Волчий гроб

ГЛАВА ВТОРАЯ. МАЛЕНЬКИЕ СЁСТРЫ

Волк исчез. Вместе с ним из хижины пропало нечто… Нечто. Будто кровь отхлынула от щёк. Сидя на крылечке, Зельфира терпеливо вглядываясь в беспросветную даль. Она была готова отправиться в путь. Пронестись по нему босиком, проползти его на локтях. Ей нечего было взять с собой. Река, через которую предстояло перейти, была одновременно детищем леса и порождением маленькой полуслепой ведьмы, обращённой в тень. Вода обязательно всё отнимет. Метель закончит начатое. Зельфира оглянулась на хижину. Приметила забавную деталь: она смотрела в зеркало. Те же занозы, та же кривизна и та же ветхость. Брошенность. Но у Зельфиры появился шанс, а хижина увидит солнце, только если её сорвёт вьюгой, протащит через лес и разобьёт о скалы. Была тишина. Скромная, величественная, прощальная, в которой крепчали мысли. В последний раз увидеть дерево-лес, пока оно не раскололось и не развеялось. Разузнать, как поживают ведьмы других шабашей. Избавиться от дарованного проклятия и покончить с Кацайлиди. Разобраться с теми, кто натравил охотников. Похоронить самих охотников. Насовсем уйдёшь? Зельфира невольно погрустнела. Её словно обняли со спины. Прижались, уткнувшись в макушку. Шею защекотали тёплые косы, перевязанные лентами, язык окутался привкусом малинового вина, а в ладони оказалась другая ладонь — шёлковая из-за перчатки и надёжная. Сознание наполнилось мудростью. Не было снега, одиночества, истощённости и растерянности. Был покой. — Почему я тебя слышу? — Зельфира постучала кулаком по мокрому лбу. — Как ты пробралась в мою голову? Кто? — Княжна. Умница. Впервые она до конца осознала, что не говорила сама с собой, а получала ответы, привычные укоры и приказы. И впервые ей задавали вопрос прямо. Манера речи идентичная. Слегка высокомерная, иногда насмешливая, но извечно заботливая. Княжеская. Ягаратагал, или шабаш лесных ведьм, просуществовал на свете не более двухсот лет, а затем оказался растерзан и сожжён. Его матерью была Княжна. Ею она и останется в любом из миров, даже если обернётся злым духом и провалится в Навь. Ей посчастливилось пожить человеком до Эпохи Раскола — и повезло погибнуть в бурю магии. Её тело стёрлось в крошку, а душу выкинуло из пепла. Она никогда не говорила о причине смерти и не делилась муками второго рождения, но загадочно улыбалась, давая намёк, что её спасением была любовь. Так и появился Ягаратагал. Возник из светлой души, укрытой чистыми чувствами. За двести лет семья обросла всего тринадцатью ведьмами, трое из которых покинули землю задолго до трагедии. — Знаешь, — Зельфира принялась лохматить рукав платья, представляя, что это белая коса мамы, — не могу привыкнуть к тому, что сестёр нет, а я теперь невеста. Всегда боялась такой судьбы. Я долго уходила от неволи. И от культа сбежала, когда кандалы стали чересчур сильно сдавливать конечности. Она слегка повернулась, смотря за спину. Дух не показался. Ни подола свадебного платьица, ни фаты. Зельфира пробормотала в темноту: — А теперь придётся искать суженого, чтобы снять проклятие. Иначе его не убить, — и усмехнулась: — Я ведь тебя убеждала, что впредь буду жить бесцельно, свободно и счастливо. Что никогда не покину дом. Домечталась, да? Стала заложницей леса. Как неправильно всё повернулось. После нелёгкого молчания Зельфира тихо спросила: — Ты всё-таки погибла? — Кто? — спросил Волк. — Княжна, — сказала Зельфира и спохватилась: — Волк! Она пустилась навстречу. Ринулась к нему, как к старому другу, которого не видела долгие месяцы. Едва не бросилась на шею в неожиданном страхе, что он испарится и никогда не вернётся. Волк увернулся, неловко подняв руки. — Сейчас нельзя. Потом только хуже будет. Ты хоть и ведьма, но живая. — Верно, — Зельфира вздёрнула подбородок. Она была гораздо ниже, но любила заглядывать смущённому Волку в глаза. — Что увидел? Рассказывай. Они вернулись на крыльцо. Зельфира завалилась на ступень, а Волк повис на хилых перилах. В темноте леса он слишком походил на человека. Силуэт, лишённый деталей, хорошо отражал юношескую сущность. Волк потягивался, растирал затылок и притоптывал ногой, не замечая, как за ним наблюдают. Возможно, его смерть была молниеносной. Настолько безболезненной и быстрой, что призрак выскользнул из рёбер, не заметив. Волк так и не признался — если вообще знал, что погиб. Но изредка, в огне котла Зельфире удавалось разглядеть его полупрозрачное тело, зачем-то укрытое одеждой, и приметить лёгкую дымку на коже. Этого вполне хватило, чтобы впредь не расспрашивать о случившемся. Зельфира не хотела быть палачом. — Ориентироваться сложно, — начал Волк. — Темно, хоть глаз выколи. — Смешно. — Спасибо, я долго думал. — Заметно. — Реку не обойти, — продолжил он, развалившись на перилах. — Придётся вплавь. — Знаю. А дальше? — Пещера, — изрёк Волк. — Тихо! Без нападений! Зельфира важно цокнула, отбросила комок снега, вновь надела рукавицы. И вдруг поняла, что Волк юлит намеренно. Искренне, но с точной целью. Он разил в мозг. Разил, чтобы не позволить разволноваться. — Что с тобой? — мигом среагировал Волк. Потому что Зельфира обомлела. Обхватила себя руками и сжалась, затаив дыхание. Невольно. Безвольно. Боясь опустить веки, она поедала хижину глазами, которые выдерут из-за малейшей ошибки. Она думала о затхлой пещере, в которой ютилось прошлое. Мечтая о нём и грезя о живых сёстрах, Зельфира впала в ступор, когда появился шанс на исполнение желаний. Как подло. — Не так, — тревожно вымолвила она, — я же хотела совсем не этого. — Зельфира. — Мне придётся закончить ужас, начатый в прошлом. — Успокойся. Успокойся. «Успокойся», — настойчиво приказала она. Снова пошёл снег. В редкие моменты он утихал, но сейчас летел огромными белыми перьями, запутывался в кольцах волос и растворялся на шрамах. Зельфира прижала голову к коленям и перестала двигаться. Она ведьма — и она чудовище. Земля её спасла, прослужив щитом долгие годы, но в обмен разорвала и извратила. Выплюнула из могилы. Хромую, больную, слепленную из кусков ведьму. Чудовище. Зельфиру, пережившую расправу над сёстрами и встречу со Светочем, очнувшуюся в ловушке и жаждой мести сохранившую остатки рассудка. Уже не имело значения, кем она была до плена в Лесу Трупов. Важно лишь то, чем она из него выберется. Кем, а не чем. — Нет, — прогудела Зельфира. — Ты со мной? — уточнил Волк. Она ответила ровным голосом: — Я слышу мать. То ли живую, то ли нет. С ней и… — Это кот говорит, — пожал плечами Волк. — Я тоже его слышу. Зельфира не сразу разобралась в смысле прозвучавших слов. Не шелохнулась. Потом задумалась, нахмурившись. Медленно подняла голову и невидящим взглядом уставилась на силуэт, беззаботно покачивающийся на пятках. Переспросила: — Кто? — Кот. — Кот? — повторила Зельфира. Попался. Целое мгновение Зельфира соображала, а затем из неё посыпался ворох бессильных проклятий, летящих прямиком в кошачьи уши и пронзающих навылет. Волк едва не перевалился за перила. В нём вспыхнуло желание развернуться и юркнуть во мрак, чтобы скрыться от криков, но он устоял. С крыши сорвался снег. Иссякнув, Зельфира тяжело опустилась на ступень. Кот, спрыгнувший с чердака, подошёл к ней бочком. — И зачем ты меня обманул, пёс? — сурово спросила она, вогнав пальцы в загривок и почесав пыльную шёрстку. — Мало моего горя? — Не ругайся на него, — спешно встрял Волк. — И на меня, пожалуйста. — Ещё чего, — Зельфира уронила голову на плечо. Шея хрустнула. — Слёзы попросту тратить. Волк оказался рядом. Не задумываясь, как-то естественно преклонил одно колено, усевшись перед Зельфирой, и мирно произнёс: — Я запомнил дорогу. Мы не потеряемся. Главное, чтобы ты перешла реку. — Хочу посидеть напоследок. Волк не удивился, но всё-таки сказал: — Думал, ты не выносишь этого места. — Оно стало терпимее. Зельфира не врала, но понимала: хижина никем не сможет её удержать. Одной половины не было в живых, а другой половины вот-вот не будет. И всё же непутёвому призраку удалось спугнуть безнадёжность, загнав её в угол. Причём сделал он это не сам. Волк, бывало, даже не поднимался с тряпок, на которых лениво клевал носом, пока Зельфира расхаживала с метлой и недовольно разгоняла пауков, попутно рассуждая о природных силах, скверных колдунах и гадком грибном супе. Это успокаивало. Помогало сосредоточиться и тем самым вспомнить, что побег из леса не снимет с шеи петлю. Особенно если Волк, наконец выбравшийся из свалявшихся одеял, догадывался задать любой дурацкий вопрос, приводивший Зельфиру в чувства. «Почему все животные в лесу зрячие?» Они неинтересны, потому что страх у них интуитивный. «Почему нельзя набрать банку птичьих глаз и спокойно пойти мимо деревьев, потихоньку ими жертвуя?» Детская ложь. Обмен должен быть равноценным. Органы животного покажутся лесу насмешкой и скорее разозлят, чем раззадорят. «Почему ты не назовёшь кота?» У него уже есть имя. «Почему рядом с хижиной не ходят звери?» Это место отрезалось от мира. Животные не приближаются к кругу и тем более за него не заходят. Только кот приносит их трупы. — Ты бы даже обрадовалась говорящему таракану, — сказал Волк, распознав её мысли. Неловко начал: — Не стремлюсь обидеть, но ты всех перепугаешь. Ведьма ведь. Ещё и из земли вылезла. Вдруг подобрался, нахмурившись. — Хотя ты немного изменилась. Зельфира мимоходом коснулась щеки. Содрогнулась и вернула руку на кошачий загривок. Волк усердно думал, как её отвлечь, и сконфуженно спросил: — Куда пойдёшь? — За деревушкой Ив есть таверна. — Такой деревушки больше нет. — За деревней Елей, — исправилась Зельфира, перескочив ещё два, вероятно, погибших поселения, — есть таверна-перевёртыш. — Как это? — широко улыбнулся Волк, не улавливая смысл. — Звучит странно. Ты оттягиваешь неизбежное. — Таверна одна, но с двух сторон. Обычную видят люди, а другая находится за Явью. Я ни в одной из них не бывала. Мне Вышивальщица рассказывала, — ум прояснился, а в груди несчастно царапнуло от воспоминаний. — Она страшно любила опрокинуть кружку с любым сверхъестественным созданием. Да и болтать могла до утра, и без разницы, слушает собутыльник или спит под табуретом. Зельфира остановилась. Насильно вернулась к таверне-перевёртышу. — Случалось там такое, что заходили трое, выходили пятеро, а возвращался один. Или ранним утром служанка слышала голоса, шарманку и плеск мёда, но внутри видела только перевёрнутые табуреты. А иногда человек, сам того не подозревая, шагал за Явь и пугал местных дикарей до визга. Волк в голос захохотал. Замялся, накрыв рот одной ладонью и махнув другой. Зельфира не стала тянуть: — Как-то раз за Вышивальщицей увязались наши непослушные девочки. Заговором, как обычно, руководила Дама. Она во всём была гораздо смелее Дочери, но дурачиться в одиночку ей было попросту скучно. Дочерь, к тому же, оказалась ужасно сообразительным ребёнком. Она выдумала поразительный план, а Дама как следует принялась за его исполнение, — Зельфира не заметила, что повеселела, вспоминая проделки сестёр. — Для начала они выкрали у Вышивальщицы мешочек зелий. Затем использовали свой рост, чтобы притвориться ворожеями Зирьуниту. Извалялись в песке, воткнули перья прямо в кожу, сделали умный вид и вразвалочку поплелись в таверну. Там они спокойно играли в карты, гадали на костях и раздавали советы, пока Вышивальщица не протрезвела, заслышав их голоса. Не сразу поняла, что напитки и еду они обменивали на её запасы зелий. А когда поняла… криков было! — Ты очень хорошо рассказываешь, — горячо похвалил Волк и внезапно спросил: — А сколько тебе сейчас лет? Сбившись, Зельфира замолчала. Почти посмеялась, чтобы смутить, но нечто тёплое и дружелюбное не позволило выразить насмешку. Волк ждал, навострив уши. Пришлось задуматься. Если оставить жизнь до смерти, исключить блуждание перед перерождением, захватить клочок Ягаратагала и вырезать время, проведённое в могиле, то: — Около двадцати шести. — Так мало? — В семнадцать я покончила с собой, — Зельфира принялась считать вслух. — Пятьдесят лет оставалась без тела, прежде чем меня вытащила Княжна вместе с Дамой и Дочерью. За девять лет в шабаше я повзрослела, за что получила от детей море недовольства — они не изменились ни капли. Особа пыталась объяснить, что им повезло и проживут они долго. Волк, вопреки своей чуткой внимающей натуре, перебил: — И девять лет ты провела в лесу? — Да. — То есть ни разу не сходила в таверну? — Мне нельзя было выходить, — неуверенно пояснила Зельфира. Добавила: — Без сопровождения. И никто бы меня в такое место не повёл. Миледи осторожничала как наяву, так и во сне, а Вышивальщице не доверяли и рассаду полить. Волк перебил: — Почему? Она отвернулась. Естественно, наговорила лишнего. Ведь по её рассказам выходило, что маленькие Дочерь и Дама за ночь могли облететь десятки полян, облачиться в плащи и пробежаться по деревушкам, всюду оставив следы босых ног. Вышивальщицу тянуло из таверны в трактир, с праздника на ярмарку. Миледи любила тишину, но не брезговала скромными пикниками в кругу ведьм других шабашей. Дряхлая Особа просто-напросто не могла гулять — а Зельфире было просто-напросто нельзя. — Не бойся, — сказал Волк. — Я всё равно тебя проведу. — Обещаешь? — Клянусь, — улыбнулся он. Каждый день Зельфиры начинался с ножа, продолжался слепым блужданием по снегу и заканчивался беспокойным сном у кипящего котла. Сегодняшний будет последним. Волк пообещал. — Княжна… — начала Зельфира. — Она во мне не сомневалась, но чувствовала, что томится у меня внутри. Это как если царевной родится девушка, помешанная на убийствах. Опасно. Когда меня просили приподнять перо, слетевшее с вороны, я только направляла взгляд и махом вырывала кусок земли, на котором оно лежало. Настолько поначалу была сильной. Однажды я ощутила, как по венам течёт магия. Речка. Настоящая, но тёмная. Я стала с ней заигрывать — и мне оторвало руку. Волк ахнул. — Шутишь? — Шучу, — хмыкнула она. — Просто Особа ударила меня посохом прямо в локоть. Поверь, это настолько же больно, насколько жар оторванной конечности. Я разозлилась. Обернулась к этой старой женщине, которую уважала, и вдруг увидела в ней страх. Зельфира поёжилась. Она не могла поверить — ни сейчас, ни тогда, — что испуганная Особа не была сном или плодом воображения. Но посох, с которого стекала кровь, навеки врезался в память. — После этого я решила во всём слушаться Княжну. — Согласилась жить только в пределах леса? — Волк смотрел на Зельфиру так ответственно, как если бы слушал важную сказку. — Без сожалений? — Да. До поры до времени. Разумеется, она выходила, но никогда не сбегала тайно, в отместку или от одиночества. Её проводником была Княжна. Добрая и внимательная, она лишь однажды склонилась к уху Зельфиры и прошептала: «Хоть раз не повинуешься, и я тут же тебя убью». — И время пришло, — аккуратно озвучил Волк. Зельфира снова оглянулась на хижину. Поджала губы, махнула на прощание. Дверь со скрипом приоткрылась и приглашающе застыла. — Пора идти, — повторил Волк. — Пора, — смирилась Зельфира. Постучала костяшками руки по размякшей ступени, погладила перила, собрав занозы, резко схватила кота и прижала его к груди. Замерла так. Вздохнула. — Прощай, кот. Цетта. — Милое детское имечко, — она засмеялась в облезлую шёрстку. — Ты последняя хвостатая тварь, к которой я прикасаюсь. Поднялся ветер, взметнувший русые кольца волос и захлопнувший дверь. Зельфира спрыгнула с крылечка, по щиколотки увязнув в снегу. Отряхнулась. Она была выносливой, иначе погибла бы в первый же день, но кости ныли, а метелица царапала истощённые щёки. Кот провожал её стеклянным взглядом. Зельфира отвернулась. Раньше она никогда не прощалась. Первую жизнь среди книг, культа и монотонных речей Зельфира провела взаперти, а самоубийство совершила в полупустой кладовой. Села, скрестив ноги, перед свечкой, провела ножом по обоим запястьям и откинулась на стенку, уставившись в потолок. Быстро и без жалости. Тело обкусали крысы, прежде чем служители культа его нашли. Дорезали, вычистили от органов и возвели на жертвенный пьедестал. Стали молиться, чтобы их отвратительная дочь обернулась Звериной Путницей, повстречала Кеху и вернулась по их души. Свершить правосудие или спасти — что угодно, лишь бы с благословением женщины-оборотня. Но тело сгнило, не снискав интереса Кехи, а душа упала в объятия Княжны. Волк остановился у берега. Обернулся, предупреждая: — Мне придётся взять тебя за руку. Помни, что я холоднее, чем вода. И если что-то случится, то не ищи во мне опоры — я могу касаться живых, а ты сразу утонешь, так до меня и не дотронувшись. Зельфира неуверенно кивнула. — Может, я перевернусь на спину? — Быстрее застынешь, — не одобрил Волк. — Да и всякое может случиться. Будь начеку, если останешься одна. Тонкая речка была и спасением, и горем. Иногда течение приносило вещи мёртвых странников. Месяц назад Зельфира выловила мешочек колец. Крепко привязанный, теперь он висел на шее и переливался звоном при каждом слабом вдохе. В уши Зельфира вогнала драгоценные серьги, когда-то приплывшие в шкатулке. Их явно везли издалека. Это угадывалось не только по форме, но и по пути. В Лесу Трупов чаще всего блуждали чужестранные караваны, пока не находили приют в курганном могильнике. — Представь себе солнечный вечер, — мягко сказал Волк. Коснулся руки, и пальцы Зельфиры обожгло холодом. — Солнечный вечер в тёплом лесу. Горе в том, что шанс переплыть тонкую реку был один-единственный. Стоило Зельфире сделать шаг, как ногу свело. Кость словно лишилась мяса. Зельфира почувствовала себя в теле той девушки, что когда-то была рыжей и высокой, что когда-то была обглодана крысами, что когда-то была прибита к алтарю культа. Что когда-то была. — Я тебя веду. Вынырнуть из воспоминаний оказалось сложнее, чем из воды. Зельфира позволила поудобнее обхватить своё запястье и направила взгляд в светлую макушку Волка. Внимательно присмотрелась. Если бы она глядела с высоты дерева, то увидела бы вместо него самый длинный колос на поле, падающую звезду, подсолнух, луч солнца, прорезающий небесную гладь. — Красивый, — простучала зубами она. Хватка на запястье дрогнула, затем усилилась. Зельфира заметила, что её пальцы уже кровоточили, а на губах мерцал иней. Хотелось провыть колыбельную, но горло сжалось. Каждый раз, когда Зельфира вела ногами и свободной рукой, проплывая вперёд, от неё отрывался кусок. Чем дальше они оказывались, тем громче бормотал мир. За спиной оставались части никем не тронутой земли. Зельфира так и думала — хижина нарочно отпугивала живность. Она начала различать зимних светлячков, притворяющихся луговыми и болтающихся на поверхности воды; слышать плеск рыбьих хвостов; чувствовать запах, исходящий от тающего берега — промёрзлый, но ягодный и травянистый. Чудовищная разница леса встрепенула сердце. Остальному невозможно было ликовать: живот, бёдра, колени, лодыжки точно исчезли. Зельфира старалась пореже дышать, чтобы нос и рот не покрывались льдистой коркой. — Больно? — спросил Волк. Зельфира не ответила, посильнее сцепив зубы. Всё зарастёт. Всё заживёт. Но можно распрощаться с долгой ходьбой и здоровыми лёгкими. Зельфира не любила воду сильнее, чем огонь. Её пугала не столько глубина реки, сколько воспоминание о серебряном озере. Славном, сияющем, уединённом. Много лет назад она безмятежно в нём лежала, рассматривая облака, пока дерево-лес заживо горело, а сестёр быстро и жестоко потрошили. Зельфира ненавидела воду, ведь будь она много лет назад на земле, то сразу бы ощутила, как почва глотает кровь, и ринулась бы к огню незамедлительно. Волк уловил искры позади себя. Напрягся и сказал, не оборачиваясь: — Впереди будут рёбра. — Что? — опешила Зельфира. — Рёбра огромного животного. Волк не обманул: через пару мгновений из воды показались гладкие кости. Любопытное зрелище. Если маленький вороний череп, пылившийся в хижине, был способен подарить песни давно отзвучавших птиц, то громадные рёбра хранили в себе куда более удивительную силу. Чтобы их разговорить, понадобятся годы. Но даже будучи молчащими, они успокаивали своим безмятежным видом. Стало интересно, кто здесь потерял мясо, артерии и шерсть. Зельфира бережно ухватилась за кость. Забралась на неё и прислонилась щекой, тяжело задышав. Волк опустился под воду, выплыл и оказался у другого ребра. Улёгся на нём, как на обломке полумесяца. Широко улыбнулся: — Ты сказала, что я красивый? — Не было такого, — гаркнула она. Приложила к вискам пальцы и защёлкала, высекая искры. Ясный ум — это оружие. У Зельфиры осталась малая часть, что была прозрачнее паутины, жарче факела и крепче меча. Нужно было её сохранить. Вынести из леса и обратить в месть. — Я подумывала сделать плот, — нервно хохотнула Зельфира, заглядывая в воду. — А не из чего. — Нельзя задерживаться, — обеспокоился Волк. Зельфира с трудом оторвалась от кости. Размяла руки, потёрла красное запястье, за которое её аккуратно держали, поднялась с ребра. Уловила треск — и тут же провалилась. Каждый день Зельфиры начинался с ножа, продолжался слепым блужданием по снегу и заканчивался беспокойным сном у кипящего котла. Сегодняшний будет последним. Волк пообещал. Зельфира не станет спорить. Вода скользнула в широко распахнутые веки, сбила иней с губ и полилась по горлу. Утопление напоминало излюбленный обряд жертвоприношения Ситвафе, ведьм рек и озёр, где агнцем выступала одна из сестёр шабаша. Казалось, что холоднее не может быть. Но когда испуганный Волк обхватил колени Зельфиры и рывком вытянул из воды, то кожа взвыла, а суставы закровили. Сквозь синяки засочилась алая слизь. — Калантай… — выругался Волк. — Сейчас тебе будет ужасно больно, но делать нечего. Зельфира оказалась у него на спине — и впервые завопила. Её прожгло до самых внутренностей. Вывернуло наизнанку и скрутило. Она держалась, чтобы не заколотить по позвоночнику, боролась, чтобы не впиться в шею и не выдрать язык, сражалась, чтобы не схватиться за светлую макушку в попытке её расколотить. Когтистые пальцы зацарапали воздух. Если бы Волк на мгновение стал живым, то был бы в не меньшей опасности — Зельфиру учили шить, плясать и свежевать даже самых красивых зверей. Когда он вышел на берег и разжал хватку, то снег показался одеялом. Белым и едва тёплым. Зельфира принялась наивно в него кутаться. Осколки льда наносили увечья и вскрывали раны. Кожа зудела. Платье пошло по швам, горло стянуло судорогой, в носу закипело. Зельфира била по грудной клетке, выплёвывая розовую воду. Волк стоял напротив, не смея подойти. В какой-то степени он тоже был ранен. Тяжело смотреть, как корчится кровоточащая ведьма, но и отвернуться нельзя. Наконец она застыла. Скрюченная и забросанная снегом. На земле пылали линии — Зельфира из последних сил выводила вокруг себя спасательный знак. Под ногтями собралась грязь. Волк склонился. Медленно зачерпнул рубиновый снег. Смял его и призадумался. — Интересно, что сейчас чувствует охотник. Зельфира стремительно очнулась. Кацайлиди. Человек, мечник, Светоч, чьи волосы и кожа поблёскивали одинаковым бельмом, наверняка выглядел так, будто вынырнул из кровавого родника. Одна мысль об этом умудрилась согреть. — Тяжесть защиты пропала. Теперь я мишень, — выдохнула Зельфира, поднимаясь. Ноги еле держали, но осознание надвигающейся угрозы подстегнуло решительность. — Веди дальше. Склонила голову, серьёзно сказав: — И спасибо. Волк облегчённо улыбнулся. Зельфира, стуча зубами и холодея, тоже. Она двинулась вперёд, оставляя на снегу вязкий багрянец из следов. Ей больше не нужно было представлять прошлое, в котором она шагает по густой летней траве вдоль дерева-леса, а вокруг пахнет её домом — хвойными иголками, горькими орехами и полынью. Её всецело поглотило настоящее. Зельфира истосковалась по духу дикой природы. Она огибала тяжёлые ветви и мимолётно проводила пальцами по шёлковым кустам, вылавливая плоды, видные даже под крышей вечной ночи. В груди шевелились осы. Высокий лес падал тенями на лоб и впавшие щёки. И Зельфира готова была упасть. Зарасти снегом, вернуться к Май-месяцу, затем к Деве, к Зельфире, — и снова по кругу, раз за разом прощая прошлую версию себя. Несбыточно. Она помнила, что держит путь к пещере, в которой её ждали выжившие сёстры. Маленькие, чудесные, волшебные сёстры, которым суждено стать разменной монетой. — Ты как? — взволнованно спросил Волк. — Боюсь, — призналась она. — Далеко ещё? — Нет. Каждый шаг оставлял более глубокий и кровавый след, но Зельфира упорно тянулась за Волком по пятам, волочила длинное шерстяное платье и прятала мокрые волосы за шалью. Она упорно держалась, пока не увидела два помутневших кулона. Они висели на тотеме, что томился у входа в пещеру. Зельфира не могла понять, приманка это или знак, но ясно было одно, — владелицы впредь не могли их носить, потому что больше не принадлежали Ягаратагалу. Волк заметил её грусть и спросил: — Пойти с тобой? — Нет, — с искренней жалостью, скрытой в хитросплетении грудной клетки, ответила Зельфира. — Трюк не сработает, если ты будешь его знать. — Тогда подожду тебя здесь, — он сделал шаг назад и полностью растворился в темноте, но подбадривающий голос зазвучал прямо в ухе: — Только позови. Ненадолго, но Зельфира снова осталась одна. Она небрежно пригладила волосы, пряча седину меж чёрных прядей. Стряхнула с платья лёд, пару раз вдохнула и развернулась ко входу. Царапнула запястье. Под ногтями осталась стружка, будто Зельфира скребла дерево. «Не ври себе, — заклинала она. — Ты не дерево. Ты — земля. Всегда ею была и будешь». Она ощутила смрад подгнивших органов. Заметила протухшие сердца людей и животных, дорожкой тянущиеся вглубь пещеры. Теперь Зельфира точно знала — в Лесу Трупов она была не единственным чудовищем.

***

Звуки притихли. Цвета погасли. Всё стало далёким, едва подвижным. Отзвучавшим и отсмотревшимся. Эхо гудело голосами давно ушедших из жизни жертв, а черепа стыдливо заросли лишайником. Со скалистого потолка капала слизь. Кожа покрывалась язвами, но гнилые вены такая зараза не испортит. Зельфира никогда не бродила по пряничным тропинкам. Не срывала лакомства с жёлтых кустов, играючи увиливала от любой погибели, бросалась в огонь шутки ради, но угодила в ловушку. Соскальзывая и пригибаясь, она пошла по дорожке из мягких сердец. Дальше и глубже. Страшнее. Пещеры, норы и озерца были загадочными зверями Леса Трупов. Убежища живых. Пристанища мёртвых. Глухие, саднящие, погребённые места. Затхлые, проглоченные. В них любая мелодия будет горька на вкус, любовь почернеет, а погибель продолжит щериться, вставая на дыбы. Иди — не выйдешь, ищи — не найдёшь. Однако в пещерах, норах и озерцах хотя бы барахталась жизнь. — Хворое мясо, — донеслось издалека. — Чужие рёбра, — добавили следом. Зельфира замерла на миг, но переборола страх. Под босыми стопами проминались мох и папоротник. — Мозг в земле. — Грязь в лёгких. Локтями отодвигая растения, она неумолимо приближалась к голосам. Стены пещеры переливались красным, оттого Зельфире мерещилось, что она провалилась в желудок. Пятна алого света кружились, перемещаясь с места на место. Точно брызги крови. И запах был такой же. Не елейный, как в лесу, а удушливый, спёртый и горький. Наступая на очередной тягучий ком, Зельфира не понимала, что она раздавливает — гриб или сердце. — Убить? — Убить. Две переговаривающиеся тени бегло выросли на пути. Зельфира сделала шаг назад, и когти отсекли только заплесневелую прядь волос. Та упала на камни. Приютилась между костью и булыжником. Мгновенно и остро зажглось ощущение близкой смерти. Здесь ничего не стоило оставлять. Ни волос, ни зубов. Либо сразу отдавать жизнь. Целиком и полностью. Резко нагнувшись к пряди, Зельфира всё равно не успела высечь на ней искру — длинная рука подцепила её раньше. Сжала и потёрла в пальцах, подтачивая. Казалось, что конечность лежала сама по себе. Пришлось приглядеться, чтобы увидеть до извращения изогнутое туловище: ноги были обмотаны кишками, с бёдер свисали ободранные скальпы, а вытянутую шею удерживали багровые водоросли. Щёки стёрлись, живот вздулся. Один глаз полыхал зеленью. Во втором разверзлась дыра. Зельфира сглотнула, вспомнив, как выдавливала зрение. Смотреть на неудачные плоды своего решения было мерзко — и стыдно. Рука воткнула прядь в липкий затылок, как трофей. За ней промелькнуло второе туловище, похудее и побледнее, и загорелся любопытный глаз — мутный, цепкий и голубой, как жимолость. Зельфира ожидала чего угодно. Найти крошечные тела, прислонившиеся друг к другу. Наткнуться на перемешанные кости. Не обнаружить следов вовсе. Но двое чудовищ были её сёстрами и смотрели с ненавистью, с безысходной обидой. С голодом. — Дама и Дочерь, — содрогнулась Зельфира, кивая. — Давно не виделись. Оба чудовища замерли. Изваяния из рваного мяса, незаживающих ран и бурого налёта. В них невозможно было разглядеть детей, что уходили спать в поля, а возвращались только под утро — перемазанные ягодами, славные и довольные. — Дева, — наконец проскрипела прорицательница, заполучившая добычу. — Дева, любезная, лазурная, что ты здесь забыла? Это было пронзительно. Зельфира потемнела. — Пришла за помощью. Надрывный хохот коснулся уха: вторая прорицательница, поменьше и послабее, дышала прямо в висок. Она незаметно скользила по пещере — Зельфира даже не услышала, как та подобралась. — Дева, — продолжила первая прорицательница, светя зелёной радужкой. — Всё такая же юная, хоть и седовласая. Где ты спаслась от смерти? — В хижине. — Почему не навещала? — Не думала, что вы выжили. Пылающий глаз разгорелся во сто крат. Зельфира вытерпела это пламя. Лишь немного стиснула кулаки. Прорицательница гаркнула и на локтях перебралась поближе. Вторая притаилась за камнями. Они не спешили нападать. Волк приносил о них разные слухи — они заживо сдирали скальпы, вырывали мёртвым глаза, подкармливали ворон, спасались в пещере, лечили заблудших волчиц и целовали в рога призрачных оленят, даруя животным свои силы; воздух и воду. Поэтому их часть Леса Трупов дышала сыростью и полнилась отравленным дождём. — Что ты от нас просишь, гостья? — невинно спросила Дама, щерясь так, что углы рта закровили. Её лицо, такое старое и жестокое, сводило с ума. — С давних пор мы не твои сёстры. Эту правду мгновенно захотелось обернуть в вымысел. — И кто же вы? — Юноциране. Шабаш Теней. Зельфира решила, что ослышалась. Не поверив, она потрясённо выдохнула: — Как? — Ягаратагал проклят, — Дочерь тихо выскользнула из-за камней. Милостивая и отзывчивая, как всегда. Кишок и скальпов на ней было меньше. — Ему не угодить. И если его можно покинуть, не умерев, значит, он нас не достоин. Мы нашли покой и готовимся уйти. Зельфира разглядела в этих фразах мудрость Дочери, ловко граничащую с обманом. Привычно подивилась. Несмотря на хилость и стеснение, Дочерь обещала взрастить из себя ведьму грандиозной силы — ума, пока Лес Трупов её не украл. Печальная потеря. Особенно для самой Дочери, прекрасно это осознающей. Сейчас она могла только выдумывать сказки, легенды и оправдания, а Дама ей верила. Искренне, безоговорочно. Всецело. И не понимала, что обман был соткан исключительно для её успокоения. Не выдержав, Зельфира спросила: — Тогда почему вы ещё меня не растерзали? Дочерь, усмехнувшись, плавно скрылась в тенях. Дама спрятала улыбку. Ответила: — Ты вернулась дважды. Мама — нет. Осеклась. Спустя столько лет озверевшая Дама, пропускающая через себя ненависть, заброшенная вдаль и потерявшая жизнь, без запинки назвала Княжну — мамой. — Почему ты нас отпустила? — прозвучало над ухом. Зельфира вздрогнула. Дочерь мигнула голубизной, переходящей в синь. — Отпустила одних за границу леса. — Хотела отвлечь охотника на себя. Дама и Дочерь давно не слышали этого слова. Они переметнулись в тайный шабаш, который оберегал их тени, но помнили, что должны злиться. Гневаться. Мстить. Деву — странную сестру, которая решилась ходить на привязи, — они давно похоронили. Зельфире не были рады, но и заживо её закапывать не собирались. — На тебе дух, — заметила Дочерь, потеплев. Дама тоже присмотрелась и похолодела. — Ты обручена. Каждый день Зельфиры начинался с ножа, продолжался слепым блужданием по снегу и заканчивался беспокойным сном у кипящего котла. Она вынула лезвие из рукава платья. Остриё скудно блеснуло, полоснув всех трёх ведьм. Зельфира сказала: — Шанс есть только у одной из нас. — Я тоже хочу… — рыкнула Дама, но тут же метнула подслеповатый взгляд на Дочерь. — Мы хотим выбраться. Зельфира подняла нож. Неторопливо навела его на свою глазницу, перебросила в другую ладонь, опустила. — Жертвы, жертвы, — пробормотала она. — Смерть любит добровольность. — Фраза Особы, — вспомнила Дочерь. — А Тифши на смерть плюёт, потому что воскрешает самоубийц. Зельфира кивнула. — Вы помните, как я пыталась выдавить вам глаза, — она больно сглотнула. — Думала, что успею провести вас через половину, а остальную часть вы осилите сами. Зельфира берегла на дне сознания насмешливый и вместе с тем ласковый вопрос Княжны: «Кто обидит раненых детей?» Сёстры хранили молчание. Кацдамо рьяно стерёг свои секреты. Сначала бил в глаза, наказывая за любопытство, а потом мучил жертву. Долго, тщательно. Но — урывками. Пока Зельфира была на ногах, она могла вывести ничего не увидевших детей. Пока руки не оторвало — держать дрожащие ладони, прокладывая путь. Она решилась на страшное. Ослепила девочек. И не успела. Карты спутались. Дама и Дочерь не лишись зрения окончательно, а девушку, когда-то бывшую Девой, схватил человек, мечник, Светоч, чьи волосы и кожа поблёскивали одинаковым бельмом, глаза напоминали мутные капли, в которые можно было бросить по рыбке — приживутся, — а шея подходила для удушений. Кацайлиди. Так он представился. — Но Княжна мне кое-что рассказала. На случай, если бы вам пришлось покинуть Лес Трупов, а мне — остаться. Красные стены пещеры тускнели. Где-то на верхушке вечной тьмы наступал день — по небосклону вяло катилось солнце. — Это знание добавляло другой вариант, — призналась Зельфира. — Я могла отдать свои глаза. Но лишь одной из вас. Горько добавила: — Лучше бы я так и сделала. — Нечего сожалеть, — шикнула Дама. — Зачем кому-то из нас твой взор? — Чтобы пожертвовать им и выбежать из леса, оставаясь зрячим, — на одном дыхании. — Опасная, но возможность. Схватить нож, залезть под веко, вырезать, вручить. Невообразимый риск. И шанс на побег. Кацдамо милостиво примет подобную жертву, но быстро её съест. Отступит, наблюдая за потехой, и нападёт с новой силой. Поэтому в тот миг, много лет назад, девушка, бывшая Девой, выбрала ослепление детей и собственную жестокую гибель… …но не успела. Дама надолго замолчала. Жилки подрагивали, однако конечности оставались неподвижными. Тени и алые отблески копошились на оголённом черепе, затекая в шрамы и дыры. — Почему Княжна рассказала это только тебе? — На случай… — Кто угодно мог оказаться в лесу в одиночестве. Мы оказались в лесу. Без малейшей надежды на побег. Одно это знание могло спасти. Зельфира прервала: — Ты бы забрала глаз Дочери? — Я бы отдала ей свой. Она не лукавила. Дама была вечной непоседой, иголкой в подушке, юлой и юркой молнией, но ей претила хитрость. Ещё будучи маленькой, она глубоко уважала прямоту и совестливость. — Одного не хватит, — догадалась Дочерь. — Да, — согласилась Зельфира. — Даже с двумя глазами опасно бежать, но вариантов нет. Шорох костей взметнул каменную крошку: Дама ударила кулаком по стене пещеры. Не злилась — пыталась смириться. Повторила, ни к кому не обращаясь: — Почему она сказала только ей? Зельфира подошла вплотную. Дотронулась до кожи в волдырях, ссадинах и сыпи, нащупала косточку запястья. Подула на неё, сгоняя боль и злобу, огорчения и печали. Как раньше. Запястье было костлявым, когти — косыми и острыми, но Зельфира узнала бы руку Дамы в любой момент дня и ночи. Слишком часто её держала. Слишком крепко прижимала к груди, усмиряя неусидчивость. Дама, высокая, как древо, сгорбилась и с неподдельным интересом заглянула Зельфире в лицо. Хрипнула: — Ты всех их поймаешь, кем бы они ни были? — Да. Она невозможными усилиями держалась беспристрастно и честно. Задумается об ужасе, который мелькает в смысле слов, и сломается. Но обе прорицательницы оставались хладнокровными. Они знали, что их конец будет таким. Дама видела его, когда заглядывала в уцелевшее глазное яблоко Дочери, и наоборот. Но они не рассмотрели, кто именно вручит им смерть. Ведь Дама и Дочерь устали жить. Им не было разницы, кто занесёт нож и что от них ничего не останется. Никакой памяти. Ночь стежками вошьётся в тела, и те рассыпятся на осколки теней. Юноциране — одни из самых одиноких ведьм. Они обращаются к сумраку и входят в него, обрекая себя на существование в пещерных лабиринтах, чтобы затаиться и тихонько уйти. Солнце становится мечом, а тьма обволакивает. Для этого нужно страшно измучиться и осмелиться выйти из своего шабаша. Для этого подходили слова Волка: «Мне ужасно жаль». Для этого годились и Дочерь, и Дама. — Вы навсегда останетесь моей семьёй. — Ты мыслишь очень старо, Дева, потому что юна, хоть и не осознаёшь этого, — сказала Дочерь, понимая: — Теперь ты моложе нас. И лучше помнишь тот день. Зельфира поджала губы, смолчав. — Хорошо помнишь, — процедила Дама. — Ты всегда корчишь рот, когда грустишь. Она болезненно улыбнулась: — Теперь я узнаю твою речь. — А ты на себя не похожа. Будто из ямы вылезла. Зельфира вложила нож в протянутую руку. — Мы давно ушли из Ягаратагала, — неторопливо сказала Дочерь, разглядывая лезвие. — Ты всколыхнула воспоминания. Я до сих пор вижу, как Вышивальщице вспарывают живот, Кудесницу душат голыми руками, а Графиню прижимают к земле, разрывая юбку… Но внутри уже пусто. Она опечаленно прошептала: — Я не сержусь. Вздохнула. — Не могла бы ты похоронить наши кулоны, если выберешься? — спросила Дочерь, залезая ножом под глаз. — Мой где-нибудь в речке, в которой полно рыбы. По лезвию заструилась кровь. — Конечно, — с трудом отозвалась Зельфира, поворачиваясь к Даме. — А твой? — Выброси, — рявкнула она. — Затопчи, сожги. Не хочу, чтобы его отыскали. Однако нож она послушно взяла — и, не сводя неподвижного взгляда с Зельфиры, принялась выкалывать себе глаз. Даже когда она достала глазное яблоко и протянула его, зрачок продолжал свирепо наблюдать. Дочерь напоследок поддержала: — Удачи. И исчезла во мраке. Дама ушла молча. Она никогда не прощалась. Ослепшие и снявшие с себя вес прошлого, вручив его Зельфире, они с лёгкостью обретут покой в тенях. Возможно, ещё через одну сотню лет получится найти их снова крошечные тела, прислонившиеся друг к другу. Наткнуться на перемешанные кости. Вздор. Больше не удастся их отыскать. Зельфира приподняла руки, в которых перекатывались склизкие глаза. Простояла в тишине и красном сиянии долгое время, более не смея пошевелиться. Она была поражена, оцарапана и затерзана до изнеможения. Хотелось броситься вслед за сёстрами. Подхватить их под локти, прислонить к себе и рассказать сказку, не вспоминая о былом. Пошутить и посмеяться. Задуматься вслух: «А вы знаете, что…» — и весело покатиться по траве, спасаясь от Дамы, отчаянно сражающейся за свой секрет. Со скалистого потолка капнуло. Зельфира задрала голову. Невидяще посмотрела на разводы, развернулась и захромала к выходу. Там её уже ждали. — Получилось? — живо изумился Волк. — Я не слышал криков. Зельфира изогнула бровь. — Каких криков? — Они же не из воздуха взялись, — он кивнул на окровавленные ладони. — Ещё мокрые. Я отсюда чувствую. Зельфира вернула взгляд к рукам, в которых теплели два загадочных глаза — зелёный и голубой, в гнилистых прожилках. Без них прорицательницы потеряли дар. Маленькие сёстры, выросшие в чудовищ, повели себя спокойно и смело. Они заслужили покой. — Их отдали добровольно. — Серьёзный шаг, — одобрил Волк. — Серьёзный, — повторила Зельфира, подхватывая с тотема кулоны. Затолкала их в мешок колец, пожертвовав перстнем, и туго обвязала шнурок вокруг шеи. — Дальше будет не так страшно. — Взять тебя за руку? Она благодарно потянулась, и Волк обхватил её кисть, уводя за собой. Сердце встало камнем в рёбрах. Оно практически не стучало, поэтому кровь из босых ступней сочилась, а не лилась. Лес шелестел, но Зельфира его не слышала. Она всё стремилась оглянуться. Волк не позволял. Не жалея, сдавливал перерезанное запястье и вёл вперёд. Поняв, что больше не вытерпит, Зельфира побежала. От самого тёмного места, где шёл снег, покоились кости, а ветер качал гнёзда заколдованных кукушек. Убегала от пряничных тропинок, волчьих черепов, впитавшихся в землю заклинаний, луговых насекомых, льда, пролитых слёз, никем не тронутых полян, полноводной реки, деревьев, переходивших с места на место, мистических криков, страхов, призрачных оленят, ушедших ведьм-прорицательниц, смертоносных плодов, мышей, хвойных иголок, мха и лишайника. От трупов. Задыхаясь, Зельфира уловила звенящий стрёкот. Её будто окутало звериными лапами, с которых соскребли шерстяной покров. Под ногами завозились мертвецы. На Зельфиру бросился необъятный ужас — неведомый, инородный, насильственный. Она подкинула глаз Дамы. Его разорвало незамедлительно. Волк остолбенел. Зельфира попыталась пихнуть его в плечо, но она не была Графиней, что водилась с призраками, и не умела подражать Княжне, вытаскивающей души из омута. Волк сам отошёл от удивления. Подобрался, сдавив худое запястье, и ринулся дальше. Ветер завывал им вслед. Порозовевшее одеяло снега оставалось позади. Когда Зельфира ступила на траву, тонкую и душистую, то едва не закричала. На мгновение она припала к земле, срывая зелень, как обезумевшая. Туман заструился по бёдрам и костяшкам пальцев, улёгся на кольцах волос и обернулся вокруг колен, подкосив. Зельфира узнала это место. Она подскочила и бросилась между двумя вымахавшими елями, словно через арку. Пронеслась мимо поляны, что заросла волчеягодником, на бегу поклонилась каменному лесному духу, всё так же стоявшему у лисьей норы, и выбралась в чащу, которая раньше была её пристанищем. Она знала, что увидит. Обугленное дерево-лес. Огромное, точно сухая перевёрнутая гора, с десятками стволов и сотнями ветвей, на которых были сколочены избушки. Как кривые сундуки, прятавшиеся в листве. Все они пустовали. Туман осел на коре, паутина густо оплела крону, а корни повылезали из заражённой земли. Даже в темноте было заметно, что дерево через год-другой грозилось треснуть и развалиться, повторив судьбы своих обитательниц. Зельфира рассматривала его со светлой грустью — и непреклонной любовью. Давным-давно дерево стояло едва ли не впритык к грани, за которой простирался Лес Трупов. Теперь и его проглотила тьма. Тихо, молча. Лишь одинокий лесной дух, камнем застывший у лисьей норы, видел его увядание. И через год-другой лицезрит конец. — Рано или поздно с ним должно было это случиться. — Почему не бросили? — спросил Волк. — Потому что это дом. Заражённая земля отдавала болью. У неё не было языка, зубов, нёба, но она судорожно вздыхала и звала на помощь, пытаясь вытолкнуть из себя кровь. Как назло, её придавливали камни. Странные камни, стоящие полумесяцем. Будто могилы. Под веком засвербило. Зельфира испугалась, проклиная себя за неосторожность, и спешно вытянула ладонь с подношением. Но ничего не произошло. Жертва осталась в сердцевине дрожащей ладони. — Ты плачешь, — подсказал Волк. — Точно, — она глупо хмыкнула, пряча глаз Дочери от ветра. — Не заметила. Дальнейший путь я помню, поэтому можешь меня не держать. — Хорошо. Постоять. Просто — постоять. Ещё чуть-чуть, ещё немного. На спёкшейся земле, рядом с домом. Потрогать, пощупать, погладить, не трогая, не щупая и не гладя. Зельфира ходила вокруг, не двигаясь. Заметила, как в траве что-то блестит. Поглубже вдохнула, наклонилась и вырыла заляпанный обруч-кольцо для волос. Сжала его в руках. Волк молча наблюдал, сдерживая любопытство. Зельфира бережно положила обруч на голову. Стянула вниз, на лоб. Украшение принадлежало не ей, но подходило идеально. — Славная вещь, — улыбнулся Волк. Зельфира не стала спорить. Развернулась, набралась терпения. Рванула по знакомым путям, оставляя за собой пещеру с маленькими сёстрами, сгоревшее дерево-лес и болотистое озерцо, когда-то наполненное серебряной водой. Её мутило. Она шагала быстро, но не легко. Пятки стёрлись, а в ушах клокотали духи, которых обкусал Кацдамо. Зельфира чёрство отмахивалась от них. Волк уговаривал не мешать. Проникнувшийся их речами, он произносил утешительные слова, временами снимал духов с загривка и внимал. Затем замер, уловив клич. — Сейчас нападёт, — понял Волк. Зельфира услышала, дёрнулась, но не успела подкинуть глаз Дочери — руку прибило к кедру. Вжало, скрутило. Пальцы начали чернеть и загибаться, ломаясь. Крик застрял в горле. Ободранную ладонь будто накрыла лапа огромного животного. Припечатала и стала разжимать, добираясь до глаза Дочери. Зельфира чувствовала на щеке тяжелое дыхание. Силилась отвернуться, но не смогла даже зажмуриться. — Отдай глаз, — крикнул Волк, догадавшийся, что внутри себя она мечтала сберечь последнюю частичку семьи. — Отдавай, иначе умрёшь! Зельфира почувствовала, как под веко вклинился невидимый коготь, и бессильно разжала пальцы. Опустила голову. Шепнула: — Простите меня. И, шатающаяся, похолодевшая, сдержанная, заскользила дальше, пока позади неё месился небесный глаз Дочери. Зельфира знала, что физические увечья не разобьют её так же, как вина. Она была ведьмой, способной обойти горы и переплыть реки, но в то же время оставалась живой сестрой среди кучи мёртвых. Такую привилегию она не могла себе простить. Месть — искупление. Прошло много времени, могил прибавилось, но один охотник всё ещё ходил по земле. Мысль о Кацайлиди согрела. Снова. Зельфира скривила губы, скалясь. И заслышала дождь. — Волк, — позвала она. — Закрой глаза, — посоветовал Волк. — Снаружи светло. Кивнув, Зельфира стала приближаться к зеленоватому свечению, что лилось через плотные заросли. Крапива жалила лодыжки, но это был приятный зуд. Раскинувшиеся ветви деревьев касались друг друга, создавая изумрудный зонтик — дождь не доставал до почвы. Пахло летом. Мир в это мгновение полностью замер. Навеки остановился заяц, выпрыгивающий из Леса Трупов. Замолкла кукушка. Перестала падать иголка, сорвавшаяся с ели. В этом мире ведьма — Май-месяц, Дева, Зельфира, — видела зелёный луч, пробившийся сквозь дремучую растительность. Невредимая, с ясным умом, она глядела и не могла наглядеться. Пока из-под века не вытекла красная слеза. Завопив, Зельфира надавила на глазное яблоко, заталкивая его внутрь, и ринулась к выходу. Её тут же сбило с ног. Отбросило, ударив об ствол дерева. Плечи, горло, сухожилия начали рваться. Зельфира и не думала защищать тело — перевернувшись на живот, она втиснула кулаки в глаза и кое-как приподнялась. По позвоночнику протянулась длинная изогнутая линия, из которой хлынула кровь. Зельфиру качнуло, но она решительно волочилась к свету. Поползла, когда рухнула. Нижняя губа лопнула. На подбородке загорелся след от когтей. В кость ноги впивались корни, сжимающиеся до хруста. Зельфира выхватила нож и замахала наугад, резво, свирепо. Опять поднялась — и опять сбилась. Её вытолкнул Волк. Выкрал из лап леса, сжал в руках, погнал вперёд — и вытолкнул. Лёгкие касания, которыми он ограничивался раньше, заполонили запястья густыми синяками. Когда он рывком помог вынырнуть из воды и вцепиться в спину — чудом не убил. Сейчас по Зельфире словно попала молния. Её обожгло снаружи и изнутри. Выгнуло и сжало. Хотелось избавиться от этого чувства. Выскрести его иголкой, закопать в земле, выбросить в море. Хотелось умереть. Очень сильно. Очень страшно. — Проснись, ведьма. Голос Волка сквозил улыбкой. Зельфира долго не шевелилась. Так долго, что выпрыгнувший заяц успел умчаться, а кукушка устала куковать. Затем вдохнула полной грудью и перестала жмуриться. В стеклянные глаза закапал дождь. Грязь ручьями срывалась с висков, собиралась в ямке меж ключиц, щипала порезы. В ушах застрял шум хмурой погоды. Незримое солнце, укрытое пеленой, покачивалось в блёклых кучерявых облаках. — Вот и всё, — произнесла Зельфира, едва-едва поворачивая голову. — Почему не выходишь? Силуэт Волка показался среди деревьев. Самый длинный колос, падающая звезда, подсолнух, луч, прорезающий небесную гладь… Полупрозрачный юноша, непринуждённо привалившийся к кедру. Что-то в нём изменилось. Он стал далёким, как первый день рождения — Зельфира уже по нему скучала. Он помог сбежать из леса, а она не могла поцеловать его. В лоб. Неумело. На прощание. Волк лукаво спросил: — Чего ждёшь? — Значит, ты со мной не собираешься, — она приподнялась на локтях. — Почему? — Прячусь, — он подмигнул. — И кота не хочу бросать. Заметил: — Лучше пока не вставай. Стошнит. Зельфира послушно улеглась на траву. Три месяца в тишине и темноте. В снегу, птичьих останках и кошачьей шерсти. Среди трупов. Но даже в этой ловушке мир отнёсся к Зельфире с крупицей доброты: подарил разговоры и молчание у котла, скрипы половиц, будто по ним кралась Княжна с корзинкой пряников, калачей и булочек-птичек, бисерные браслеты, которые весело примерял Волк, охотничий нож и сотню грёз и желаний, смысл которых сводился к жизни. У леса было мрачное обаяние. Выбравшись, Зельфира потеряла всякое стремление сжечь это место дотла. — Ты так и не рассказала, почему пришла в хижину. — Рассказала, — Зельфира поднялась. — А ты так и не признался, как умер. — Я не умер. — А я не доходила до хижины. — Волчицы принесли сердце и бросили? — уточнил Волк. — Звучит невероятно. Зельфира вновь взглянула на небо. Сказала, не отрываясь от облаков: — Прощай, Волк. Кем бы ты ни был. — Посмотри на меня. Она невольно усмехнулась: — Ты выглядишь пугающе. — Всё равно смотри. Зельфира выловила взглядом силуэт. Кивнула ему, собираясь уходить без оглядки, и услышала серьёзное: — Не скучай по мне. — Волк вдруг улыбнулся — просто, спокойно, но Зельфира застыла. — И всё же мне интересно… Плутовски спросил: — Сколько тебе на самом деле лет? Ей очень не хватало советов Цетты, облезлого кота, что оберегал притаившуюся в лесу хижину. Он бы наверняка сказал: «Соври. Не договори. Запутай», — и был бы прав. Но Волк ждал с той же надеждой, с которой оборотень жаждет обрести луну. — Если не убирать жизнь до смерти, не исключать блуждание перед перерождением и не вырезать время, проведённое в могиле, то… Отворачиваясь от леса, Зельфира закончила: — Я видела, как выросло дерево.