крюасан» по своешнему. Прошло полминуты, и тот, отвлёкшись от чтения, заметил кем являлась его сотрапезница, — О господи, не может быть! Мимиль Мильти во плоти?! И это не сон?!       — Извините, вы кто? — волшебница недоверчиво поинтересовалась у через чур возбужденного человека.       — О, простите, забыл манеры, — он убрал газету в сторону и достал из кармана жилетки блокнот с карандашем, — Я просто ценитель вашей культуры и истории. Вот и решил начать пару коллекций, среди которых есть и подписи героев Верховной! Может ли волшебная девочка дать автограф для самого большого поклонника?       Девушка взяла преданный блокнот и начала пролистать страницы в поисках чистой. «Септинис, Де Вольп, Тоболи…» — имена с метками её менее знаменитых коллег проносились, не удостаившись мимолётного внимания, но когда она дошла почти до конца списка, то её сонливость пропала и глаза расширились. «Пауль, Оливия и…».       —… Аламерия… — едва слышно выговорила Мимиру имя мушкетерки-дампира, приговорённой к казни ещё до прихода руссов. Девушка однако быстро подавила своё изумление и, поставив свою подпись, отдала записную книжку назад.       — Ох, не могу выразить вам всю свою благодарность и восхищения вами, госпожа Мимиль. Знайте, я человек из простых, так что не оскорбитесь этим скромным подарком, — мужчина положил на стол свернутую десятирублёвую купюру.       Как раз к этому времени подошёл официант и дал на маленькой тарелке не менее маленькую булку, за которую он заплатил пятью рублями. Не слишком большие деньги за свежую выпечку, но явно не до такой степени, чтобы часто баловать себя ею. И от того было странно видеть, как поклонник героев сделал только один укус и пошёл прочь, прихватив газету. Но волшебница только сглотнул ком в горле от волнения, поскольку она знала скрытый смысл в его движениях. Героиня взяла подношения незнакомца, развернула и стала читать написанный толстыми линиями текст.       «Розовая сойка должна сидеть на ветке ещё пятнадцать минут или половину часа, испивая горячию воду с зерном истины. Затем, коль она тверда в своих намерениях помочь птенцам, она полетит туда, куда её пригласила бледная многоножка. Там, где живут корни, питающие гнилые листья, напротив сгоревшего пня сирых и убогих, в третьей норе. Но сойке надо быть осторожной и внимательной: орёл располнел от гордыни, но его взор остр, как когти, коими он рвёт жертв чужой жадности и их спасителей».