Госпожа магистр

– Как там было? Подожди… а, точно! “Рабство – ужасающий пережиток прошлого! Строить Империю на костях невинных – значит расписаться в собственном бессилии и неспособности творить магию, не прибегая к жертвоприношениям. Можем ли мы после этого называться настоящими чародеями?”. И вот мы здесь.       Алесса посмотрела на процитировавшую её подругу и потупилась, рассматривая припорошённые дорожной пылью сандалии. Да, это была её речь. Да, она умоляла отца организовать ей выступление на заседании Магистериума, солгав ему, что хочет вынести на обсуждение вопрос о реформе образования в Круге Минратоса. Да, она сказала, что рабство – это плохо, и эти старые пердуны её высмеяли и посоветовали подрасти, прежде чем учить взрослых дядь и тёть, как им строить Империю. И да, теперь, когда отец скоропостижно скончался, и его кресло в Магистериуме освободилось, она плетётся по невольничьему рынку, к счастью для её гордости, довольно безлюдному в этот будний день, чтобы купить раба. А Викторию вообще никто не звал, она сама увязалась. – Я должна это сделать, – выдавила из себя Алесса и оторвала взгляд от сандалий, озираясь и стараясь не смотреть в глаза живому товару, выстроенному в ряды вдоль дороги, – если я не смогу убедить Сенат, что я настоящая тевинтерка, они с удовольствием проигнорируют последнюю волю папы, и на его место сядет в лучшем случае кто-нибудь из Круга, а в худшем – моя мать. – Они не могут тебя заменить, – возразила Виктория, – ты Старшая чародейка, ты имеешь право наследовать место в Сенате. – Только если не подрываю государственные устои. Если я не буду поддерживать политику партии, – принялась рассуждать Алесса, медленно двигаясь вдоль рядов, – меня объявят неблагонадёжной, и я вообще никакой государственный пост никогда занять не смогу. А если я буду упорствовать, от меня избавятся. – Значит, будешь мимикрировать. – Значит, буду мимикрировать. – Купишь раба и приведёшь в Магистериум на поводке? – Виктория остановилась напротив белобрысого эльфа, который бросил на неё затравленный взгляд из под неаккуратно отросших волос. Под ногтями у эльфа было так грязно, будто он руками сажал картошку. – Может, вот этого? Смотри какой милашка, – произнесла она на всеобщем. – Только сегодня привезли! Поздоровайся, – засуетился стоящий рядом торговец и толкнул эльфа в спину. – Он умный, но воспитания, как у всех остроухих, никакого.       Эльф буркнул что-то на неизвестном Алессе наречии и получил новый тычок в спину, от которого упал на колени. Торговец схватил его за волосы и ткнул лицом в сухую пыль. – Ещё и ругается, ты посмотри, – всплеснул он руками, – ну как, берёте? За сотню отдам, глаза б мои его не видели. – Ты же сказал, сегодня только завезли, – с подозрением напомнила Виктория. – Ну так я уже от него устать успел, – не растерялся торговец. – Да конечно, – фыркнула подруга и потянула не сводящую с эльфа глаз Алессу дальше, – себе оставь этого второсортного. – Почему второсортного? – спросила Алесса, с сожалением отведя взгляд. Эльф хоть и хорохорился, выглядел несчастным и замученным. Вот поэтому ей надо любой ценой пролезть в Магистериум. Чтобы никому не пришлось лежать лицом в грязи на рынке рабов. – Да он его тут уже небось год продать пытается. Раз никто не берёт, значит, второсортный.       Алесса в сортах рабов, к стыду своему, разбиралась. В первый раз она оказалась на невольничьем базаре, когда ей было всего восемь. Мать привела её сюда и сказала, что она может выбрать себе подарок на День рожденья. Рассказала, что раб должен быть молодым и здоровым, что нужно посмотреть ему на зубы, ведь по их состоянию можно определить возраст. Ещё она говорила, что раб должен быть послушным, чтобы не утруждать себя его воспитанием. Этот эльф, похоже, послушным не был, потому его и не брали. И Алесса его тоже покупать не собиралась, но не из-за непослушания, а потому что хорошо запомнила, что жалость – плохой советчик в подобных покупках. Тогда, на своё восьмилетие, она разрыдалась, увидев, как рабыню ударили по спине палкой. Мать потом пропесочила ей мозги за то, что Алесса опозорила их семью на людях, но она наотрез отказалась от живого подарка и в итоге не получила вообще ничего.       Естественно, у их семьи всё же были невольники. Они работали по дому, ухаживали за садом, за животными. Иногда мать покупала кого-то только потому, что ей приспичило заиметь новую игрушку в свою постель. Как только отца не стало, Алесса освободила всех его рабов и предложила желающим остаться работать за жалование. Мать об этом ещё не знала, потому что укатила отдыхать в их поместье у побережья, едва отец издал последний вздох. Даже на похороны не осталась. Лишь ехидно наказала Алессе перед отъездом не тянуть с замужеством, раз уж продолжение их древнего рода теперь зависит только от неё. Алессу же перспектива брака интересовала только потому, что удачное замужество тоже добавит ей очков при выборе нового члена верхней палаты Сената.       Неподалёку уже виднелся выход на противоположной стороне рынка, а она так никого и не выбрала. Лица и фигуры эльфов и людей, рабов и покупателей сливались в сплошное серое полотно, тусклое и безрадостное. Виктория рядом трещала без умолку, предлагая ей то один вариант, то другой, и тут взгляд Алессы упал на коленопреклонённого мужчину. Большинство рабов стояли, но не он. Он склонил голову и смотрел в землю, его руки были скованы за спиной, тогда как у остальных рабов были лишь ошейники. В оковах не было смысла. Кругом маги, отсюда не сбежать. Алесса подошла ближе, рассматривая растрёпанные тёмно-каштановые волосы, которые, даже грязные, на солнце отливали медью. Сквозь прорехи на одежде виднелись ссадины, царапины и кровоподтёк под рёбрами. Не сдался без боя. – Сколько? – спросила она у торговца, который лениво грыз какую-то щепку и расхваливать товар не торопился. Выносливые, сильные, молодые мужчины, как и юные, невинные девы, в рекламе не нуждаются. – Тысяча, – бросил он, совершенно равнодушно, а вот Виктория за спиной у подруги аж икнула от возмущения. – За что?! Что он за эти деньги делать будет? – Что захотите, – всё тем же безразличным тоном ответил торговец. – Даже если так – это всё равно слишком дорого. – Он храмовник. Настоящий.       Было очевидно, что он имеет в виду под словом “настоящий”. Не из Тевинтера. Храмовник Орлейской Андрастианской церкви, натасканный на убийство магов, вот почему у него руки в оковах. – Как тебя зовут? – спросила Алесса.       Храмовник медленно поднял голову. Его лицо поперёк пересекала царапина, глубокая на носу она сужалась на щеке и заканчивалась у уха. На подбородке и щеках курчавилась борода, такая же рыжеватая, как волосы. Сощуренные глаза были тёмно-зелёными, как море у берега, загрязнённое прибитыми волнами листьями ламинарии. Он не ответил на вопрос, лишь окинул Алессу изучающим взглядом. – Пойдём, – занервничала Виктория, – ну его. – Я его возьму.       Виктория ахнула, но Алесса уже приняла решение. Ей нужно купить хоть кого-то. И нужно с этим кем-то обращаться не как с человеком, а как с животным, ведь если она будет с ним сюсюкаться, ей не удастся убедить членов Магистериума, что она способна править Империей железной рукой вместе с ними. Храмовник – хороший выбор. Он убийца. Окажись они на его территории, он был бы к ней безжалостен, значит, и она сможет. – Я отправлю с вами слугу за деньгами, – тон торговца потеплел, – если вы конечно не носите такие суммы с собой. – Нет конечно. – Не желаете сразу его заклеймить? – Заклеймить? – мгновенно охрипшим голосом переспросила Алесса, тут же засомневавшись в собственной жестокости. – Не надо. Позже. – Ну смотрите. А то сбежит, ищи его потом. – Вы ведь могли выставить его на аукцион, – справедливо заметила Виктория, – за храмовника можно было и больше выручить. – Хлопотно, – ответил торговец, – нужно организовывать хорошую охрану, следить, чтобы он лириума нигде не раздобыл. Лучше не жадничать. Я рад, что теперь он ваша проблема.       Алесса приняла из его рук тяжёлую цепь, которая крепилась к ошейнику и захлёстывала наручники, не давая храмовнику поднять руки даже за спиной, и неуверенно дёрнула. Цепь звякнула, а храмовник сощурился ещё сильней и слегка повёл густой бровью. – Вставай, – твёрдо произнесла она и дёрнула цепь снова.       Храмовник медленно, нарочито нехотя, поднялся, и Алесса заметила, что он босой. – Где его обувь? – Капитан на корабле забрал. Премия к гонорару. – Дурдом, – буркнула Алесса и, дождавшись жуткого вида мордоворота, вызванного сопроводить её за кошельком, зашагала к выходу с рынка. Храмовник шёл позади, звеня цепями. Виктория поравнялась с подругой и шла рядом, постоянно оглядываясь. – Твоя мама будет в бешенстве, – произнесла она на всеобщем. – Моя мама всегда в бешенстве. – Ты бы сразу медведя в дом притащила! – рявкнула Виктория так, что даже мордоворот вздрогнул. – Это же дикое животное! – Медведь? – Храмовник! Ты представляешь, что будет, когда он с цепи сорвётся? – Зачем ему срываться? Домой придём – я её сниму. – Только этого не хватало! – взвыла подруга. – Позволишь ему по дому вот так просто шарахаться?! – Ну не в будке же мне его во дворе держать. – Не надо было его вообще покупать! – Что сделано, то сделано. Я думаю, товар обратно не принимается. – Не принимается, – подтвердил мордоворот.       Остаток пути они провели под вздохи Виктории, которая бесконечно сетовала на то, что Алесса в погоне за магистерским креслом себя совсем не бережёт. В гости она заходить не стала, отколовшись от их процессии по дороге и явно побежав трепаться всем о столь недальновидном приобретении. Алесса расплатилась с мордоворотом, получила расписку торговца и ключи от оков и осталась наедине со стоящим посреди гостинной храмовником. – Ты сказала, что снимешь цепи, – произнёс он так внезапно, что она вздрогнула и посмотрела ему в лицо, отведя взор от проглядывающего сквозь дырку в рубахе синяка. – Сначала скажи, как тебя зовут. – Ты первая. – Для тебя я госпожа, – разозлилась Алесса. Действительно, отличный выбор. Минуты не прошло, а он уже неимоверно раздражает её своей наглостью, так что ей будет легко обращаться с ним, как с рабом. – Я не стану так тебя называть. – Значит, ты будешь наказан, – сообщила Алесса, старательно копируя жёсткий тон своей матери.       Уголок губ храмовника дрогнул, будто он сдерживал улыбку, хотя, по мнению Алессы, ничего смешного она не сказала. – Обещаешь?       Да, он определённо над ней смеялся. Её первый собственный раб – и сразу никакого пиетета. Даже ему видно, что она тряпка мягкотелая, что уж говорить о Сенате. Нужно поставить его на место, чем быстрее, тем лучше. Показать, что она настроена серьёзно, и отбить у него всякую охоту смеяться. – Эвия! – крикнула она, подзывая служанку.       Хорошенькая белокурая эльфийка по имени Эвия была в числе тех, кто принял предложение Алессы остаться работать на её семью за жалование. На самом деле, лишь один отказался, предпочтя заняться торговлей, и Алесса без лишней скромности считала такую преданность своей заслугой. Не ради её матери же они остались. Эвия появилась на пороге гостиной и тихо ойкнула, прикрыв рот ладонью, увидев неожиданного гостя в рваных лохмотьях и цепях. Она подошла к Алессе, обогнув мужчину по обширной дуге. – Госпожа? – Его нужно привести в порядок, – указала Алесса на храмовника, переходя на тевин, – помыть, переодеть. – Накормить? – робко уточнила Эвия. – Нет, кормить пока не надо. – На нём… – эльфийка кивнула на пленника.       Ах да, цепи. Не будет же он мыться со скованными руками. И не будет же она просить Эвию его помыть. Алесса не знала, как у долийцев обстоят дела с разглядыванием обнажённой натуры до брака, но городские эльфы в этом вопросе были весьма консервативны.       Она зашла храмовнику за спину и вставила ключ в скважину, открывая перехватывающие широкие запястья наручники. Они с тяжёлым грохотом упали на пол. – Повернись.       Храмовник развернулся. На его губах был всё тот же раздражающий намёк на улыбку. Алесса успокоила себя тем, что скоро сотрёт с его лица всё веселье, и привстала на цыпочки, чтобы отстегнуть крепящуюся к ошейнику цепь. Как только цепь упала рядом с наручниками, на затылок Алессе легла рука, и храмовник, склонившись к её лицу, прошептал: – Как только я доберусь до лириума, я сломаю тебе шею.       В его глазах, оказавшихся прямо напротив её, не было ни гнева, ни страха. Выражение лица было абсолютно безмятежным и расслабленным. Он не угрожал ей, не предупреждал, не пытался напугать. Он констатировал факт. Она завела руку за голову, убрала его ладонь и отступила на шаг. – Ты можешь попытаться убить меня, – произнесла она, удовлетворённо отметив, что её голос не дрогнул, – может быть, тебе это даже удастся. Но ты не сможешь покинуть Империю. Скорее всего, ты даже не успеешь переступить порог этого дома. Тебя схватят и устроят показательную казнь, по сравнению с которой житие возлюбленной храмовниками Андрасте покажется детской сказкой на ночь.       Эвия переводила взгляд туда-сюда, не понимая, о чём они говорят, а храмовник и Алесса смотрели друг другу в глаза, будто пытаясь понять по взгляду, что у оппонента на уме кроме того, что он уже сказал. Наконец, храмовник осклабился и подцепил большим пальцем ошейник, оттягивая его. – Снимешь? – Чтобы ты сразу же попытался сбежать? – Тебя не проведёшь, – храмовник повернул голову к Эвии, – ну что, красавица, где у вас тут ванная?       Она растерянно посмотрела на свою госпожу, не поняв ни слова. – Он торопится помыться, – пояснила служанке Алесса, – неудивительно, учитывая, что от него несёт как из конюшни. Проводи его в ванную, найди одежду и приставь к выходу пару охранников. Эвия не говорит на всеобщем, – обратилась она уже к храмовнику, – учи тевин или общайся жестами. – Как сказать на тевине: “Принеси мне лириум?”. – Эвия, уведи его, прошу тебя.       Храмовник вышел из гостиной вслед за прошмыгнувшей в дверь эльфийкой, и Алесса опустилась на тахту, сдавив виски кончиками пальцев. Надо было послушать Викторию и не тащить в дом медведя. Но назад дороги нет, нужно показать медведю, кто здесь хозяйка зверинца. И она знает один способ.       Её отец всегда клеймил рабов сам. Если не принимать во внимание моральный аспект сего действа, Алесса не могла не согласиться, что это правильно. Если ты не способен своими руками поставить на вещь клеймо, то как ты можешь называться её хозяином?       Железная печать с упрощённым гербом их семьи – пламенем, заключённым в окружность, хранилась в родительской спальне. Хотя, её правильней было бы назвать отцовской спальней, ведь мать предпочитала свой пропахший сладкими духами будуар. Она говорила Алессе, что для благополучия брачного союза первые десять лет супругам стоит спать под разными одеялами, а все оставшиеся годы – по разным спальням. Со смерти отца прошло два месяца, и с тех пор Алесса ни разу не заходила в его комнату, лишь попросила слуг ничего там не трогать.       Комната встретила её темнотой. Плотно занавешенные шторы из тёмно-коричневого бархата не пропускали солнечный свет, который в Империи был вездесущ. Алесса любила жару, но отец предпочитал прохладу, утверждая, что у него в зное голова плохо работает. Зной его в конечном итоге и убил, спровоцировав очередной инсульт. Рядом в этот момент никого не было, и его не спасли.       Алесса прошла мимо книжного шкафа, набитого литературой магического толка, обошла кровать и присела перед прикроватной тумбой, поочерёдно открывая ящики, и стараясь не сильно вглядываться в то, что осталось после её отца, но взгляд постоянно цеплялся за всякие мелочи. Вот его серебряные запонки, которые она любила трогать, чувствуя пальцами прохладную гладкость. Вот записи исследований, над которыми он работал. Алесса часто помогала отцу, который был так увлечён исследованием Тени, что, бывало, неделями не покидал свой кабинет, проводя разнообразные ритуалы. Может быть, его убила и не жара вовсе, ведь каждая экспедиция в Тень, даже не в материальной форме – это огромное напряжение для организма, вот сосуды и не выдержали. А вот и печать.       Это был просто металлический круг. Алесса видела, как клеймят не только рабов, но и животных, и во втором случае, у инструмента мясника или кузнеца была ручка, чтобы он не обжёгся. У их семейной печати ручки не было, ведь потомки первых сомниари, представители древнего рода Саверрион пламени не боятся.       Она спустилась обратно в гостиную, держа в руке печать, которая почти полностью умещалась в её ладони. Такая маленькая, неприметная вещица, но сколько боли она приносит. Не только физической. Одно прикосновение – и судьба человека или эльфа изменится навсегда. Он больше не будет свободным, не сможет распоряжаться своей жизнью, не исполнит свои мечты, не будет ничего, кроме служения до самой смерти. Храмовник появился в гостиной почти сразу за ней, в сопровождении Эвии. Чистые, мягко вьющиеся волосы спускались ниже ушей, до подбородка, который теперь был гладко выбрит. Лёгкая туника до колен из светлой ткани облегала широкие плечи и грудь. Эвия посматривала на своего спутника исподтишка, так же, как и хозяйка, несколько смущённая таким преображением из грязного бродяги в привлекательного мужчину. Но Алессе некогда было на него засматриваться, нужно было определить свой статус в глазах раба как можно скорее. – Спасибо, Эвия. Можешь идти.       Служанка покинула комнату, а у Алессы тут же засосало под ложечкой. Если она это сделает, на хорошее отношение от храмовника можно не рассчитывать. Но нужно ли оно ей? Ей нужен раб. Послушный, заглядывающий ей в рот раб. Чтобы в Сенате увидели, что она может быть жёсткой, может быть безжалостной, может решать чужие судьбы недрогнувшей рукой. Она Алесса Саверрион, дочь своего отца, члена Магистериума. Она должна занять место, которое принадлежит ей по праву рождения. Если отец, её заботливый, любящий, баловавший её отец, мог быть жестоким, значит, и она сможет. – На колени.       Храмовник опустился на колени, не сводя с неё взгляд зелёных прищуренных глаз. Она зашла ему за спину и дёрнула рукав туники, обнажая исполосованное посветлевшими от времени, но всё ещё красноватыми шрамами плечо и правую лопатку. Храмовник почувствовал неладное и попытался встать на ноги, но Алесса надавила ему на плечо. – Встанешь – я тебя убью.       Печать в ладони от заклинания раскалилась докрасна почти мгновенно. Алесса жара не чувствовала, зато храмовник почувствовал магию и подался вперёд, собираясь оказать сопротивление, но Алесса схватила его за шею и, рванув на себя, приложила печать к его лопатке.       Запах жжёной плоти ударил ей в нос, но она продолжала держать печать ещё пару мгновений, пока шокированный храмовник раскрывал рот в беззвучном крике. Едва она убрала печать, он развернулся и вцепился рукой ей в шею, надавливая на артерию и сжимая сильными пальцами горло, чтобы прямо сейчас исполнить своё обещание. Он повалил Алессу на пол и навис сверху, протягивая к её горлу вторую руку, но она отбросила его волной магии в противоположную стену и, откашливаясь, поднялась на ноги. – Я не закончила, – прохрипела она, подходя к храмовнику, который от удара всем телом потерял ориентацию в пространстве и упирался локтем в пол, пытаясь встать. Алесса наступила ему на поясницу и начала читать новое заклинание. Свежий ожог на теле мужчины засветился, по линиям герба побежали алые всполохи, храмовник закричал от боли, роняя на пол слюну, которая текла по его подбородку. – Это отслеживающее заклинание, – сообщила Алесса, закончив и опустившись на колени перед лежащим лицом в пол храмовником, – что-то вроде тех, что вы у себя в Церкви используете, чтобы создавать филактерии. Только мне филактерия не нужна.       Он приподнял голову, и Алесса встретилась с его помутившимся от боли взглядом, в котором плескалось столько ненависти, что, будь он магом, он бы только на силе своей ярости смог бы спалить половину Империи. Плевать. Она не обязана ему нравиться. – Если ты не будешь послушным мальчиком, – произнесла она, хватаясь за ошейник, – я использую твоё клеймо, чтобы снова сделать тебе очень больно. Если для тебя это окажется не слишком доходчивым, я поставлю тебе ещё одно клеймо. И ещё, и ещё, пока твоя кожа не превратится в один сплошной шрам. Не искушай судьбу. Я спрашиваю в последний раз, как тебя зовут?       Храмовник стиснул зубы, играя желваками и глядя ей в глаза. Мышцы на плечах и спине напряжённо бугрились то ли от ярости, то ли от боли. Он сглотнул и глухо произнёс: – Лиам.