Волчий гроб

Посвящается моей милой маме и славной Оксане-сестре. Оставайтесь такими же волшебными.

КНИГА ПЕРВАЯ. ХИТРОСПЛЕТЕНИЕ ЗЕМЛИ ГЛАВА ПЕРВАЯ. КОЛЫБЕЛЬ ВЕДЬМЫ

Хижина притаилась в лесу. В самом тёмном месте, где шёл снег, покоились кости, а ветер качал гнёзда заколдованных кукушек. Она пряталась среди пряничных тропинок, волчьих черепов, впитавшихся в землю заклинаний, луговых насекомых, льда, пролитых слёз, никем не тронутых полян, полноводной реки, деревьев, переходивших с места на место, мистических криков, страхов, призрачных оленят, ведьм-прорицательниц, смертоносных плодов, мышей, хвойных иголок, мха и лишайника. Среди трупов. Дощатый пол хижины скрипел на разный лад: в углу он звучал хрипом заболевшей матери, а ближе ко входу кашлял сам. В щелях ткались нитки паутины. На самом краю комнаты кипятился котёл. Старый, чёрный. Из-за него на потолке бесились тени — прыг-скок, скок-прыг. За тенями наблюдала Зельфира. Она горбилась над котлом, помешивала варево продырявленной плошкой и урывками глядела наверх. Мрак и трещины. Хижина не пестрела, не цвела и не сияла. В её сумраке витали изжившие себя мелодии, а маленькие просветы застревали в дощечках пола. Это место умерло задолго до того, как родилось. Никого тут нет. — Но я всё-таки чувствую, — усыпительно прогудела Зельфира; от кипящего грибного супа её клонило в сон. — Кто-то ходит. Кто-то здесь ходит. Не по потолку же. Потерпи. Зельфира скривилась, но взгляд опустила. Босая и жуткая, она давным-давно стала главной тенью хижины. Зловещая. Скормленная ночи. Страшная. И было одно незатейливое слово, пугавшее детей и их подкроватных чудовищ. Ведьма. Ведьма. Зельфира резко повеселела и пару раз постучала плошкой по голове, мечтательно, мучительно, кинжально улыбнувшись. Наступит день. Славный день, когда облака сгорят в пожаре костров, а мир рухнет вниз, словно висельник. Когда душа в последний раз увидит солнце. И тогда Зельфира посмеётся. Очень громко. Зловредно, с надрывом. Очень горько. — Выберусь, хе-хе, — она не кривила душой и сама себе верила, — назло всем выберусь из этого проклятого леса. Ведь хижина притаилась в Лесу Трупов. Зельфира села напротив котла и протянула ладони к огню. По краю её платья принялся расхаживать кот. Он наступал на швы, играясь с ними, гневно вышвыривался в угол, но каждый раз возвращался. Снова ложился рядом и ворчливо перекатывался с бока на бок. Зельфира запускала в его шерсть растопыренные пальцы, безучастно поглаживая. Она его не любила, однако была ему благодарна. Кот приносил ей птиц, мышей и рыбу — и каким-то колдовским образом оставался жив. Хижина — не дом Зельфиры. Им был Лес Трупов. Хтоническое существо без собственного скелета, но сполна утыканное костями. Принцессы, искавшие своих принцев, павшие охотники, заблудшие караваны, потерявшие музу скоморохи. Их тела находили только те сущности, что были обещаны смерти. Кукушки всегда голосили перед человеческой или животной гибелью. Когда разом замолкали, то намекали: пора. Царевны, искавшие сказочных лягушек, никогда не обращались в цариц, а барды не успевали сложить об этом легенду. Имя ему — Кацдамо́. Вход в лес был один — через Явь. Выход — тоже, но уже в Навь или Правь. Все смертники входили на своих ногах, а прочь уносились одними душами, что пугливо выскакивали из рёбер и стремглав бросались к верхушкам деревьев, к вечным облакам, подальше от шёпота полноводной реки и слеповатых жителей-призраков. Выскакивали, чтобы уткнуться в потолок и рухнуть обратно наземь. Иногда Зельфира это слышала. Одиноко усевшись перед прялкой, она улавливала последние секунды чьей-то жизни. Звучание души, отцепившейся от трупа, напоминало шорох побрякушек. Запах — как сладость, испечëнная сестрой милосердия. Елейная кровь жертв впитывалась в землю. Долго, дотошно. И так появлялись пряничные тропинки, от которых всегда веяло сахаром, пока следы доверчивого ребёнка не притаптывали ловушку. Зельфира никогда по ним не бродила. Не срывала лакомства с жёлтых кустов, играючи увиливала от любой погибели, бросалась в огонь шутки ради, но угодила в капкан. В хижину, притаившуюся в лесу. С тех пор, с тех жутких пор она была скрыта от смерти, гуляющей за границей деревьев, и порабощена выживанием. Каждый день начинался с ножа. Проснувшись, первым делом Зельфира резала стену. Вглядывалась в засечки, пересчитывала их, как одурманенная. Ей мерещилось, что одна десятка меток исчезла и что другие двадцать царапин слились вместе в бесконечные, но единственные сутки. Каждый день начинался с поражения. Ведь ни одна засечка не пропадала — зато появлялась другая. Сейчас была ночь, неотличимая от дня, но Зельфира точно знала, что наверху, за слоем дремучих облаков, висит луна и горят звёзды. — Скучно, — проворчала она, помешивая кипящую воду и взглядом поддерживая огонь. — Хочу домой. Уже который вечер Зельфира вслух делилась всякой мыслью. Вокруг были звуки: треск чахлых веток, взрывы пузырей на блестящей плёнке супа, вой ветра, шорох костяных оберегов. Но голос был один. Надрывный, противный. Беседы с собой давно вошли в привычку. — Поговори со мной, — приказала Зельфира, с прищуром обращаясь к незаинтересованному коту. — Кто ты такой? Почему сидишь здесь? Кем себя возомнил, раз смеешь не отвечать? У тебя есть последняя попытка мне понравиться, иначе эти лапы сомкнутся на твоём хвосте и потащат прочь из… Она полусонно потянулась к нему когтистыми пальцами, демонстрируя серьёзность намерений, как вдруг руку обожгло. Внезапно, остро. Кот лениво повёл носом. Зельфира нахмурилась. Закатала шерстяной рукав, покрутила предплечье и пригляделась: из пореза вдоль запястья капала розовая бархатная пенка. Единственный яркий цвет, видный в темноте. Он ослепительно сиял. Порез из ниоткуда — и он уходил в никуда, тянулся по сухой коже, забирался под локоть и полыхал, отдавая зудом. Под платьем, где-то в рёбрах, хранилось хитросплетение сердца, которое спешно забилось. — Это сделал не ты, — пробормотала Зельфира, глядя то на кота, то на алый узор, то на нож. — И не я. Она вскочила. Прихрамывая, добралась до двери, проскрипела засовом, упала на крыльцо и зачерпнула снег. Вдавила его в запястье. Размазала. В пальцах таяли густые капли. — Живой, — в удивлении прошептала Зельфира. Не сразу осознала, что вернулась мыслями к нему. Снова к нему. К человеку, мечнику, Свéточу, чьи волосы и кожа поблёскивали одинаковым бельмом, глаза напоминали мутные капли, в которые можно было бросить по рыбке — приживутся, — а шея подходила для удушений. Кацайлиди. Так он представился. Для Зельфиры он был убийцей. Она вернулась в хижину. Прилегла у котла, набросила на ноги старое одеяльце и вгляделась в порез. Обычная линия, никакого напоминания о былом. Кацайлиди просто проверял догадку. — Долго думал, — язвительно хохотнула Зельфира, ворочаясь на полу. Рану нужно спрятать. Вспоминался час, в который всё изменилось. Вышивальщица, Миледи. Послушница. Кудесница и Графиня. Дама, Дочерь и Дева. Княжна. Троица исчезнувших: Гостья, Ворожея и Владычица. Дряхлая Особа, что редко спускалась с дома на дереве, потому что не могла взобраться без помощи обратно — а любую помощницу она мгновенно забивала посохом. Ушедший час. Ушедшие сёстры. Зельфира мучительной силой заставляла себя думать о хорошем. В полдник, днём и вечером она справлялась. Даже когда укладывалась спать, то отдыхала быстро, точно глотка́ми, тайком. Но каждую пятую ночь ей снилось прошлое, и на следующее утро она просыпалась бледной, едва дышащей, зарёванной и хрипящей от криков. Точно слепой и безголосой. На голову обрушивалась агония, которую нельзя было разделить, потому что у неё не было конца. Хотелось жмуриться и выть громче. И Зельфира выла — на звёзды, которые не видела, на страдания, которые никогда не уйдут в прошлое, на то, что одичала, обросла рубцами, забилась в тень и не могла выбраться. Лес положил на неё глаз. Она его выколет. Укрой рану. Сейчас же. Зельфира не поддалась прихоти и тихонько вздохнула. — А пусть течёт, — она любовно оглядела лужицу, скопившуюся под рукой. — Стало немного теплее, и никому не мешает. Среди зверей и костей я одна живая. Стоило ей произнести слова вслух, как по двери в хижину постучали. Это было ужасно. Потому что Зельфира не врала: лес был наполнен трупами и никто живой постучать в дверь не мог. Она поднялась, пристально наблюдая за засовом, который не задвинула. Прокляла саму себя. Без жалости, сочувствия, оправданий. Откровенно. Снаружи шёл снег и носился ветер, что резал на живую, но стучали явно кулаком. Зельфира схватила продырявленную плошку и окунула её в горячий суп. Не обожжёт, так хотя бы напугает. Когда дверь распахнулась, Зельфира невольно замерла. Её затошнило, вскружило и поранило. Нутро вспыхнуло. По языку покатился вопль, который Зельфира успела проглотить. Человек? — Человек, — повторила она. Сделала покачивающийся шаг, содрогаясь, чуть не рухнула вниз и пробормотала: — Закрой. Человек нерешительно нахмурился — будто бы на всякий случай. — Захлопни дверь. — Ладно-ладно, — послушался он. Зельфира цепко, нахально, в упор смотрела на юношу. Её гнилая кровь просилась наружу. Молила вылить себя из тела и позволить впитаться в землю — так сокрушительно она вскипела. Зельфира судорожно выдохнула. Встряхнула голову и пригляделась. Человек явно прятался. Отворачивался, таясь на самом видном месте — среди теней от огня. Он напоминал тощего оборотня, потерявшего луну. — Посмотри на меня, — приказала Зельфира. — Ты выглядишь пугающе. — Всё равно смотри. Она знала, что — а не кого, — он увидит: русые заплесневелые лохмотья волос, перья в прядях, косые губы, похожие на корни, замученное лицо. Она жуткая. Зловещая и тёмная. — Ты тоже из леса только что вышла? — Я ведьма. — Понял. Зельфира обогнула человека, прихрамывая. Принюхалась, прищурилась и наконец разочарованно сказала: — Ты мёртвый. Буйство крови улеглось. Тошнота и затейливая ярость отступили. Стало лишь немного… жаль. — А ты тактичная, — улыбнулся он. — Стараюсь, — глухо ответила она. — Кажется, мне повезло не наткнуться на тебя раньше. — Верно, — Зельфира приблизилась, но не решилась коснуться. — Я бы тебя в итоге съела. — Это сказки. — Кто знает, кто знает… — Она вздрогнула. — О, нет, я говорю прямо как Особа. — Ты не одна? Зельфира произнесла не моргая: — Одна весь месяц и половину ночи. Могу ошибиться где-то на сто лет. — Жуть. Но он поверил. И уходить, кажется, не собирался. Невинно стоял в углу, царапая голое плечо и стыдливо прикрываясь сумраком хижины. Зельфира зевнула. Указала на одеяльце, в которое призрак мигом укутался, и скучающе спросила: — Позабыл, где выход? — Нет, — удивился он. — Тогда почему ты всё ещё здесь? Он ощутимо застыл. Юный призрак выглядел так, будто его сорвали с поля колосьев. Тонкий, высокий, с золотцем на ресницах. Было в нём что-то от Подсолнечных и Подлунных детей Ли-Ри-Ли — шабаша Маленьких Принцесс, бегающих по тёплому югу царства. Как и луговые ведьмы, он не походил ни на утопленника, ни на висельника. Голову ему не отсекали и вены не травили скверным ядом. Почему он умер — загадка. — Как тебя зовут? Звали. — Ты будешь смеяться, — он почесал макушку — как если бы у него могла она чесаться! — и потупился. — Уже слышу твой хохот. — О, мой друг, — невесело оскалилась Зельфира, — если ты заставишь меня смеяться, то я лично тебя воскрешу. — А ты так умеешь? — обрадовался он. — Я покровительствую земле. Если себя достать смогла, то и тебя сумею. — Не верю, но ладно. Я Волк. Зельфира отвернулась. Прокашлялась. Потëрла ногой занозы на половице, сипло выдыхая: — Вот видишь, я не... И покатилась со смеху. Громко, во всеуслышание. Истерически. Она согнулась пополам, держась за живот, когда на ресницы брызнули слëзы. Волк! Как безобразно! На мгновение Зельфира засуетилась, чувствуя вину, но снова взглянула на тощего Волка, потерявшего звëзды, и взорвалась так, что дыхание сбилось. Схватилась за край котла, чтобы не потерять опору. Взвизгнула, попыталась стряхнуть ожог вместе с плошкой. Ещё пуще рассмеялась. Даже её второе имя — первое она старалась не вспоминать, — не звучало настолько грандиозно и обманчиво. Волк терпеливо ждал. Затем не выдержал: — И вправду ведьма. Никакого сочувствия. — У меня плохо со слухом, — она поперхнулась, жмурясь. — Повтори-ка. Волк? — Прекращай, — улыбнулся он, — у тебя сейчас все зубы вылетят. Хромая и посмеиваясь, Зельфира снова обошла Волка по кругу. Прыснула, вернулась к котлу. Села и, подперев щëку кулаком, мечтательно зажмурилась. — Я уже позабыла, что смех согревает. — Ага. Истинное пламя. Зельфира слегка помрачнела. Волк заметил. — Извини. — Я обсмеяла тебя с головы до пят, а ты передо мной извиняешься? — Ты меня не обидела, а я тебя расстроил. — Разозлил, — поправила Зельфира. — По лицу не скажешь, оно не полностью моё, но когда-нибудь ты научишься угадывать. Что ж. Усаживайся. Тут есть прялка, — она словила его взгляд, бродивший по ящику шерсти. — Нашла на чердаке. Веретено было расколото, я его переделала. Вот сижу здесь вечерами. Пытаюсь прясть. Одежда быстро рвётся, но ходить голой мне надоело. Холодно. И совсем как… — Ведьма, — шутливо закончил Волк. Наглый. — Как животное, — ядовито сказала Зельфира. — Спрясть тебе что-нибудь собачье? Наглая. Зельфира потупила взгляд. Волк только отмахнулся и с любопытством принялся изучать хижину. Это место ему подходило. Раньше Зельфира часто представляла, как одно существо превращается в другое. Девочка — в иволгу, гусеница — в шелкопряда, Кацайлиди — в прах. Волк мог бы обернуться зверем и улечься у кипящего котла. В котёл он, естественно, сунул нос первым делом. Поморщился от смрада варева, но не стал язвить. В нём легко угадывалась непринуждённая, искренняя доброта. Это забавляло. Такое мягкосердечие Зельфире удалось повстречать лишь однажды и прожить с ним недолгое, но волшебное время. Она, эта любящая птица, обитала на самой верхушке дерева. Вычëсывала густые волосы от семечек вяза, напевала колыбельные, дарила знания и оберегала от темноты. И имя ей было под стать. Княжна. Великая сестра. И мама. — Привет, — Волк наклонился. Кот внимательно за ним наблюдал. — Не вцепишься в руку, если я поглажу? Зельфира предупредительно кашлянула, но случилось подозрительное чудо: кот и не подумал дёрнуться, когда полупрозрачная ладонь опустилась на его загривок. Напротив, повёл мордой, подставляясь. — Бред, — заявила Зельфира. — Почему? — весело уточнил Волк. — Я сплю. — Не спишь. — Тогда что происходит? — Ко мне просто все животные тянутся, — Волк аккуратно потрепал загривок. — Или он узнал во мне кого-то. — Бред, — уверенно повторила Зельфира. Волк — уже с котом на руках — замер напротив шаткого алтаря. Оттуда на него глядел продырявленный череп ворона. Чудесатая птица. И после смерти служила силой. Если Зельфира целую ночь разговаривала с черепом, то на утро обнаруживала у хижины веточки снежноягодника. Из них она плела венок, вооружала его на голову и пару минут видела гнёзда прошлых лет и птенцов, которых уже не было на свете. А иногда, в неуловимое мгновение, Зельфира слышала отзвуки пения птиц. Это самую малость спасало от одиночества. — Пережиток культа, — объяснилась Зельфира, — в котором я когда-то жила. Мне дали много знаний, но это оказалось самым полезным. Волк осторожно поклонился черепу, приветствуя, и отошёл подальше. Продолжил свой хоровод, всё сильнее удивляясь тайникам хижины. Скрипучая лестница на чердак, котелок растопленного снега, свалявшиеся тряпки, заляпанный деревянный брусок, в котором можно было угадать незаконченную лошадку. Волк был обескуражен. Он уточнил: — Можно узнать, как ты вообще здесь очутилась? И навострил уши, совсем как волчонок. — Нет, — с радостью расстроила его Зельфира. Волк поник. Уныло заглянул в склянки, тоскливо поворошил верёвку засушенных грибов и невероятно грустно вздохнул. Зельфира растрогалась. Похлопала по половицам, на которых тут же очутился довольный Волк, и затянула: — Тогда слушай... Её поглотила земля. Разорвала, извратила. Сначала отошла кожа. Она держалась только из-за крови, скопившейся в костях, но звери быстро растащили лоскуты по укрытиям. Птицы выклевали глаза. Приняли за бусины — настолько те были блестящими. Скорее от слëз. Уши съели зайцы, чтобы больше слышать. Горло обглодали лисицы, чтобы громче лаять. Из рук и ног вылезли цветы. Лицо кто-то снял. Но уцелело сердце. Оно провалилось вовнутрь, в пастбище трупов, и пролежало в могиле долгие годы, пока волчицы не вырыли его и не принесли, как диковинку, в заколдованный круг. В нём ведьма и проснулась — и стала Зельфирой. — С тех пор никто меня не навещал, — она неотрывно разглядывала огонь, пляшущий на боках котла. — Здесь даже птицы не поют. — Ты так спокойно говоришь об этом! — ужаснулся Волк. Прислушался. — И впрямь только ветер. — В земле нет ничего страшного. Под ней мне было тепло и спокойно, — пожала плечами Зельфира. Безнадёжно добавила: — Но я проснулась. И всё гляжу в окно. Гляжу и гляжу. Вдруг кто придёт за мной и заберёт? — С таким же успехом ты могла бы смотреть, как растёт дерево. На губах Зельфиры дрогнула улыбка. Волк заметил. Неуютно поëжился и всë-таки спросил: — Давно ты тут? — Я уже отвечала. — Помню, — он смутился, — и чувствую: ты не соврала, но что-то утаила. Так давно? — Достаточно, чтобы не отпускать тошнотворного кота вместе с дурацким призраком и привязать их к сварливой ведьме земли. Волк восторженно просиял. — Значит, я могу остаться? — Если послужишь мне. Он рассмеялся. Лёгкий и простой звон, как серёжка на ветру. Зельфиру гложило странное ощущение: смех мёртвого слишком живо прорезáл отсыревшие углы хижины и земляную душу. — Как ты умер? Волк поперхнулся и замялся, но человечности не утратил, хотя должен был. «Потеха какая, — подумала Зельфира. — Дух всегда рябит, когда вспоминает о смерти. А он весь светится». Она посерьёзнела, пытаясь нащупать верёвку, удавившую Волка. Ничего не складывалось. Напротив, растягивалось, как гармошка, и отдаляло крупицы ответа. Не четвертование. Не забивание камнями. Не сожжение. Как же... — Я не умер, — признался Волк. Зельфира давно подозревала, что сошла с ума вслед за двумя сёстрами, у которых на лицах осталось по маленькому маковому полю. Но Волк убедил её, что сумасшествию нет предела. Она строго начала: — Ты чьё-то тотемное животное? — Нет. — Ешь? — Нет. — Спишь? — Нет... — Как давно? — Потерял счёт. — Тогда ты мёртвый, — заключила Зельфира, — и сам себя обманываешь. Я знаю, что цари умирают трижды, но впервые слышу, чтобы кто-то изначально родился призраком юноши. Волк расслабленно разлëгся на полу, заломив руки за золотистую голову. — Рад, что удивил. Зельфира вспыхнула от негодования. Кот юркнул на её колени и сердито уставился на огонь, прижав уши. Он привык к бормотанию и проклятиям, что сыпались из кривого рта, но шум двух голосов действовал ему на нервы. Зельфира злобно погладила кошачью шëрстку. Тоже прилегла на пол и уставилась в потолок. Она не верила, что спустя сотни ночей услышит связную речь, а не клёкот давно мертвых птиц, шуршание мышей, свои собственные крики и дыхание кота. Пускай от призрака. Пускай это будет хоть кукла, через которую бормочет сумасшедший чревовещатель, или заклинание колдуна, выпущенное сквозь разорванную гортань, или мольбы Кацайлиди, — Зельфире нужна лишь искра, чтобы разгорелось небо. Была нужна. Она наконец почувствовала себя живой и по-настоящему способной на расправу. Стоит только выбраться. — Хочешь фокус? Волк мигом повернулся к ней — ребяческое озорство во плоти. Даже смешно. Зельфира приподнялась, закатала рукав шерстяного платья. Взяла нож и ткнула в свежий порез. Волк дëрнулся, желая перехватить лезвие, но покорно затих: таинство, в которое его посвящали, требовало послушания и уважения. Зельфира повела ножом по предплечью. Выцарапала облако и стряхнула кровь в огонь. Блаженно выдохнула. — Тебе совсем не больно? — беспокойно спросил Волк. Зельфира не ответила. Она раз за разом стирала кровь, судорожно вглядываясь в руку. Наконец улыбнулась, жестоко и мстительно, когда по облаку потянулись порезы, как языки костра. Три линии. Ровные, выверенные. Шепчущие о том, что... — ...когда облака сгорят в пожаре костров, — повторила Зельфира и зажмурилась. Стало тихо. Хижина не пестрела, не цвела и не сияла, а в её сумраке разгорелось томление той ночи, в которую время остановилось. Ночь, что украла сестёр, дерево-лес и имя. — Я невеста, — пояснила Зельфира, зажимая порезы. — Меня обручили с одним человеком. Белым, как туман. Я не видела его уже очень давно. Волк изумлённо выдохнул. — Теперь суженый рисует на моих руках так же, как я рисую на его. Вовсе отрежу по локоть — и он лишится конечности. Полосну по шее, и где-то там, далеко-далеко за лесом, откроется горло. Умру я, умрёт и он. А погибнет он, погибну и я. — Извини, что перебиваю, — заволновался Волк, — но когда эти три пореза появились, я заметил духа. Он мелькнул за твоей спиной. — Неужели? — Зельфира лениво махнула ладонью, пытаясь нащупать потустороннюю тварь. — Как выглядит? — Женщина в белом и красном, — он тоже повёл рукой, стараясь зацепиться за духа. Расстроенно воскликнул: — Пропала. Зельфира надолго притихла. Неторопливо коснулась обеих щёк, надавила на живот, подумала о себе — и вздрогнула. От неё мало что осталось. Два имени канули в пустоту, лицо сорвали, любовь выпотрошили. Тело ей тоже приходилось делить. Горести, от которых некуда бежать. И будь всё связано только с Зельфирой, слёзы бы не лились каждую пятую ночь. У неё жадно отняли сестёр. Но трупы не мстят — упав, этот жребий осторожно приютился в ладони Зельфиры. — Духа так легко не поймать, — наконец ответила она Волку. — Этой женщине нужна жертва. Добровольная. Она появляется из её плоти и исчезает, если получает другую. Переходит от хозяйки к хозяйке. Редко, к слову. Не спрашивай, кто расстался с жизнью ради такого заклятия, иначе я спалю хижину вместе с нами. Волк намеревался спросить именно это, но вовремя прикусил язык. Задумался. Он наблюдал за тенями на потолке, слушая, как в котле потрескивают суповые кости, и всë-таки отважился на вопрос: — И кто твой суженый? Зельфира ответила просто и честно: — Охотник на ведьм.

***

За хижиной услужливо приглядывал холод. Снег целовал землю днями, которые напоминали ночи, и ночами, суровыми и ледяными. Небо было чёрной повязкой, укрывающей взор. Зельфира часто хворала, окончательно плесневея и зарываясь в стопку свалявшегося тряпья. В мгновения болезни кот всегда дремал на её груди. В любой полудень, когда зверь должен был сидеть на крыше и выискивать птиц, он приходил в хижину, забирался на ведьмин живот и грел, хоть ему и приходилось выслушивать капризное, бессвязное бормотание. Кот был подарком-оберегом. Чудны́м, словно подброшенным в карман, и всё же защитным. Он добродушно ютился здесь, в хижине, но подолгу смотрел в лес. Проснись. Зельфира распахнула веки. Раскашлялась, подрагивая. С дрожью вытянула руку, проверила загрубевшие и свежие шрамы. Поджала губы и потянулась к ножу. «Время не умерло, — заклинательно подумала Зельфира. — Я его считаю». Она нащупала край стены и высекла чёрточку. Глубокую, короткую. Двухсотую. Две сотни дней с пробуждения. Две сотни дней в заточении. Вокруг жизни и смерти Зельфиры было поистине много чудовищного — матереубийства, отцеубийство, детоубийства, самоубийство. Но всегда было, куда бежать, откуда прыгать и где начинать сначала. Две сотни дней гнева, срывающегося на безвольный плач. Зельфира отбросила нож, беспомощно схватилась за голову, но вовремя остыла. Погладила блëклый хвост. Кот недовольно воззрился на неё, не желая вставать. Зельфира многозначительно цокнула. Кот вяло потянулся. Снизошёл до молчаливой просьбы об уходе, встал на дыбы и с силой отскочил от живота. Спешно нырнул в угол, уворачиваясь от летящих в него проклятий. — Блоха, — забрюзжала Зельфира. — Пёс. Клоп. Она медленно выбиралась из свалявшихся тряпок, представляя, что это густая летняя трава вдоль дерева-леса. Заставляла себя поверить, что в хижине пахло не протухшими суповыми костями, а её домом, её маленьким уголком — хвойными иголками, горькими орехами и полынью. Грезила, что с ней разделят громкий хохот. Зельфира неожиданно поняла, что улыбается. Она изнурённо покачала головой. Влезла в платье и стала рыскать по сундукам, перебирая сапоги, бисерные браслеты и платки. В хижине явно когда-то жила женщина. Либо эта женщина была могущественной, чтобы поселиться в Лесу Трупов, либо Леса Трупов здесь ещё не было. Зельфира склонялась к последнему. Она пробежалась пальцами по клочьям, оставшимся от некоторой одежды, искусно обогнула ломтики зеркал, вытянула тяжёлую накидку и бросила её на плечи. Обула два разных сапога. Один был с подкладкой — для ноги с короткой костью. Так Зельфира легче переносила хромоту. Она обвязала нос тёплым платком, натянула рукавицы, стремительно двинулась к выходу из хижины и настежь распахнула дверь, впуская свежий воздух. Неуверенно огляделась. Содрогнулась. — Дыра. Покосившаяся хижина — это закуток ветхого хлама, рыбных и птичьих огрызков, которые гордо приносил кот, пепла и заскорузлой грязи. Бардак, словом. Зельфиру нисколько не заботило, в какой обстановке приходится выживать. Ей совершенно не было дела, какие убранства украшают или уродуют хижину. До появления Волка, катастрофически остро реагирующего на копившуюся слякоть. Дождавшись, когда тесная комната полностью проветрится, Зельфира захлопнула дверь. Неторопливо взялась за метлу. Снова убедилась, что потеряла рассудок, раз каждое утро устраивала уборку для призрака, и принялась подметать половицы. Следом растопила снег, нагрела воду, протёрла деревянную посуду. Придирчиво оглядела алтарь. Навела порядок в сундуке, спрятав ломтики зеркал ещё глубже. Довольно отряхнулась и позвала: — Эй, Волк. Не выходя на крыльцо, Зельфира высунулась наружу и посмотрела на крышу. На волосы тут же посыпался снег. Колючая горстка собралась на макушке белой короной. Послышался хохот. Зельфира досчитала до десяти, прежде чем любезно спросить: — Скинуть тебя вниз? — Не надо, спасибо. — Жаль. — Начинаешь свой утренний ритуал? — Обход. Хочешь помочь — так и скажи. Волк не ответил. Не побоялся злобной гримасы и робко улыбнулся. Кот деловито сидел под его боком, а Волк так же серьёзно почëсывал облезлый загривок. Спелись. Им до возмутительного сильно нравилось проказничать: преследование паука среди ночи, спрятанные вещи и хитрые переглядки, тяжёлое сопение при виде очередного изделия из пряжи. Зельфира не желала им проигрывать. Запирала дверь и бормотала защитные речи, оставляя обоих зверëнышей на пороге, кошмарно напевала колыбельные, заставляя уши гнить, и нарочно сжигала воистину смердящие травы. Сама страдала, но терпела. — Почему ты его не назовёшь? — крикнул Волк, поглаживая ободранное кошачье ухо. Зельфира, бродившая по периметру и долго рассматривающая снег, в конце концов просто в него приземлилась. Прокашлялась и ответила: — Не могу доверить ему имя. Придумать не в силах. Надув щёки, Зельфира выдохнула пар. Мрачно всмотрелась вверх. Неба не видно. Его здесь никогда не будет. Она перевернулась на бок, утопая в холоде, и добавила: — Кот. Волк. Дивно, думаю. Никто так глупо не назовёт. Ноги одубели, руки заледенели. Долго Зельфира не протянет. Если бы не покровительство земли и горячая жажда мести, она бы давно и навеки застыла, упокоившись. — Чего разлеглась? — поинтересовался Волк, склонившись над её телом. — Простынешь. Ты уже чихаешь, как баллиста. Зельфира торжественно объявила: — Пусть вылетевшие зубы долетят до звёзд. Волк лёг рядом. Усиленно чихнул, передразнивая. Зельфира недовольно ткнула его веткой. Смирилась с непоседливой волчьей душой, стремящейся повеселить мироздание, и вытянула руку, рисуя в воздухе сестёр. — Это Вышивальщица, — она провела пальцами вниз, к земле, изображая длинные секущиеся локоны. — Истинная мастерица. Она обучала нас азам прядения и шитья, доставала с ярмарок лучшие иголки и дружила с пауками. Еë повесили на кишках. Рука замерла, но Зельфира заставила себя продолжить. Скривилась, рассекая ногтями воздух. — Миледи, — ладонь любовно нарисовала тёплую улыбку. — Травница не от мира сего. Иногда мне казалось, что она нарочно выращивает ядовитые растения, чтобы пугать ими детей. Она была осторожной и без конца всех предостерегала. Ей отсекли голову. Кстати о детях... Два лица. Яростное и скромное. Дама и Дочерь. Непохожие, маленькие и полные скрытых чудес. Дама могла приручить вьюгу, а Дочерь способна была пригреть на груди кипяток, как змею. Их Зельфира помнила чётче всего, потому что эти прекрасные, но полные слëз и ожогов облика — последнее, что она видела. Кацайлиди не в счёт. Кацайлиди должен быть стёрт с лица самой земли. Её земли. — Как они умерли? Украдкой вздрогнув, Зельфира протянула: — Примерно как ты. Волк хотел что-то сказать, но осёкся. — Они живы? — Хороший вопрос, — Зельфира зажмурилась. — Что ты знаешь об этом лесе? Усопшее хтоническое существо, лопающееся от плоти. Оно верно разрасталось и неминуемо поглощало близлежащие деревушки. Зельфира и представить не могла, насколько далеко раскинулись окровавленные деревья и как много света поглотила тьма. Без неё и без сестёр живая часть леса была обречена — если уже не погибла. — Раз они здесь, — догадался Волк, — то мне жаль. Зельфира угрюмо хмыкнула. Вогнала пальцы поглубже в снег, подержала так, растапливая мороз на коже. Шрамы взвыли. Поделом. Зельфира крепче зажмурилась. Она догадывалась, почему в Лесу Трупов поселилась суровая метель и пролилась мертвецкая река. Воочию не видела двух злых тружениц, но скорбела по ним с самого пробуждения. — Я из Ягаратага́ла, — сказала Зельфира, потому что ни о чём другом ведать было нельзя. — Это шабаш Полноводной Луны. Небольшой и... — она осеклась. — Растерзанный. Думаю, я не единственная выжившая, но последняя уцелевшая. Она ткнула в треснувший висок, объясняя: — Уцелевшая головой. Всё помню. Жёстче добавила: — Всех. Не только плохих. Родных и дорогих сердцу — ещё лучше, трепетнее. Их мимику, жесты, запахи. Помнила так ярко, что становилось трудно дышать. В груди разверзлась пропасть, тянущая сердце далеко-далеко вниз. Сырой запах могилы давно не был так близок. Волк сочувственно поник, давая время. — Я из «Я». Наше место в лесу, — вернулась к рассказу Зельфира, успокоившись. Принялась перечислять: — Ки́йцы, гнилые пленницы, ходят по кладбищам. Ситва́фе — реки и озёра. Особа ещё называла их подводными извергами. Тифши́, или мертворождённые, обручены с горами, пригорками и долинами. На трясинах обитают Ма́вы. У них грязные вены. Зирьуни́ту похожи на крошечных людей, вылепленных из перьев и песка. Юноцира́не — мученицы, Ингно́иды — мучители. Это те, в чьём существовании я уверена. — Это… семьи? — Да. Одинаковый способ рождения. Одинаковая легенда. Одинаковое проклятие. Волк явно не понял, что имелось в виду, но Зельфира не стала объяснять дальше. Шабаши — это долгие слёты до самой гибели. Это и впрямь семьи, живущие стайками на подвластных им лоскутах Царства Волков. Они сильнее, чем ведьмы-одиночки, благодаря праматерям — природным счастливицам, что наделяют своих детей особенностями, даруют уникальные черты, знания, знаки и способности. Праматерь всегда одна, даже если её давно нет в живых. Холодная к жизни Тифши, милостивая Ли-Ли, безобразный труп Матери Трясин, хитрейшая Цесарка. Таинственная Кéха. Княжна. — А зачем ты каждое утро ходишь вокруг хижины? — спросил Волк и поудобнее улёгся в сугробе. — Давно хотел узнать, но боялся, что ты стукнешь меня за глупый вопрос. Зельфира вздохнула. Каждый её день начинался с ножа и продолжался слепым блужданием. Она явственно ощущала тяжесть грибного запаха, раскинувшийся глубоко под снегом, но так и не нашла ни одной склизкой шляпки. Срывать бы не стала — только изучать. И коту строго-настрого запретила рыть почву. — Хоть пытался додуматься? — Пытался. Долго-долго. Так и не догадался. Кот тоже. — Да уж, — проворчала Зельфира, — какой из тебя призрак, если ты землю не чувствуешь? Готова сгореть со стыда за свою ошибку. Промахнулась, очень промахнулась. Правда ничего не ощущаешь? — Я не ведьма, — пожал плечами Волк. «И не волк», — вдруг подумалось. — Мы лежим в кругу, — сказала Зельфира. — Или в овале. Я пытаюсь выяснить его границу. Хочу узнать, сколько надо пройти от хижины, чтобы лишиться зрения, и понять, что не даёт трупам пробраться сюда. Ты совсем не думал, почему я всё ещё жива? — Нет, — виновато признался Волк. — Ничего, — она поднялась и указала вдаль: — Я спокойно могу дойти до реки. Переплыть не пыталась — она чересчур холодная. У меня будет только одна попытка, но я хочу быть уверена, что смогу найти границу, после которой заканчивается лес. Должна знать, где выход. — Придётся очень быстро бежать. — И это всё равно не поможет, — Зельфира качнулась из стороны в сторону, раздумывая, как выложить Волку свой план и не солгать. — Зуб даю, хижина не одна такая. Прошлые жители должны были знать, что лес жадный. Некоторые могли окружить себя защитой, но угодить в ловушку и остаться здесь на долгое время. Они-то мне и нужны. — Зачем? — Давай вернёмся к котлу. Волк расстроенно хмыкнул, но согласился. Хижина недобро скрипела, пока Зельфира пробиралась по холодным половицам, огибала стол, сплошь заваленный склянками, раскладывала в углях подсохшие ветки и дрова и усаживалась напротив Волка. — Я готов, — просиял тот. Зельфира с укором вздохнула. Она поклонялась земле, но её учили всему подряд. Плясать, шить, свежевать туши и разводить огонь. Простые вещи, однако нескончаемый нудный быт так радовал Волка, что Зельфире приходилось подыгрывать — нагнетать немного загадочности и притворяться великой хозяйкой. — Внимательно смотришь? — Да, клянусь. По костяшкам пальцев побежали искры. Ненужное баловство, но Волк счастливо засветился от такого трюка. Когда снопы брызнули в ветки и улеглись на углях, он был полностью покорён. Чугунный бок котла нагрелся за считанные мгновения. Снег, набранный утром, забурлил. Зельфира вылила внутрь старую настойку на травах, которую нашла в одном из сундуков. Вода вспыхнула изумрудным. — Я её зачем-то берегла, — сказала Зельфира, покачивая пустой склянкой. — Как знала, что ты придёшь. Она отогнала грусть, но решила поделиться: — Представляешь, у меня когда-то была высокая чёрная шляпа. Волк улыбнулся. — Ты, наверное, любишь осень. — Люблю. Осень, яблоки, полнолуние. А не люблю я волшебных котов. — Тогда ты не ведьма, — притворно озарился Волк. Зельфира качнулась из стороны в сторону. По хижине разлился аромат свежесорванных растений и горьких стружек. Знакомый. До боли знакомый. Домашний. — Как ты прошёл до хижины? — Напролом, — послушно ответил Волк. — Через что? — Деревья, озёра, норы и лачуги. Видел большущую лисицу. Недалеко от этой хижины была пещера, — он мгновенно озарился. — И в ней кто-то жил. — Сможешь провести? — Зачем? — Просто ответь. Волк недоверчиво прищурился и резко отвернулся, начиная нервничать под давящим, серьёзным взглядом Зельфиры. Нашедший луну, он снова её потерял и вернулся в напуганного тощего оборотня. — Теперь ты не жуткая, а по-настоящему пугающая. — Прости, — не моргая сказала Зельфира. — Княжна научила меня одному трюку. Он даст шанс спастись, поэтому мне нужны жители леса. И ты. Она потёрла ноющие виски под гробовое молчание. Не пугай его. — Если я пойду одна, — монотонно заговорила Зельфира, — то лес не сразу меня поранит. Он набросится, как только я начну плутать. Лишит зрения самым болезненным способом. Если буду жмуриться, если буду клясться, что не вижу его тайн — всё равно выдерет яблоки под самый корень. — Остановись, пожалуйста. — Я свалюсь вниз и не смогу встать, а затем меня, ещё живую, начнут обгладывать звери. Я собрана из чужих костей, но наполовину вылеплена из глины, поэтому есть меня будут долго, тщательно отбирая куски. — Прекрати, — взмолился Волк. Зельфира смягчилась. Присела на одно колено и с улыбкой поинтересовалась: — Почему боишься ты, если всё это случится со мной? — Мне ужасно жаль. Зельфира кивнула. — Слепцы, которым не больно, могут гулять по лесу столько, сколько нужно. Я могла бы, поверь, я могла бы выбить себе глаза, подождать, пока кровь перестанет течь, а глазницы окрепнут, и ринуться на поиски выхода, но я просто не дойду. Убьюсь раньше. Мир ненавистно относился к таким, как Волк. Лучше бы он не встречал Зельфиру. — Ты мне поможешь? Но он повстречал — и тронул жребий мести, упавший в её ладонь. — Я тебя проведу, — согласился Волк. — Мне нужно время. Поищу самую короткую тропинку. Зельфира слегка отшатнулась, не веря. Она должна была заплакать от радости. Завыть так, как никогда раньше. Громко, сумасшедше, с восторженным надрывом. Ведь — надо же, — ею не брезговали и ей могли помочь. Оттого она засмеялась.