rookie therapist notes

×

Намджун знает о творческом кризисе куда больше, чем ему хотелось бы. Он знает и может перечислить по пальцам все соответствующие симптомы: пустая голова, отсутствие идейности, потеря вдохновения и ступор, когда ты сидишь часами, набирая и стирая одно несчастное предложение на стареньком ноутбуке, которому такие страдания явно не по душе. Намджуну тоже это не по душе. У него внутри скребут кошки, воет волком, а денег осталось дай бог на неделю вперед. Намджун не привередливый и практичный: ему эти страдания тонкой творческой натуры вообще вот не всрались. Не спасала ни набитая годами утомительной практики рука, ни пытливый ум — текст не шёл, стоял вечным стопором поперёк горла, а жалкие советы по поиску вдохновения вгоняли в тоску такую, что не хотелось даже пытаться. Намджун честно пытался. Никаких особых надежд на писательском поприще он не питал, пускай и имел какой-никакой талант. По-настоящему одаренными гениями рождались с примерной статистикой один к пятидесяти миллионам, и тут уж не нужно было становиться великим математиком, чтобы произвести примерные расчёты. В Корее жил пятьдесят один миллион человек с небольшим. Намджун, очевидно, этим единственным счастливчиком не являлся, а потому планку собственных ожиданий никогда не завышал. Конечно, реализоваться хотелось. Конечно, стать писателем средней руки — тоже. Завести парочку относительно популярных знакомых, дать интервью в местный литературный журнал, провести пятёрку автограф-сессий на человек двадцать. Этого всего было бы действительно достаточно — комфортное существование и совсем немного признания. Вот и все. Но у Намджуна над головой извечным грузным облаком висело отсутствие финансов, отсутствие связей и теперь ещё — тупая невозможность писать, от которой хотелось на пике раздражения грохнуть по столу и послать все к чертям. Пускай огромных надежд он не питал и наполеоновских планов не строил, но все равно самонадеянно думал, что у него получится. Ну, пожалуйста, жизнь, он же не так много просит? Жизнь молчала и тянула на дно с каждым рассветом. Книга не шла. Сроки прогорели. Долги, в которые он влез, чтобы получить возможность публикации своего первого сборника рассказов, так и не погасились — без должной промо-компании первый тираж так и не раскупили, оставив пылиться на нижних полках книжного. Проценты капали, капали на мозг и извещения о срочных выплатах, коммунальных услугах, об аренде его небольшой студии, куда он перебрался несколько лет назад из родного Кояна. Тогда у него была надежда.

×

На его вечные завтраки редакция отмахивалась, хозяева сдвигали брови и недовольно качали головой, а банк угрожающе вызванивал на мобильник по нескольку раз в день. Намджун, честно говоря, устал. Устал пытаться, устал бояться, что когда-нибудь он проснётся от звука разлетающейся в щепки выломанной входной двери, за которой стоят коллекторы и держат в руках постановление суда о конфискации имущества. Перед глазами живо стоит картина, как из его рук грубо вырывают жалкие пожитки со стареньким ноутбуком, по запястью клацают наручники, а родители в удивлении разевают рты: отец разочарованно вздыхает, мать давится слезами — не знали ведь вообще, впервые слышат о проблемах и долгах, были уверены, что у их дорогого сына все в столице складывается хорошо. Намджуново хорошо всегда оставалось переменной относительной, но в последний год, кажется, решило исчезнуть совсем. Намджун не жаловался, виду не подавал и вообще старался смотреть на ситуацию оптимистично до последнего. А когда последнее наступило, то на место хрупкой надежды пришло жестокое отчаяние вкупе с бездействием — тут уж хоть руки заламывай, а результат все тот же. Усталый взгляд скользит по стопке невскрытых конвертов на тумбочке — Намджуну не нужно читать эти письма, чтобы знать их содержание. Эта стопка множится с каждой неделей, угрожающе нависает, грызёт, а робкий страх внутри разгорается с новой силой, прижимая Намджуна к стене. Придут, шепчет он. За тобой придут обязательно. Слабак. Неудачник. Он совсем неконфликтный и всегда старается прямых конфронтаций избегать, а потому сдаётся окончательно, когда в календаре на телефоне вспыхивает заливистой трелью напоминание об отложенном в очередной раз сроке. У него перед глазами — абсолютно чистый лист, в голове — охуительных размеров пустота, в груди заполошно бьётся сердце, а тело пронимает мелкой дрожью. Ничего. Абсолютное ужасающее ничего и — усталость.

×

Он сбрасывает вещи в спортивную сумку и поглядывает на часы — прикидывает, когда от ближайшей станции метро пойдёт первый поезд. Пять утра. В такое время нормальные люди спят, а на небе, затянутом предрассветной пеленой, только начинают гаснуть звезды. В такое время, подсказывает ему отчаяние, противно сосущее под ложечкой, домой точно не придут. В такое время его никто не увидит. В такое время идеально ускользнуть незаметно и думать, что весь неподъемный груз тоже останется позади — особенно, если поедешь налегке. Груз никуда не исчезает, когда Намджун тихо выскальзывает из своей квартиры, переступая через кучу долговых повесток на пороге. Он ныряет в прохладу этого утра, в которой нет места ни столичному шуму, ни спирающей лёгкие духоте, ни сжирающим изнутри мыслям. Искрящийся воздух играет первыми отсветами в тёмных стёклах витрин, прокатывается по капотам припаркованных машин и прячется в кронах раскинувшихся деревьев. Наверное, будь у Намджуна жизнь чуть получше, то он не смог бы сдержать улыбки. Но Намджун прячет глаза за тёмными стёклами очков, ежится тревожно и то и дело мельком оглядывается по сторонам. У него нет времени проникаться красотами дремлющего Сеула. Он проверяет кошелек — сущие крохи, смешные деньги — по дороге перехватывает бутылку воды и пачку незаваренного рамена на завтрак. Чувствует себя практически откатившимся в студенческие годы. Только вот отметка возраста опасно приближается к тридцати, Намджун уже не молод, не свеж и надеждами не движим, а все поставленные цели с грохотом проваливает.

×

Эхо шагов приглушенно ударяется о стены при спуске на станцию, автомат сиротливо выплевывает транспортную карту за полторы тысячи вон, большой циферблат часов ползёт к отметке в шесть утра. Совсем скоро из центра города примчит первый поезд, запущенный по переплетенным развилкам метро — совсем скоро Намджун окажется в грохочущем вагоне, направляющимся в Ильсан. Родителям, конечно, он ничего не расскажет — наплетет что-нибудь про то, что соскучился, что давно не виделись и что вообще мамина еда самая лучшая на свете. Уж причин-то он может придумать великое множество — давно научен умело врать, чтобы не беспокоить попусту. Бескойства — это вообще лишнее, Намджун взрослый и самостоятельный, Намджун разберётся сам. Автоматические двери с шипением отъезжают в разные стороны, обдавая лицо запахом электричества и жужжанием кондиционеров. Навстречу выскальзывают редкие люди — сонные до невозможности, как огромные ленивые мухи на жаре, и прячущие свои серые лица в воротниках спортивных курток и широких пиджаков. Вагон практически пуст, Намджун устраивается у окна и вытягивает ноги в проход, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Взгляд расфокусированно скользит по смазанному пейзажу за окном — поезд набирает ход и подрагивает, встряхивая своих пассажиров на повороте. Полчаса — и он сойдёт со станции на окраине Кояна, осветит спокойную жизнь родителей своим приездом и ляжет спать в своей детской комнате. Он надеется, что спать он будет спокойно. Осталось потерпеть совсем немного. Взгляд скользит дальше, вниз, по пластиковым сидениям и металлическим поручням, ненадолго задерживается на скрюченных спинах его случайных попутчиков и вновь возвращается. А затем — замирает. Рядом с брошенной сумкой чернеет в кожаной обложке чей-то потрепанный ежедневник, хозяин которого, кажется, забыл его спросонья. Намджун гипнотизирует его вопросительно, жмёт губы и сомневается. Во-первых, трогать чужие вещи в публичных местах — перспектива так себе. Во-вторых, оставить его в пункте находок теперь получится только в Ильсане — а оттуда, скорее всего, этот ежедневник обратно в Сеул не доедет, а значит — останется навеки утерянным и не вернётся в руки хозяину никогда. Можно было, конечно, взять его с собой и по возвращению в Сеул оставить на своей станции, но Намджун не знает, вернётся ли обратно вообще. И, на самом-то деле, это не его дело. И перспектива все ещё так себе. И не его дело снова. И — в третий раз — отстойная перспектива. Намджун продолжает смотреть на потрепанный ежедневник. Обостренным чувством справедливости он никогда не славился, но что-то в нем все равно заставляет протянуть руку и крепко вцепиться за обхваченный кожей корешок. Двумя пальцами перетащить к себе поближе, грохнуть на колени. И снова пялиться так, как будто на страницах скрыто что-то сокровенно важное, а не список покупок в продуктовом и ту-ду лист на неделю. Какой же это сумбур. Намджун прекрасно осознает — вещь он делает очень нехорошую. Никто разрешения брать в руки и уж тем более читать ему не давал, и вообще это возмутительное посягательство на личное пространство. Но раз он уже просчитал, что в девяноста процентах этого случая книжка не вернётся к своему законному владельцу, то... У Намджуна за плечами долги, неудавшаяся карьера писателя, творческий кризис и усталость. У Намджуна на душе скребут кошки и волком воет заунывно. Намджуну, на самом деле, нечего терять. Намджун колеблется до последнего, но все-таки открывает чужой дневник.