Иди за мной

час, будто ночь, одиночество старит год за три. сколько бы битв не кипело в твоей голове, здесь каждый сам за себя, только выживет вряд ли. дай мне надежду, будь на моей стороне.

Валькирии — заменимы. Солдаты света на передовой, которые всегда готовы пасть в бою, не имеют права на любовь и подчиняются не столько свету, сколько собственному кодексу, хотя и умирают за свет. Валькирии вовсе не такие хорошие, какими рисуют служителей добра — ни одна из них не пощадит врага, но также валькирии и не ударят в спину. Некоторые могут, правда, но Радулга считает это не столь хорошей победой — если враг открылся, это его вина, и метнуть копье в незащищенную область лопаток или загривок легче легкого, но если противник позволяет себе такое в бою — то он не силен, а убить слабого не бесчестно, если тот служит мраку, но… Радулге самой тошно от такой победы, она испытывает не торжество, а разочарование; неужели ей не мог достаться кто-то сильнее? И все же валькирия без колебаний метает ужасающее копье в спину стражу мрака, и не чувствует ни разочарования, ни раскаяния, ни капли. Он совершил то, что задело Радулгу лично — он убил ее оруженосца, метнув в несчастного парня сулицу, которая вонзилась ему в горло. Любая другая на ее месте вскрикнула бы, выругалась или выкрикнула проклятие, но валькирия ужасающего копья ничем не выдала эмоций, молча метнув оружие в открывшуюся спину. Насмерть — как же иначе? После Радулга горько плакала на кухне у Таамаг — с валькирией каменного копья они сразу поладили на удивление хорошо, хотя рядом смотрелись странно: высокая и плечистая, мужеподобная Таамаг и маленькая тонкая изящная Радулга. Всякий, видя их, не только замечал этот контраст; те, кто хоть что-то понимали в битвах, отмечали и то, что сразиться предпочли бы скорее с огромной Таамаг, но не с хрупкой Радулгой. — Ну не реви, — пробасила Таамаг, ставя перед валькирией ужасающего копья чашку чая. — Пей, мята, успокаивает. — Я не реву, — возразила Радулга, отпивая чай. — Ничерта не успокаивает. Коньяк есть? — Толку, — хмыкнула Таамаг. — Ты не пьянеешь. — Сейчас хочу опьянеть, — упрямо заявила Радулга. Таамаг лишь вздохнула — спорить с ней невозможно, вбила в голову напиться — напьется, лучше пусть пьет здесь, под присмотром, а то с Радулги станется пойти в бар смертных, и горе тому несчастному, кто решит, упаси свет, начать приставать к нетрезвой красивой девушке. Точнее, не горе, а вечная память. — На, — Таамаг вынула из шкафчика бутылку коньяка и два бокала. Радулга проигнорировала бокалы и отпила прямо из горлышка. — Чего ты так убиваешься? — проворчала каменная валькирия. — Первого у тебя убили, что ли? — Не первого, — Радулга отняла бутылку от губ, — и не последнего. Но его не должны были там убить! Я проморгала. Он решил прикрыть меня, и подставился… — Думаешь, лучше бы погибла ты? — спросила Таамаг. — Слушай, Радулга, он сам принял решение защитить тебя. Оруженосцы не должны переживать валькирий, и врагу не пожелаешь боли оруженосца, который не спас свою деву-воительницу. Его эйдос в Эдеме, а ты найди себе другого. Только не говори, что… — Таамаг нахмурилась. — Четвертый пункт кодекса? — Упаси свет! — испугалась Радулга. — Нет, нет, но он был хороший. Забавный. Мы дружили. Ну, сама же знаешь, как это. Каменная валькирия вздохнула — ей погибший оруженосец Радулги казался красавчиком. Впрочем, как любой мужчина старше пятнадцати и младше восьмидесяти. — Почему нам нельзя, Таамаг? — Радулга незаметно успела ополовинить бутылку и впала в состояние печали. — Сама подумай! У нас есть эйдосы, мы были людьми до того, как получили копья, мы служим свету, мы отдаем жизни свету, а нам запрещено любить! Стражам можно, а нам — нет! Таамаг не проницательна, но даже ей стало понятно, что про отсутствие нарушения четвертого пункта ужасающая валькирия соврала. Будь Радулга трезвой — ни за что бы это не озвучила, но она пила и пила, половиной бутылки не ограничившись. Таамаг ей не мешала — ей не хотелось получить удар копьем. — Вот чем мы хуже стражей, Тома? — горько продолжила Радулга хриплым голосом, называя каменную валькирию настоящим именем. — Крыльев у нас нет и дудочек? Умирать — пожалуйста, любить — нельзя? Он же… — она всхлипнула. — Может, он потому, что… Може, он меня — тоже? Таамаг охнула. — Ты не знала? Вы не говорили? — Конечно, нет! — огрызнулась ужасающая валькирия. — Я что, похожа на девушку, которая первой объяснится в… — слова «любовь» она старательно избегала. — Но теперь я понимаю, он иногда так на меня смотрел… Особенно когда ногти мне красил, он же был мастер педикюра… Таамаг схватилась за голову — что с Радулгой не так, даже ей было понятно, что мужчина делал бы женщине педикюр бесплатно вне салона не просто из альтруизма и желания помочь ближнему. — Так, Радулга! — каменная валькирия ударила кулаком по столу. Стол не сломался, но подпрыгнул, как и Радулга от звучания собственного имени. — Возьми себя в руки и найди другого оруженосца, вот и все! Это же не муж, Лигул побери! Радулга посмотрела на Таамаг так, что та поняла — ужасающая валькирия ее не слышит и даже не видит. Сразу же после окрика Радулга уронила голову на руки и заснула. Вздохнув еще раз, Таамаг подняла легкую подругу на руки и отнесла на диван.

***

Утром пришлось звать на помощь Гелату — после чрезмерных возлияний вперемешку со слезами у Радулги невыносимо раскалывалась голова. От вмешательства воскрешающей валькирии вместе с ее ворчанием, что самой убиваться необязательно, стало лучше, и теперь было можно подумать о насущном. Другой оруженосец действительно был нужен, без них валькириям никак, при всей своей храбрости Радулга не безрассудна и в бой без поддержки не полезла бы, разве что в случае крайней необходимости, но умирать она пока что не планировала. И больше никаких нарушений кодекса — хотя кто мог за это ручаться? При всей своей внешней суровости и внутренней жесткости ужасающая валькирия была тем еще безнадежным романтиком, ей нравились стихи и книги о любви, мелодрамы и песни про любовь, она плакала над «Титаником» и «Сладким ноябрем», к тому же, она была красива — хотя у Радулги рубец на щеке и тяжелый пугающий взгляд, но она изящная и гибкая, как положено танцовщице, ее лицо и тело одинаково привлекательны, движения пластичны и грациозны, как у дикой пантеры, а хриплый голос лишь придает шарма.

***

Парней на улице было много — но Радулга смотрела лишь на тех, кто шел один, не в компании девушки; свет не разлучает влюбленных, да и плащ оруженосца на таком не увидишь. Она щурилась, глядя истинным зрением, ходила по городу туда-сюда битых два часа, но не заметила ни намека на синий плащ. Иногда неделями не увидишь — вспомнила Радулга однажды сказанные слова Ламины, которая постоянно высматривала оруженосцев, несмотря на наличие собственного. Но сдаваться ужасающей валькирии так не хотелось, что она упрямо продолжала бродить по улицам и таращиться на мужские спины — кто-то, поймав ее взгляд, мог бы и неосторожно попробовать познакомиться с симпатичной девушкой, что так на него смотрит, но все же никто не решался, сразу понимая — это не та девушка, у которой можно просить телефончик или спрашивать, не нужен ли ее маме зять. Такая скорее заранее станет вдовой, чем приведет маме вожделенного зятя. Впрочем, учитывая то, что Радулга родилась очень давно — мама зятя таки получить могла. Проходив без результата еще час, уставшая Радулга была почти готова не сдаться, ибо это слово напрочь отсутствовало в ее лексиконе, но отложить поиски на завтра, и тут… Синий плащ. Синий плащ! Наконец-то! Радулга быстрыми шагами устремилась к парню, не раздумывая — он не мог ей не подойти, валькирия видела плащ не просто у теоретического оруженосца, но того, кто подошел бы лично ей. Тонкая ладонь легла на его плечо, и хрипловатый голос твердо заявил: — Иди за мной! Ты — мой оруженосец!