rookie therapist notes

×

Первые страницы ежедневника встречают Намджуна аккуратным почерком и бесконечными списками бытовых дел: купить продукты, сделать уборку, позвонить родителям, замариновать кимчи, оплатить аренду... Последнее Намджуна неприятно колет под рёбрами, заставляет тихо выдохнуть и нахмуриться. Конечно, ничего великого и сокровенного он увидеть не ожидал, но мрачная ирония в извечном напоминании и преследовании собственных проблем нападает совсем уж неожиданно. Хотя, собственно, чего он хотел вообще? Вина пробегается мурашками по плечам, Намджун крепче впивается ладонью в корешок ежедневника. Тонкий шёпот тревоги услужливо подсказывает, что он сам положение усугубляет: вместо попыток выбраться со дна — тонет глубже. Сбежать не получится. Намджун устало вздыхает и спешно листает страницы — взгляд скучающий и разочарованный (в себе) не находит ничего примечательного и убеждает, что хреновая затея по всем пунктам себя вот совсем не оправдала. Как и прочие авантюры — писательство, например — на которые так глупо решается Намджун. Но за очередной страницей с перечеркнутым безликим списком дел оказывается кое-что странноватое. Странноватое — потому что Намджун не сразу понимает, как невольно углубляется в чтение и только потом осознает вообще, о чем идёт речь. Странноватое — потому что это явно не для чужих глаз и ушей, а Намджун совершенно по-свински не просто читает, а читать продолжает. Брови вопросительно ползут вверх. Странноватое. Пиздец. Намджуну нравится.

×

кофе и каберне-совиньон: Мин Юнги и Пак Чимин

Мин Юнги любит кофе и сочинять песни куда больше, чем все остальное на планете. Пак Чимин любит каберне-совиньон и всю планету больше, чем себя самого. Мин Юнги не пьёт алкоголь и всегда садится в самый дальний угол, будто бы отделяя себя от всех остальных и выстраивая вокруг себя невидимую стену. Пак Чимин — душа компании и ценный работник, чьё присутствие заставляет всех остальных собраться, улыбнуться и будто бы подпитаться энергией, ныряя в процесс с головой. Юнги никогда не приходит с утра и предпочитает вечер, когда вокруг ужасно шумно, толпы народа и кругом — не продохнуть вообще. Облюбованный угол он сохраняет ревностно, всегда пьёт кофе, никогда не меняется в лице и лишь изредка обращается к своему блокноту, вычеркивая строчку за строчкой из очередной незаконченной песни. Юнги уверен в себе и требует от себя даже слишком — пытается довести до идеала и приложить максимум усилий там, где они, в сущности, не нужны вообще. Юнги волевой, уверенный и ужасно в себе закрытый. А ещё одинокий, что пиздец. Когда ты родился в семье, которая привыкла сводить концы с концами ежемесячно, то о реализации своих мечт и думать не стоит, но Юнги думал, Юнги к своей мечте шёл давно и усердно учился. Родители не одобряли. Говорили — иди работать. Говорили — полон дом некормленных ртов, и ты — один из них. Говорили — бросай писать. Говорили — из тебя ничего не получится. Юнги и сам не знает, как смог выбраться. Просто стиснул зубы, взял себя в руки и пошёл. Решил, что поддержки и заботы ему не нужно. Решил, что справится сам. Решил, что обременять себя людьми вокруг — это слабость. Очнулся, когда обнаружил, что мир вокруг, в целом, смысла не имеет, да и он, в общем-то, тоже. Очнулся и понял — жизнь потускнела, и вместе с ней потускнел он сам, став внутри иссохшим и бумажным, как старые выцветшие обои. Очнулся и понял — наверное, родители были правы. Потому он сам вот это все тянуть больше не может, потому что тошнит уже, потому что въелось в подкорку вместе с исписанными листами и горьким привкусом кофе. У Юнги совсем никого нет, и Юнги привык рубить себе дорогу сам, а потому вид он сохраняет невозмутимый, а отсутствие продуктивности старательно скрывает. И свою слабость тоже. Чимин, вообще-то, молодец, и на временные трудности смотрит с оптимизмом — только вот в зеркало на себя взглянуть не может без разочарованного вздоха. Не может не подмечать, что вокруг него люди куда симпатичнее, уже, компактнее, красивее. Не может не думать, что сам он — какой-то сбой в системе, потому что родители у него выглядят просто потрясающе, а он, ну... Нет. Совсем нет. Чимин работает наизнос и демонстрирует такое упорство, словно от сегодняшнего выработка зависит вся его жизнь. Задерживается на сменах и приходит раньше, чем положено, все чаще спит на работе — может позволить себе всего несколько часов от силы, не больше, чтобы потом вновь вскочить на ноги, на ходу поправить помятые волосы и наклеить себе на лицо солнечную улыбку. Он то ли забывает, то ли специально — не ест. С головой ныряет в работу, хватается за поднос и униформу как за спасательный круг, забвенно врет о себе и своём самочувствии, старательно избегает искаженных отражений даже на стекле стаканов, и когда совсем прижмет — выпивает бутылку каберне-совиньон и уходит в одиночестве на задний двор. Молчит. Молчит так, как будто носит внутри себя не саморазрушение, а ебаную государственную тайну. Трясующиеся руки складывает за спиной или прячет в рукавах передника, тратит остатки себя на друзей вокруг себя. Вечно крутит в голове заевшей пластинкой по буквам: неидеальный. Недостаточно. Нехорош. Эти два мира сталкиваются совершенно случайно — обесиленный Чимин падает в обморок от духоты и переработок. Задевает ладонью пустую чашку кофе на столе Юнги в попытках ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы не свалиться прямо на пол. Осколки разбитого фарфора с треском похрустывают под ногами. Юнги моргает заторможенно, смотрит будто бы в неверии, а затем сажает Чимина рядом с собой и вливает в него бутылку воды. Происходит что-то слишком странное. Что-то, что отрезвляет и заставляет вздрогнуть. И Юнги, и Чимина.

×

Строчки пестрят калейдоскопом по прочерченным линиям. Намджун чувствует себя нашкодившим ребёнком: подглядел за тем, что находится под запретом, подсмотрел и подслушал. Укол совести практически заставляет захлопнуть дневник и отбросить его в сторону, подальше от себя, но поезд снова трогается, Намджун дёргается, тяжело налегая плечом о поручень. Ежедневник остаётся распахнутым, а взгляд — прикованным к чужим историям. Это неправильно. Нехорошо. Но черт бы побрал автора — пишет он ну так проникновенно, что Намджуна даже зависть берет. Неизвестный явно отлично разбирается в людях и, скорее всего, работает по этой же специальности — раскладывает своих клиентов так, словно сортирует книги по полкам библиотеки. Строчкой в начале коротко обрисовывает привычки и черты внешности — внимательный. Понимающий. Чуткий. Идеальное дополнение к раскрытию психологического портрета. Автор — профессионал, знаток своего дела и, несомненно, высококвалифицированный специалист: кто ещё бы смог так точно передать внутренние переживания и личностную проблематику? А Намджун... Намджун — просто случайный читатель, которому повезло. Теперь он уверен в этом точно. Повезло, потому что затягивает с головой. Повезло, потому что заставляет отвлечься и позабыть о том самом грузе, который, конечно же, никуда не исчез. От себя убежать нельзя. Намджун это знает. Но позволить себе короткую передышку может. В конце концов, ежедневник уже не найдёт своего хозяина. В конце концов, Намджун заслуживает хотя бы этого.

×

Столкнуть еще раз Юнги и Чимина получается не сразу. Те, кажется, что-то нутром чуют, а потому сознательно друг друга избегают и игнорируют. Чимин даже берет выходные. Юнги заменяет блокноты тетрадями и будто бы усиленно работает над текстами, даже не посматривая вокруг. Но судьба — до невозможности упертая сука. И если она решила, то так оно и будет. В этот раз Юнги проливает кофе и удивлённо пялится на запачканный фартук Чимина. Бормочет себе под нос извинения. Вновь сажает Чимина рядом с собой. Чимин прячет глаза, но не возражает. Юнги начинает брать не только кофе, но и тарелку рамена. Сам её не ест, но с завидной регулярностью умудряется впихнуть хотя бы половину в Чимина — совсем понемногу и так аккуратно, что тот вроде бы и не замечает. Чимин беспардонно читает тексты Юнги. Искренне восхищается. Искренне — улыбается. Хлопает по плечу и говорит, что такие композиции заслуживают большого признания, как и их автор. Хвалит. Поддерживает. Заботится мельком, мол, не переживай. Все у тебя точно получится. Юнги непривычно. Юнги скармливает Чимину рамен и пьёт кофе, с удивлением осознавая, что ему, вроде бы, с собой снова комфортно? И с Чимином — тоже? Юнги говорит больше, пишет больше, старается не зарываться и как-то боязливо пропускает Чимина к себе за стену. Заканчивает сначала одну, затем вторую песню. Готовится продюсировать собственный альбом. Чимин тоже говорит. Не прячется. Пьёт каберне-совиньон не в одиночестве, а вместе с Юнги. Смотрит на собственное отражение в большом зеркале зала, когда его выводит потанцевать туда Юнги. Смотрит, когда его обнимают. Когда ему улыбаются. Когда говорят, что у него красивые руки. Смотрит даже, когда губы Юнги совсем нежно касаются изгиба плеча, а затем мажут по торчащей ключице. Не смотрит — когда его целуют. Потому что сердце, блин, останавливается.

×

Намджуна выбивает в реальность странное ощущение сочувствия и облегчения. Он не то чтобы эмпатичный, да и в людях, честно говоря, разбирается не очень, но что-то в нем тихонько дёргается и заставляет задумчиво уставиться перед собой. Вау. Это... Даже мило? Книжка оказалась неподписанной — ни на корках, ни на форзаце, ни на первых страницах Намджун не смог найти даже инициалы, чтобы как-то обозначить хозяина. Похоже, он специально решил остаться анонимным, будто бы прячась под тенью в стороне. Будто бы эти истории не пренадлежат его руке и вовсе, не пестрят удивительно чуткими комментариями и изредка, на пустых страницах мелкой прописью не обозначают его отдельной личностью. Краткая пометка в конце — ситуация разрешена. Хорошо, думает Намджун. Хорошо. Судьба, значит. Конечно судьба. На самом деле он не может выбрать, кому сопереживать больше: героям записок или самому автору, который, кажется, не просто был зрителем и слушателем, но и непосредственным участником. Доктор Ким — так Намджун про себя называл автора ежедневника, позволив вольность присвоить неизвестной фигуре свою фамилию — был непременно не только внимательным наблюдателем, совсем нет. Доктор Ким обладал поразительным пониманием ситуации, настолько хорошим, что невольно думалось, что тот действительно переживал, как переживали обычно за друзей и близких, за свою семью. Его тонкая работа с характером заслуживала не просто громкого "вау" или похвалы — Намджун, наверное, похлопал бы даже, прежде чем поклониться и пожать руку в уважении. Но ощущение чего-то тяжёлого почему-то на весах восторга перевешивало — впечатление, что этот странный доктор Ким нёс громадину проблем на своих плечах бок о бок со своими клиентами, никуда не исчезало. Намджуну кажется, что у него в руках оказался не ежедневник вовсе, а настоящий кубик Рубика, который необходимо собрать во что бы то ни стало. Как будто от этой сборки загадка и призрачные вопросы исчезнут. Как будто эта сборка даст ему ответы — не только об анонимности автора дневника, но и о нем самом.