Нарцисса не понимает

В ноябре шестьдесят девятого года Нарциссе было четырнадцать, и она уже слышать не могла о любви. Все как будто с цепи сорвались — сначала летом была помолвка Беллатрисы и Рудольфуса. Тот как раз закончил Хогвартс, а в июне Белле исполнилось семнадцать, и родители с теткой и дядюшкой почему-то вдруг всполошились и начали «сватовство», как презрительно высказалась об их глупых ужимках перед четой Лестранджей на приемах на площади Гриммо Андромеда. Самим Белле и Руди, по всей видимости, было наплевать на все эти распушившиеся хвосты родичей и идиотские светские разговоры вокруг да около. Толстому Рудольфусу с безжизненным взглядом, кажется, было наплевать вообще на все. — Белла, а ты его любишь? — спросила Нарцисса на приеме по случаю помолвки, устало глядя на будущего зятя, методично уничтожающего закуски. — Я люблю свою семью, — холодно сказала Белла, держа в руках бокал вина. — А с Лестранджами мы давно не роднились. Потом был Люциус. Почему новоиспеченный староста Слизерина, по которому вздыхало множество девчонок со всех факультетов, решил поухаживать именно за Нарциссой, для нее так и осталось самой большой загадкой. Даже если выбирать из сестер Блэк, логичнее было бы выбрать Андромеду — они вместе учились и лучше друг друга знали. — Андромеда слишком скучная, вся в учебе. Ей бы лучше подошел Рейвенкло, — сказал Люциус, опираясь о стену в школьном коридоре. — Люциус — тупой, как пробка, напыщенный индюк, — сказала Андромеда, оторвавшись от «Расширенного курса перевода древних рун», — вечно скачет перед Слагхорном на цыпочках, как дрессированный нюхлер. Да и — сама знаешь, как он относится к Тедди… Да, потом был Тедди. Великая магглорожденная любовь Андромеды, поразившая ее прямо на уроке Арифмантики как раз осенью шестьдесят девятого. Он то ли попросил перо, то ли помог с какой-то задачей, то ли сам попросил помочь с чем-то — Нарцисса уже не могла об этом слушать, а других слушателей у Андромеды не находилось, и дело даже было не в том, что это была любовь тайная и порочащая сестру и всю семью Блэк, а в том, что у занудной Андромеды совсем не было друзей — так что напыщенный индюк Люциус тут оказался прав. И Нарцисса тогда пришла к мадам Пинс, как всегда в воскресное утро, когда народу было совсем мало, и они могли спокойно поговорить. Она облокотилась о стойку и пожаловалась: — Я совсем не понимаю, что такого в этой любви. Почему все так много о ней говорят? Это же глупости. Мадам Пинс рассмеялась и сказала: — Если подождешь, я принесу тебе пару книг. У магглов гораздо больше на эту тему написано. В первой книге оказались «Ромео и Джульетта» и избранные сонеты Шекспира. Нарцисса едва пробралась через скучные диалоги, написанные высоким стилем, а сонеты вообще навеяли сон, и она едва заставила себя дочитать их до конца. Через неделю она, оказавшись вновь в библиотеке, устало кинула книгу на стойку: — Я после этого Шекспира, кажется, начинаю понимать, за что ненавидят магглов. Такая чушь! — И почему же чушь? — Как можно себя заколоть из-за человека, которого знаешь какие-то три дня? Это же какая-то несусветная чушь! Да и вообще, все эти жестокие убийства — хочешь не хочешь начнешь думать, что магглы — какие-то животные. Мадам Пинс задумчиво почесала подбородок: — Тогда дочитай то, что я тебе дала, и вот, — она достала маленькую коричневую книжку со стертой от времени обложкой, — еле нашла. В твоем возрасте мне очень нравились эти стихи. Второй книгой оказался роман «Гордость и предубеждение». Сначала он увлек Нарциссу, и она не могла оторваться, сбегая читать в спальню во время обеда и ужина, распихав по карманам мантии выпечку — но чем больше она читала, тем сильнее ей хотелось заавадить всех героев по очереди, начав с мистера Дарси. Впрочем, ей нравились Джейн и мистер Бингли. И даже хотелось, чтобы такие отношения были у Беллы и Руди, но Белла — полная противоположность Джейн, а толстый Руди совсем не похож на Бингли, так что тут совсем ничего не получится. Но стоит сказать, что эта книга уже задела что-то в душе Нарциссы. Какое-то незнакомое доселе чувство щемящей тоски по тому, чего нет, иногда наполняло ее в минуты, когда она оставалась наедине сама с собой — ночью в кровати, укрывшись от всего мира балдахином, на уроке трансфигурации, задумчиво глядя на шумящие голые ветки Дракучей Ивы на фоне серого дождливого неба, в пустынной тишине Хогвартских подземелий в раннее утро воскресенья, когда сырость скапливается крупными пятнами на каменных стенах и тяжелыми каплями скользит сквозь трещины к полу. И в пустой библиотеке, уютно украшенной к Рождеству тут и там висящей омелой, с факелами, огонь которых умиротворяюще колыхался в невидимых потоках холодного воздуха, пробивавшегося кое-где сквозь щели в окнах, рядом с мадам Пинс, стук каблуков которой гулко отдавался эхом, расставлявшей с помощью палочки взятые учениками книги обратно на полки, Нарциссу почему-то тоже пронизывало это чувство томления по чему-то неизвестному — это волнительное странное чувство, которому нет названия. И она поддавалась ему, поддавалась и, свернувшись в кресле с книгой на коленях, глядела сквозь полуопущенные веки на тонкую фигуру библиотекарши, на ее длинную строгую мантию, на темные волосы, собранные в пучок, и вдруг задумывалась: а какой была бы мадам Пинс с распущенными волосами? Спускались бы они такой же беспокойной волной, как у Беллы, пушились бы от расчесывания, как у мамы и Андромеды, или лежали бы гладкими локонами, как у самой Нарциссы? Она пыталась представить мадам Пинс, ступающую босиком по мокрому песку в легком летнем платье, и как море жадными волнами лижет ее ступни, и как ветер развевает ее темные волосы, на солнце отливающие медным, как он играет с подолом ее платья, и то, как под сильным порывом гладкая ткань вдруг облепляет ее тело, очерчивая тонкие бедра, талию и маленькую округлую грудь, и как мадам Пинс смеется, легко и звонко, бесстрашно глядя в лицо стихии, а потом поворачивается и кричит: «Цисси, иди сюда! Здесь так здорово!» Нарцисса вдруг замерла, резко выныривая из своей фантазии. И причем тут она сама? Разве у мадам Пинс нет мужа, родных, любовника? Должно быть, если бы кто-нибудь был, то она бы упомянула его за все три года, что они общаются. С другой стороны, они ведь в основном говорили о книгах, но еще они обсуждали студентов, преподавателей, ее родных. Нарцисса вдруг открыла рот, не в силах вынести ужасающей мысли: она совсем ничего не знает про свою старшую подругу, когда та знает чуть ли не все ее секреты, проступки, желания и мечты. Вот тебе и слизеринка! Вот тебе и хитрость! — Мадам Пинс, а на каком факультете вы учились? — кинула она пробный шар. — На Рейвенкло, — улыбнулась мадам Пинс. — Шляпа предлагала мне Слизерин, но я для него недостаточно чистокровна. Я бы там не прижилась. Предвосхищая твой вопрос: мой отец был магглом, а мама — ведьмой. — А они… живы? — спросила Нарцисса и тут же начала корить себя за отсутствие такта. — Папа — да, — сухо сказала мадам Пинс, и Нарцисса больше не решилась ничего спрашивать. Перед сном она составила мысленный список того, что знает про мадам Пинс: полукровка, из родных только отец-маггл, у нее дом где-то недалеко от Йорка, куда она уезжает на летние каникулы, хорошо разбирается в литературе и чарах, когда-то хотела стать писательницей и даже что-то иногда писала, но никому не показывает. Есть ли у нее друзья? Враги? Что она за человек? И Нарцисса начала искать: просматривать альбомы выпускников, подшивки Хогвартской газеты, когда-то существовавшей за счет Попечительского Совета и выпускаемой самими студентами, начала спрашивать саму мадам Пинс как бы между делом о том, что ей нравится или не нравится, стараясь выяснить еще хоть какие-то факты. Перед поездкой домой на Рождество Нарцисса дополнила свой список: Ирме Пинс двадцать шесть (она выяснила это, сопоставив даты в выпускном альбоме и публикации нескольких маленьких рассказов в школьной газете), ее день рождения — 12 августа; ее любимый цвет — фиолетовый; у нее нет ни мужа, ни любовника, а ее единственная подруга миссис Браун работает в Министерстве; она очень хотела бы завести собаку, но во время работы в Хогвартсе это сложно устроить; кроме книг она очень любит блюз и джаз, которые крутит в своей комнате на зачарованном граммофоне (она включала его Нарциссе, и это просто потрясающая музыка! Они даже немного потанцевали), а ее распущенные волосы совсем немного пушатся, лежа на плечах красивыми волнами (входя в свои покои, мадам Пинс будто вместе с одеждой сбрасывала лет десять — и в ее раскрасневшемся от танцев молодом лице, в ее покатых плечах, укрытых не толстой тканью мантии, а тонким хлопком рубашки, в ее узких ладонях с тонкими пальцами, то и дело касающихся предплечий Нарциссы, совсем невозможно было узнать строгого библиотекаря, рывшегося в стопках пергамента на своем рабочем месте).

***

А на каникулах разразился скандал: со своим увлечением Ирмой Пинс Нарцисса совсем забыла про увлечения своих сестер. Оказывается, Беллатриса узнала про Тедди, и тот уже несколько раз попадал в Больничное Крыло из-за ее друзей, помешанных на чистоте крови, а тетушка Вальбурга собиралась выжечь имя Андромеды с гобелена, но мать встала на сторону средней сестры, а отец — на сторону Беллы. Это было даже хуже, чем когда кузен Сириус попал на Гриффиндор. Нарцисса зашла в комнату плачущей Меды и, присев на кровать, спросила: — Ну и зачем ты это делаешь? — И ты туда же! — закричала Андромеда. — Я люблю его, люблю, люблю! Понимаешь? Нарцисса не понимала. Той же ночью она в первый раз открыла старую потертую коричневую книжечку, взятую у мадам Пинс. Она называлась «Сонеты с Португальского», и в ней были напечатаны стихи о любви. «Мысли мои ветвятся вокруг тебя, Как лоза вокруг пребольшого дерева. И так расплодилась лозы листва — В ней вся сила ствола затеряна…» Она почему-то начала думать о Дракучей Иве: возможно ли ее вообще спеленать какой-нибудь лозой. Наверное, Дьявольские Силки справились бы. И как-то от Травологии мысли ушли к домашнему заданию, а потом к воспоминанию о том, как мадам Пинс помогала ей с переводом текста по Древним Рунам. Они сидели в дальнем углу библиотеки, и свет бил через витражное окошко, падая разноцветными ромбами на страницы «Большого рунического словаря» и накрывая причудливой сеткой белые пальцы мадам Пинс, скользившие по строчкам. И Нарцисса тогда чуть повернулась к своей наставнице и заметила тонкую прядку волос, выбившуюся из пучка. Она так нежно падала на сосредоточенное лицо, что Нарцисса невольно залюбовалась. И очень хотелось протянуть руку и заправить эту прядку за ухо, но она не решилась. Она вновь и вновь возвращалась к книге, когда в доме нельзя было и вздохнуть спокойно от тяжелой атмосферы, а за обеденным столом от родных можно было в лучшем случае только дождаться взаимных обвинений. Нарцисса читала ее и сидя в одиночестве в запертом купе в поезде в Хогвартс — она освоила в этом году Коллопортус. «Брошу все для тебя! А ты для меня? Или лучше Ничего не менять, беседовать вечерами Вежливо, умно — про жизни несчастный случай. Знать свое место, как знает картина в раме». Нарцисса сразу вспоминала всю вереницу вечеров и утренних часов, проведенных в разговорах с мадам Пинс. Вспоминала ее лицо — такое разное, но такое уже знакомое и родное, и насмешливый прищур карих глаз, и поджатый от огорчения подбородок, и влажные губы, растянутые в улыбке, к которым так хотелось прикоснуться… Нарцисса схватила себя за руку так, будто она уже дотронулась до самых этих губ. Ей вдруг стало жарко. И сердце начало биться так, будто оно птица, запертая в клетке из ребер и мышщ, и чувство этой немыслимой непонятной тоски вдруг накрыло Нарциссу с головой. Она, стараясь отвлечься, начала снова листать книгу. «Люблю всей страстью терпкою моих Надежд несбывшихся, всей детской жаждой; Люблю любовью всех моих святых, Меня покинувших, и вздохом каждым…» И тогда, захлопнув книгу и обхватив руками раскрасневшееся пышущее жаром лицо, Нарцисса уже знала, что ей нужно сделать. Приехав, стараясь успеть до отбоя, она побежала в уже закрытую библиотеку — мадам Пинс всегда оставалась там в эти часы, наводя порядок к следующему рабочему дню. Она поняла, что едва успела, когда увидела тонкую фигуру в черном, закрывающую за собой дверь библиотеки. И Нарцисса побежала, побежала со всех ног так, будто от этой пробежки зависела вся ее жизнь. Она, запыхавшись, протянула сборник сонетов мадам Пинс и прошептала, стараясь вложить в свои слова все те чувства, которые рвались наружу из ее трепещущего, как птица, сердца: — Кажется, я поняла. И мадам Пинс, принимая книгу, тепло улыбнулась ей в ответ.